Александра Давид-Ниэль
Тайные учения Тибета

Мистики и маги Тибета

Предисловие

   Для очень многих жителей Западного полушария Тибет окутан атмосферой таинственности. Страну снегов принято считать родиной неведомого, фантастического, невероятного.
   Какие только сверхчеловеческие способности не приписывают ламам, магам, колдунам, некромантам и оккультистам всех мастей, населяющим высокие плоскогорья, так великолепно изолированные от остального мира природой и собственной волей их обитателей! Самые странные легенды о Тибете принимают за бесспорные истины. Кажется, будто в этой стране растения, животные и люди могут произвольно не подчиняться законам физики, химии, физиологии и даже простого здравого смысла.
   Вполне естественно поэтому, что ученые, привыкшие к суровой точности экспериментального метода, придают подобным сведениям не больше значения, чем забавным чудесам из волшебных сказок. Таким же было и мое к ним отношение, пока, благодаря счастливой случайности, я не познакомился с госпожой Давид-Ниэль.
   Знаменитая мужественная путешественница по Тибету обладает удачным сочетанием всех физических, моральных и умственных качеств, какие только можно пожелать изыскателю при проведении определенного рода исследований. Считаю своим долгом отметить это, хотя и рискую задеть скромность госпожи Давид-Ниэль.
   Госпожа Давид-Ниэль пишет и читает, свободно разговаривает на всех тибетских наречиях. Она прожила в Тибете и смежных с ним странах четырнадцать лет подряд и исповедует буддизм, что помогло ей завоевать доверие самых выдающихся ламаистов.
   Приемный сын госпожи Давид-Ниэль – настоящий тибетский лама. Она сама прошла духовную тренировку и подвергалась всем описанным в ее книге испытаниям.
   Одним словом, госпожа Давид-Ниэль, по собственному ее признанию, превратилась в настоящую азиатку. Ее принимали за тибетку все туземцы. Последнее обстоятельство оказалось особенно важным для работы в области, до тех пор еще бывшей недоступной для европейских ученых.
   Эта азиатка, эта совершенная тибетка оставалась тем не менее европейской женщиной, ученицей Декарта и Клода Бернара. Она разделяла философский скептицизм первого, скептицизм, представляющий, по мнению второго – ее учителя Клода Бернара, – основу всякого научного исследования.
   На одной из конференций, проведенных ею по моей просьбе на моей кафедре (бывшей кафедре моего и ее учителя Клода Бернара), госпожа Давид-Ниэль сказала: «Все имеющее в какой-то мере отношение к явлениям психики – к духовной деятельности человека вообще – следует изучать таким же образом, как и всякую другую научную дисциплину. Здесь нет никаких чудес, ничего сверхъестественного, что могло бы порождать и питать суеверие. Наблюдения подтверждают: систематическая, научно поставленная тренировка психики обычно приводит к определенным результатам, заранее намеченным. Именно поэтому все собираемые при такой тренировке сведения представляют собой достойные внимания ценные материалы даже в том случае, когда упражнения проводятся эмпирически и основаны на теориях, с которыми мы не всегда можем согласиться».
   В этих словах выражен истинный научный детерминизм, одинаково далекий как от огульного отрицания, так и от слепого легковерия.
   Наблюдения госпожи Давид-Ниэль в равной степени интересны для ориенталистов, психологов и физиологов.
   Д-р Д’Арсонваль, член Французской академии наук и Академии медицины, профессор Коллеж де Франс, президент Института общей психологии

Предисловие автора

   Непосредственно после появления в печати моего «Путешествия одной парижанки в Лхасу» очень многие – как в посвященных этой книге статьях, так и лично – интересовались, что заставило меня жить среди лам, и выражали желание получить сведения об учениях и обычаях мистиков и оккультистов Тибета.
   Постараюсь удовлетворить любознательность читателей. Однако из-за небольшого объема настоящей работы задача эта представляет некоторые трудности.
   Отвечая на два различных по существу вопроса, я сперва рассказала об обстоятельствах, сблизивших меня с религиозным миром ламаистов, и об окружающем этот мир сословии колдунов всевозможных категорий.
