К счастью, господские дома в Канаде строились тогда с учетом необходимой обороны, а потому даже сейчас не все еще было потеряно для Амори и монаха. С верхнего этажа, со стороны реки, спускалась на землю висячая деревянная лестница, которую можно было втащить наверх в случае опасности. Де Катина кинулся к ней, за ним монах. Лестницы не было.
   Сердце молодого человека замерло. Куда бежать. Лодка испорчена… Между ним и лесом — ограда, да и та в руках ирокезов. Их бешеные крики звенели у него в ушах. Они еще не видели его, но скоро должны были заметить. Внезапно в окружавшей его темноте сверху раздался чей-то голос.
   — Давай мне твое ружье, парень, — произнес этот голос. — Я вижу внизу у стены тень каких-то язычников.
   — Это я. Это я, Амос! — крикнул де Катина. — Спускайте скорее лестницу, не то я погиб.
   — Осторожнее. Это может быть хитрость, — послышался голос дю Лю.
   — Нет, нет. Ручаюсь вам, — ответил Амос, и через минуту лестница была спущена. Де Катина и монах живо полезли по ней вверх и едва успели добраться до последних ступеней, как из входной двери замка выбежала толпа индейских воинов и с криком бросилась по берегу реки в их сторону. Сверху раздалось два выстрела и что-то шлепнулось в воду, словно лосось, — в следующее же мгновение оба француза были среди своих товарищей, а лестница втянутой наверх.
   В последнем убежище осталась только горсточка защитников. Всего девять человек: владелец «Св. Марии», дю Лю, два американца, монах, де Катина, дворецкий Терье и два крестьянина. Израненные, измученные, почерневшие от пороха, эти люди были полны безумной отваги, ибо знали, что в случае сдачи им грозит ужасная смерть. Каменная лестница вела прямо из кухни в столовую и оканчивалась дверью, заложенной теперь до половины двумя матрацами. Хриплые перешептыванья и щелканья взводимых курков указывали, что ирокезы готовятся к нападению.
   — Поставьте фонарь у двери, — посоветовал дю Лю, — так, чтобы свет падал на лестницу. Здесь мало места, стрелять можно только троим, но остальные могут заряжать и передавать ружья. Господин Грин и ты, Жан Дюваль, станьте рядом со мной. Если ранят одного из нас, пусть заменит кто-нибудь другой сзади. Ну, готовьтесь. Они идут.
   Снизу раздался резкий свист, и в одно мгновение лестница заполнилась краснокожими, стремительно бегущими вверх. Паф! Паф! Паф! — грянули три ружья и затем снова: паф! паф! паф! В низкой комнате стало так темно от дыма, что с трудом можно было различить руки, нетерпеливо ожидавшие мушкеты. Ни один из ирокезов не добрался до двери, и на лестнице смолк шум их шагов. Только сердитое рычание, да по временам стон доносились снизу. Стрелки остались целы, но прекратили стрелять, ожидая, пока рассеется дым.
   Когда же он рассеялся, защитники увидели, как смертоубийствен был их прицел на столь близком расстоянии. Сделано было только девять выстрелов, а на каменных ступенях лестницы валялось семь трупов. Пять из них лежали неподвижно, а двое пытались сползти вниз, к товарищам. Дю Лю и Жан Дюваль подняли мушкеты, и раненые индейцы успокоились навеки.
   — Клянусь св. Анной, — произнес старый пионер, забивая в ствол новую пулю, — если они и добудут наши скальпы, то дорогою ценой. Не менее сотни скво завоют в селениях негодяев, узнав о наших сегодняшних подвигах.
   — Да, они не забудут приема в «Св. Марии», — гордо прибавил старик де ла Ну. — Я снова должен выразить вам, мой дорогой де Катина, свое глубочайшее сожаление, что вам и вашей супруге пришлось подвергнуться стольким неприятностям. Ведь вы были так добры и любезны, навестив меня. Надеюсь, теперь она и прочие женщины уже в безопасности под защитой форта.
   — Дай бог! О, у меня не будет ни минуты покоя до тех пор, пока я не увижу ее снова.
   — Если женщины добрались благополучно, мы можем ждать подкрепления к утру; только бы продержаться до этого срока. Комендант Шамблине не таков, чтобы покинуть товарища в нужде!
   На одном конце стола с предыдущего утра остались карты; взятки нетронутыми лежали одна на другой. Но тут же было нечто более интересное — завтрак также остался неубранным, а бойцы сражались почти сутки, едва успев перекусить. Даже лицом к лицу со смертью природа заявляет свои права, и голодные люди с жадностью набросились на хлеб, ветчину и холодную дикую утку. На буфете стояло несколько бутылок вина, с них сбили пробки, опрокинув содержимое в пересохшую гортань. Однако все время трое часовых, сменяясь по очереди, стояли у двери, чтобы вторично не быть захваченными врасплох. Снизу доносились вопли и визг дикарей, словно все волки леса собрались там, но на лестнице никто не показывался. Только по-прежнему валялись семь бездыханных тел.
   — Они не полезут больше, — уверенно заявил дю Лю. — Полученный урок слишком жесток.
   — Но они подожгут дом.
   — Трудновато им будет проделать эту штуку, — сказал дворецкий. — Дом весь из камня — и стены, и лестница — только несколько деревянных балок. Он не то что дома крестьян.
   — Тс! — крикнул Амос Грин, подымая руку. Крики прекратились; слышались тяжелые удары молота о дерево.
   — Что бы это могло означать?
   — Без сомнения, какая-нибудь новая чертовщина.
   — К сожалению, должен констатировать, господа, — заметил старый вельможа все с той же свойственной ему придворной учтивостью, — по-моему, они взяли пример с нашего молодого друга и выбивают днища у пороховых бочек в погребе.
   Но дю Лю отрицательно покачал головой.
   — Краснокожий не станет терять порох попусту, — возразил он. — Это слишком драгоценная для них добыча. А? Прислушайтесь.
   Завывание и визг возобновились с новой силой, в резких звуках появилось что-то еще более дикое, безумное, перемешиваясь с обрывками песен и взрывами хохота.
   — Ах, они вскрыли бочки с водкой! — вскрикнул дю Лю.
   Как раз в это время послышался новый взрыв воплей, прорезанный жалобной мольбой о пощаде. Оставшиеся в живых с ужасом переглянулись. Снизу поднялся тяжелый запах горящего тела, а душераздирающий голос по-прежнему взывал и молил. Потом отчаянный вопль медленно стал замирать и наконец умолк навеки.
   — Кто это был? — содрогался де Катина. Кровь замерла у него в жилах.
   — Я полагаю, Жан Корбейль.
   — Земные страдания этого человека окончены. Хорошо бы и нам также упокоиться. Ах! Стреляйте в него. Стреляйте!
   На площадку внизу лестницы внезапно вбежал какой-то человек, вытягивая руку, как будто собираясь что-то бросить. То был Фламандский Метис. Амос Грин навел на индейца дуло своего мушкета, но тот бросился назад так же стремительно, как и появился. Что-то влетело в комнату и покатилось по полу.
   — Нагнитесь, нагнитесь! Это бомба! — крикнул де Катина.
   Но брошенный предмет лежал у ноги дю Лю, и теперь он мог хорошо разглядеть его. Схватив со стола скатерть, де Катина прикрыл страшный подарок.
   — Это не бомба, — спокойно проговорил он. — А замучен действительно Жан Корбейль.
   В продолжение четырех часов из кладовой неслись звуки песен, плясок и разгула; воздух весь пропитался запахом водки. По временам дикари ссорились и дрались; казалось, они совсем забыли об осажденных; но последние скоро убедились в беспрерывной за ними слежке. Дворецкий Терье был убит наповал пулей из-за частокола, когда проходил мимо бойницы, а Амос Грин и де ла Ну едва избегли этой же участи. Тогда поспешно забаррикадировали все окна, кроме одного, выходившего на реку. С этой стороны было безопасно, а так как на востоке забрезжила заря, то у окна постоянно стоял кто-нибудь из осажденных, напряженно смотря вдоль реки в ожидании желанной помощи.
   Мало-помалу становилось светлее; сначала узкая полоска жемчужного цвета порозовела, стала шире, длиннее и наконец загорелась алым светом по всему небу, окрашивая края бегущих облаков. Над лесами стлался тонкий сероватый пар, сквозь который вырисовывались верхушки больших дубов, словно острова из моря тумана. По мере того как светало, туман разрывался на маленькие клочья, становившиеся тоньше и постепенно таявшие. Наконец над лесом на востоке появилось огненное светило, и лучи его засверкали на пурпуре и позолоте увядших листьев, на яркой синеве шири реки, исчезавшей к северу. Теперь у окна дежурил де Катина. Вдруг к северу на реке ему бросилось в глаза какое-то темное пятно.
   — Сверху плывет челнок! — крикнул он.
   В одно мгновение все бросились к окну; но дю Лю кинулся за ними и сердито стал толкать обратно к двери.
   — Вы что? Хотите, что ли, умереть раньше предначертанного срока! — крикнул он.
   — Да, да, — бормотал капитан, если не поняв слова, то разгадав жест дю Лю. — Надо оставить вахту на палубе. Амос, стань-ка рядом со мной и будем готовы на случай, если неверным взбредет в башку показаться на лестнице.