   Затем я постаралась систематизировать некоторые ярко выраженные особенности тибетских оккультных и мистических теорий и методов духовной тренировки тибетцев.
   Каждый раз, когда в связи с этим из очень богатого запаса моих воспоминаний всплывал какой-нибудь факт, я относила его на соответствующее ему в рассказе место. Таким образом, здесь не может быть и речи о путевом дневнике: его форма изложения совсем не соответствует моей теме. Иногда в процессе исследования, благодаря специфике, возможность расширить и дополнить то или иное наблюдение представлялась мне несколько месяцев или даже несколько лет спустя. Но только сумма сведений, полученных в разных местах и в разное время, может дать правильное понятие о трактуемом здесь предмете.
   Впрочем, я собираюсь в дальнейшем рассмотреть вопросы мистицизма и философии тибетцев в работе более специальной, чем предлагаемая книга.
   Как общее правило, тибетские имена в этой книге, как и в «Путешествии одной парижанки в Лхасу», только транскрибируются фонетически.

Глава I

   Гималаи – преддверие Тибета. – Первое знакомство с ламаизмом и его последователями. – Беседа с Далай-ламой. – Смерть и посмертное бытие в верованиях тибетцев. – Скитания и злоключения умерших. – Колдуны за работой. – Как один великий, но невежественный лама перевоплотился в ослика, несмотря на самопожертвование праведника, пытавшегося предоставить ему возможность человеческого воплощения. – Первое знакомство с Тибетом. – Визит к ламе-созерцателю. – Я покидаю Гималаи.
 
   – Итак, решено. Я оставляю вам Давасандупа в качестве переводчика. Он поедет с вами.
   Неужели я разговариваю с человеком? Это крошечное желтовато-смуглое существо в одеянии из оранжевой парчи с бриллиантовой звездой, сверкающей в головном уборе, – не дух ли он, спустившийся с ближних гор?
   Говорят, что этот человек – воплотившийся лама и наследный принц одного гималайского трона. Но сейчас он кажется мне призрачным видением.
   Должно быть, сию минуту он исчезнет, как мираж, вместе со своей пестрой свитой и парадным конем в попоне из ярко-желтого сукна. Принц – часть сказочного мира, в котором я теперь живу – или, по крайней мере, мне кажется, что живу – вот уже пятнадцать дней. Я вижу все это во сне и через мгновение проснусь у себя в постели, в стране, где не обитают духи, воплотившиеся ламы в сияющих одеждах, где мужчины носят прозаические пиджаки и волосы нормальной длины и не драпируются в ткани цвета солнца.
   Я вздрагиваю от внезапного грохота литавр. Гобои затягивают заунывную мелодию. Горный дух садится верхом на своего нетерпеливого скакуна. Вельможи и слуги свиты взлетают в седла.
   – Я вас жду, – повторяет светлейший лама, благосклонно улыбаясь.
   Я слышу свой голос со стороны, будто кто-то другой говорит, обещая ламе приехать в его столицу через день, и удивительная кавалькада удаляется, предшествуемая музыкантами.
   Когда последние звуки жалобного напева замирают вдали, странное очарование, сковывавшее мои члены, рассеивается. Все это было наяву. Я нахожусь в Калимпонге в Гималаях, а рядом со мной стоит толмач, любезно предоставленный в мое распоряжение со дня моего приезда.
   Как я здесь очутилась? Я говорила уже об этом в другой моей книге, «Путешествие одной парижанки в Лхасу». В то время соображения политического характера заставили Далай-ламу искать убежища на территории, находящейся под английским протекторатом. Я рассудила, что его пребывание на границе Индии – единственная для меня возможность видеть его и собрать материалы о разновидности буддизма, превалирующей в Тибете.
   Очень немногим иностранцам удавалось получить аудиенцию у государя-монаха, пребывающего в неприступной твердыне своего святого города в Стране снегов. Далай-лама не сделался доступным даже в изгнании. До моего посещения он упорно отказывался принимать женщин нетибетского происхождения. Я была первой и – имею веские основания предполагать – последней чужеземкой, для которой он соблаговолил сделать исключение.
   Уезжая из Дарджилинга весенним свежим утром, когда розовые тучки еще окутывали сумеречные горы, могла ли я предвидеть, какие необычные последствия будет иметь эта поездка? Я предвкушала только кратковременную прогулку и интересное свидание, но на самом деле для меня начался целый ряд странствий, и им суждено было продлить мое пребывание в Азии больше чем на десять лет.
   В воспоминаниях о начале моего долгого пути Далай-лама является гостеприимным хозяином: завидя у стен своего жилища путника, он спешит указать ему, где находится вход в его владения.
   Вход этот был указан мне тремя словами: «учитесь тибетскому языку».
   Если верить подданным Далай-ламы, называющим его всеведущим «Тхамсчед мкоенпа», то владыка Тибета, давая мне этот совет, заранее знал, что повлечет за собой его исполнение. Он сам открывал мне путь не только к Лхасе, своему престольному граду, – что не имело бы особого значения, – но еще к менее доступным неведомым учителям, мистикам и магам, имевшим надежный приют в его сказочной стране.
   В Калимпонге владетельный лама остановился в поместительном доме, принадлежавшем министру раджи Бутана. Чтобы придать резиденции ламы бо́льшую величественность, от самой дороги к дому проложили подобие аллеи из двух рядов высоких бамбуковых шестов с флагами, т. е. «конями воздуха», в окружении магических знаков. На каждом полотнище было запечатлено речение: «Национальный тибетский флаг» – золотой лев на малиновом фоне в то время, мне кажется, еще не существовал.
   Свита монарха в изгнании была многочисленной, а слуг насчитывалось более сотни. Весь этот люд обычно предавался в тиши сладостному ничегонеделанию, оживляемому неумолчной болтовней. Спокойствие царило вокруг жилища Великого ламы. Но в праздничные или приемные дни со всех сторон вдруг появлялась хлопотливая и шумная толпа царедворцев и слуг. Они теснились в дверях, высовывались из всех окон, растекались по окрестностям, – суетясь, волнуясь, крича, и часто так мало отличались друг от друга в своих засаленных одеждах, что чужеземцы легко делали досадные промахи и попадали в неловкое положение.
   Благопристойность, церемониал и пышное великолепие Поталы давно миновали. Те, кому довелось видеть придорожный лагерь, где владыка Тибета пережидал, пока его подданные отвоевывали ему трон, не могут иметь ни малейшего представления о настоящем дворе Великого ламы в Лхасе.
   Британские экспедиционные войска, силой проникнув на запретную территорию и нагло разгуливая по столице Тибета наперекор заклинаниям и чарам самых страшных его колдунов, вероятно, заставили в конце концов Далай-ламу понять, что сила на стороне этих чужеземных варваров. Разнообразные изобретения, какие он в дальнейшем имел возможность видеть во время путешествия по Индии, по-видимому, убедили его также в умении этих варваров подчинять себе и видоизменять природу. Но, как бы там ни было, его уверенность в умственной неполноценности белых оставалась непобедимой, и в этом он всецело разделял мнение, общее для всех азиатов – от Цейлона до северных пределов Монголии.
   Жительница Запада, познавшая тонкости буддийского учения, была для него непостижимым явлением. Если бы я вдруг испарилась во время беседы с ним, он нисколько не удивился бы. Наоборот, именно вещественность моей особы его и поражала.
   Наконец Далай-ламе пришлось поверить очевидному. Тогда он спросил о моем учителе: у меня, конечно, есть учитель, и он может быть только азиатом. Далай-лама низвергнулся с облаков на землю, услышав, что тибетский текст одной из наиболее почитаемых ламами буддийских книг был переведен на французский язык еще до моего рождения (перевод Э. Фуко, профессора Коллеж де Франс).
   Ему было трудно допустить подобный факт, и поэтому он старался преуменьшить его значение. Если, – сказал он, – какие-нибудь иностранцы действительно изучили наш язык и читали наши священные книги, то все равно смысла их они понять не могли.
   Слова ламы доставили мне удобный случай обратиться к нему с просьбой. Я поспешила им воспользоваться:
   – Именно потому, что – как я подозреваю – некоторые религиозные доктрины были истолкованы неправильно, я и прошу вас просветить меня.
   Далай-лама отнесся к моей просьбе благосклонно. Он не только ответил устно на предложенные мною вопросы, но несколько позже передал мне записку, где развивал некоторые из своих разъяснений.
   Князь Сиккима и его свита скрылись из виду, и мне ничего другого не оставалось, как сдержать свое обещание и готовиться к поездке в Гангток. Между тем меня преследовало другое желание.
   Накануне мне пришлось присутствовать на церемонии благословения Далай-ламой паломников. Это зрелище не имеет ничего общего с церемонией папского благословения в Риме. Папа благословляет всю толпу верующих одним своим жестом, но более требовательные тибетцы желают получить благословение каждый в отдельности. У ламаистов существует три вида благословения в зависимости от степени уважения ламы к благословляемому: возложение обеих рук на голову паломника – самый уважительный прием; прикосновение к его голове одной рукой считается менее учтивым, причем здесь тоже имеются оттенки: например, можно дотронуться одним или двумя пальцами; наконец, на последнем месте стоит благословение опахалом, когда распределяющий благодать лама касается головы верующего чем-то вроде метелочки, состоящей из палочки с привязанными к ней разноцветными шелковыми лентами.
   Легко заметить, что при всех способах благословения между ламой и благословляемым всегда осуществляется непосредственный или косвенный контакт. Почему так необходим этот контакт? У ламаистов благословлять – значит не призывать милость Божию на людей или вещи, но сообщать им исходящую от благословляющего ламы живительную силу.
   Толпы народа, собравшиеся в Калимпонге, чтобы коснуться лент ритуальной метелочки в руке Далай-ламы, дали мне некоторые представления о его авторитете среди верующих.
   Шествие продолжалось уже несколько часов, и я заметила, что вереница паломников состояла не из одних только туземцев-ламаистов: в толпе было много непальцев и бенгальцев, принадлежащих к индуистским сектам. Многие из присутствующих на церемонии в качестве зрителей внезапно под действием какого-то оккультного влечения стремительно присоединялись к веренице богомольцев.
   Пока я любовалась этим зрелищем, мне вдруг попался на глаза человек, сидевший немного в стороне на земле. Его всклокоченная шевелюра была закручена в виде тюрбана, как у некоторых факиров в Индии. Однако черты лица незнакомца ничем не напоминали индуса. Тело его покрывали засаленные лохмотья ламаистского монашеского одеяния.
   Оборванец положил свою котомку возле себя на земле и смотрел на толпу с насмешливым и злорадным выражением.
   Я указала на него Давасандупу, спросив, не знает ли он, что это за гималайский Диоген.
   – Должно быть, он странствующий налджорпа* [1] – ответил Давасандуп, но, видя, что ответ его меня не удовлетворил, мой любезный толмач отправился поговорить с бродягой.
   Когда Давасандуп вернулся, он был очень серьезен. Это лама «бутани» (уроженец Бутана), – сказал он, – отшельник. Он живет в разных местах: то в пещере, то в заброшенных домах, то под деревьями в лесу. Теперь он остановился здесь на несколько дней; его приютили в небольшом монастыре по соседству.
   Об этом бродяге я думала и после отъезда князя и его всадников. У меня было еще время. Почему бы не пойти в гомпа (монастырь), где он остановился? Может быть, я его там встречу. Почему у него был такой вид, будто он издевался над Великим ламой и его прихожанами? Интересно было бы это узнать.
   Я сообщила о своем желании Давасандупу, и он вызвался сопровождать меня.
   Мы отправились верхом и очень скоро добрались до монастыря, оказавшегося просто большим деревенским домом.
   В лха-кханге (помещение, где хранят изваяния богов) налджорпа восседал на подушке перед низеньким столиком и заканчивал трапезу. Служка храма принес еще подушек для нас и предложил нам чаю.
   Теперь нужно было завязать беседу со странствующим отшельником, не подававшим для этого ни малейшего повода: в ответ на наши учтивые приветствия он только издал подобие хрюканья своим набитым рисом ртом.
   Я размышляла, с чего бы начать, когда удивительный святой вдруг захохотал и произнес несколько слов. Давасандуп сконфузился.
   – Что он говорит?
   – Простите, – отвечал толмач, – речь этих налджорпа иногда бывает неучтивой… Я не уверен, следует ли мне переводить…
   – Прошу вас. Я нахожусь здесь, чтобы наблюдать все и особенно то, что по какой-либо причине кажется необычным, – возразила я.
   – Тогда извините, – и Давасандуп перевел: «Чего нужно здесь этой идиотке?»
   Невежливая форма вопроса не очень меня удивила. Некоторые саньяси (аскеты) в Индии тоже намеренно оскорбляют заговаривающих с ними любопытных.
   – Отвечайте ему, – сказала я Давасандупу, – мы пришли спросить, почему он насмехался над паломниками, подходившими под благословение Далай-ламы.
   – …Преисполнены сознания собственной значительности и важности своих дел, – промямлил налджорпа сквозь зубы – …паразиты, кишащие в дерьме.
   Интервью становилось оживленным.
   – А вы-то, вы-то сами не погрязли в нечистотах?
   Он громко захохотал.
   – Тот, кто старается их обойти, увязнет в них еще глубже. Нет, я не валяюсь в грязи, как боров. Я ее перевариваю и превращаю в золотой песок, в прозрачный ручеек. Делать звезды из собачьего кала – вот настоящее созидание!
   Мой собеседник положительно имел склонность к сравнениям из скатологии (жанр литературы или шутки, имеющие отношение к экскрементам, главным образом человеческим). Он, по-видимому, полагал, что таким языком и должен разговаривать сверхчеловек с простыми смертными.
   – В конце концов, – сказала я, – разве набожные миряне не поступают разумно, пользуясь пребыванием здесь Великого ламы, чтобы испросить его благословения? Они простые добрые люди, их ум не может возвыситься до понимания высоких истин…
   Налджорпа прервал мою речь:
   – Для того чтобы благословение было действенным, – сказал он, – дающий его должен обладать для передачи его другим магической силой. Эту силу можно использовать различными путями. Если обожаемый покровитель (Далай-лама) владеет ею, то почему он нуждается в солдатах для победы над китайцами или другими врагами? Разве он не может сам изгнать из Тибета всех неугодных ему и окружить страну невидимой непреодолимой преградой?
   «Гуру, рожденный в цветке лотоса» (Падмасамбхава) имел эту силу, и благословение его всегда исходит на молящегося ему, хотя теперь он и живет в далекой стране Ракшасов[2].
   Смиренный последователь производил впечатление помешанного, и, прежде всего, не казался страдающим чрезмерным смирением. Его многозначительное «но все же…» сопровождалось взглядом, очень красноречиво заканчивающим оборванную фразу.
   Моему спутнику было, по-видимому, не по себе. Он благоговел перед Далай-ламой и не любил, когда о нем отзывались неуважительно. С другой стороны, человек, умеющий мастерить звезды из собачьего кала, внушал ему суеверный ужас.
   Мы собирались уже удалиться, но, узнав от служки храма, что на следующий день налджорпа покидает монастырь и снова отправляется странствовать, я вручила Давасандупу для ламы несколько рупий на покупку дорожных припасов.
   Ламе подарок не понравился. Он отказался, говоря, что провизии у него больше, чем он в состоянии нести.
   Давасандуп счел за должное настаивать и направился к столу с намерением положить деньги возле ламы. Но не тут-то было: не успел он сделать и трех шагов, как зашатался, отлетел назад, будто от сильного толчка, и ударился спиной о стену. При этом он вскрикнул и схватился рукой за живот под ложечкой.
   Налджорпа поднялся и пошел из комнаты, злорадно посмеиваясь.
   – Меня отбросил назад чудовищный удар кулаком в живот, – сказал мне Давасандуп. – Лама разгневан, как его теперь умилостивить?
   – Уйдем отсюда, – ответила я. – Лама тут ни при чем. Ваше недомогание может быть вызвано каким-нибудь нарушением сердечной деятельности. Вам нужно будет посоветоваться с врачом.
   Бледный и удрученный толмач ничего не ответил, и как я ни старалась его развлечь на обратном пути, мне так и не удалось рассеять его страхи.
   На следующий день мы (Давасандуп и я) отправились в Гангток.
   Вьючная тропа, по которой мы ехали, ведет в глубь Гималаев, в святую землю индусских преданий, заселивших ее мудрецами, чудотворцами-факирами и божествами. Летние горные станции, построенные кое-где вдоль дороги иностранцами, еще не успели заметно изменить ландшафт. За несколько километров от больших границ со звуками джаза отелей девственный лес снова вступает в свои права. Море блуждающих туманов затопило лес, и призрачная армия деревьев в длинных мантиях мертвенно-зеленоватого мха наплывает на путников, наводя на них жуть зловещими движениями. От буйных зарослей джунглей в долинах до одетых вечными снегами вершин – вся страна погружена в атмосферу неизъяснимой тревожной тайны.
   Духовный мир так называемого буддийского населения в Гималаях вполне созвучен окружающей природе. Здесь безраздельно царит вера в чародейство и даже в самых незначительных селениях имеются свои медиумы обоих полов – Бон-по, Пао, Бунтинг и Яба, передающие живым вести от богов и покойников.
   Я остановилась на ночлег в Панкпонге и на следующий день добралась до Гангтока. За несколько километров от селения – столицы – нас захватила страшная буря с градом, налетевшая среди сияющего дня совершенно внезапно. Тибетцы считают метеорологические явления делом рук своих колдунов или демонов. Буря с градом – одно из излюбленных средств нападения. Демоны пользуются ею, чтобы задерживать в пути идущих в святые места паломников, а ламы-чудотворцы – для охраны подступов к местам своего уединения от докучливых посетителей и нежелательных кандидатов в ученики.
   Через несколько недель по приезде суеверный Давасандуп признался мне, что советовался с ясновидящим – мопа – по поводу сопровождавшего наш приезд странного урагана.
   Прорицатель вещал: местные божества и святые ламы не настроены ко мне враждебно, но, тем не менее, мне придется затратить много усилий, чтобы остаться в Стране религии (перифраз, обозначающий Тибет).
   Совпадение или ясновидение, но мопа был прав. Его предсказание сбылось.
   Наследный принц Сиккима, С. А. Сидкеонг Намгиал, был настоящим ламой, настоятелем одного из монастырей секты кагьюд-карма и, сверх всего, тулку (лама высшей духовной категории; европейцы называют их «живыми буддами»). Его почитали воплощением ламы, блаженной памяти собственного его дядюшки.
   По обычаю, еще совсем ребенком он принял монашеский сан в монастыре, где был настоятелем со дня своего рождения и где провел свои юные годы.
   Так как британские власти, отдав Сидкеонгу предпочтение перед старшим братом, избрали его возможным преемником отца – махараджи, английский резидент извлек его из монастыря и поручил попечению одного англизированного индуса, приставив последнего к нему в качестве опекуна и наставника. Краткое пребывание в Оксфордском университете и кругосветное путешествие в сопровождении специально командированного джентльмена дипломатической службы завершили его несколько пестрое образование.
   Сидкеонг в совершенстве знал английский и много хуже свой родной язык – тибетский. Он бегло говорил на хиндустани и немного по-китайски. Вилла принца, построенная по его приказанию в садах отцовского дворца, походила на красивый загородный дом, примыкающий к тибетскому храму. Внутреннее убранство жилища соответствовало его внешнему виду: обстановка в английском стиле на первом этаже, тибетская молельня и приемная – на втором.
   Молодой государь обладал широким умом. Он сразу заинтересовался моими исследованиями и сделал все от него зависящее, чтобы облегчить мне мою задачу.
   Первое время жизни в Сиккиме я посвятила посещению монастырей, разбросанных среди лесов. Меня восхищало их почти всегда живописное расположение на горных отрогах. Простые сельские строения – мне нравилось воображать их обитателей мыслителями, презирающими мирские блага и суетную борьбу и проводящими свои дни в тишине и глубоком созерцании.
   Действительность не соответствовала моей фантазии. Сиккимские монахи чаще всего – простые неграмотные крестьяне. Они не испытывают ни малейшего стремления к просвещению, даже в буддизме, который – как мне кажется – они исповедуют. Впрочем, у них для этого нет времени. Монастыри их бедны, лишены доходов, у них нет богатых покровителей. Таким образом, трапа (монахи младшей категории духовенства), не имея возможности рассчитывать на регулярные субсидии или пожертвования, вынуждены в поте лица добывать хлеб насущный.