   Американец и старый пионер остались у баррикады; остальные пытались разглядеть приближавшуюся лодку. Внезапно из груди оставшегося в живых крестьянина вырвался глухой стон.
   — Это ирокезская пирога! — крикнул он.
   — Невозможно.
   — Увы, это так, ваша милость. И как раз ускользнувшая от нас вчера.
   — Ах, так женщины, значит, спаслись.
   — Вероятно. Но увы, месье, народу в ней что-то прибыло.
   Замирая от тревоги, кучка оставшихся в живых защитников замка следила за лодкой, быстро мчавшейся вверх по реке, оставляя по обеим сторонам полосы пены, а сзади длинный раздвоенный след. Было заметно, что пирога переполнена, но осажденные припомнили о взятых в нее раненых с затонувшей лодки. Лодка продолжала лететь вперед, пока не поравнялась с усадьбой. Тут пирога сделала круг, и гребцы с пронзительным насмешливым криком подняли весла вверх. Даже на таком расстоянии нельзя было не узнать двух лиц — одно нежное, бледное, другое — темное, царственное. То были Адель и Онега.

Глава XXXVIII. ДВА ПЛОВЦА

   Шарль де ла Ну, владелец «Св. Марии», был человек сдержанный, сильной воли, но и у него вырвался стон и проклятие, когда он увидел свою индеанку-жену в руках ее соплеменников, от которых та не могла ждать пощады. И все же даже тут старомодная вежливость не покинула его, он повернулся к де Катина высказать ему несколько слов сочувствия, как вдруг раздался грохот, что-то заслонило окно — и молодой офицер исчез из столовой. Не проронив ни слова, Амори спустил лестницу во двор и полез вниз с изумительной быстротой. Коснувшись ногами земли, он знаками показал товарищам, чтобы те втянули лестницу обратно, сам же бросился к реке и поплыл к пироге. У него не было ни оружия, ни обдуманного плана действий, одна лишь мысль, что его место рядом с женой в минуту грозящей ей опасности, заполняла все его существо. Судьба Адели должна быть его судьбою, и, рассекая воду сильными руками, он клялся разделить с ней жизнь и смерть.
   Но был еще один человек, которого чувство долга влекло к опасности. Всю ночь францисканец охранял де Катина, словно скупец, стерегущий свои сокровища. Он неистово верил в то, что этот еретик представляет собой маленькое зерно, которое, разрастаясь все более и более, может заглушить вертоград избранной церкви господней. И когда он увидел, что де Катина спускается с лестницы, из души монаха исчез всякий страх, кроме страха потерять свою драгоценную добычу, — он не раздумывая бросился вслед за ускользающим врагом.
   Поразительная картина предстала перед изумленными защитниками замка. Среди реки стояла пирога, на корме которой темным кольцом теснились воины и среди них две женщины. К последним, обезумев, плыл де Катина, с каждым ударом руки выбрасывая свое тело из воды до плеч, а за ним неотступно следовала тонзура францисканца. Монах был хороший пловец, но неудобная, длинная одежда мешала ему, связывая движения, — в порыве рвения он не рассчитал сил. Все медленнее и медленнее становились удары его рук, все ниже и ниже опускалась его тонзура… наконец, с громким криком: «В руки твои, господи!..» он взметнул ослабевшие руки кверху и пошел ко дну. Минуту спустя зрители, охрипшие от криков, призывавших де Катина вернуться, увидели, как его втащили на ирокезскую пирогу, которая тотчас же развернулась и продолжила свой путь по реке.
   — Боже мой! — глухо выкрикнул Амос. — Они забрали его. Бедняга погиб.
   — Видал я странные дела за сорок лет, но никогда не встречал ничего подобного, — протянул дю Лю.
   Де ла Ну взял понюшку табаку из золотой табакерки и смахнул изящным кружевным платком пылинки, упавшие на рубашку.
   — Господин де Катина поступил сообразно чести и достоинству французского дворянина, — проговорил он. — Если бы я мог плавать так, как тридцать лет тому назад, я был бы теперь рядом с ним.
   Дю Лю оглянулся вокруг и покачал головой.
   — Нас теперь только шестеро, — произнес он. — Боюсь, что они опять задумали какую-нибудь дьявольскую махинацию, ибо странно притихли.
   — Они покидают дом! — крикнул крестьянин, смотревший в боковое окно. — Что сей сон означает? Пресвятая Дева! Неужели мы спасены? Посмотрите, как они толпами спешат куда-то между деревьев. Они бросились к лодкам, размахивают руками, указывают на что-то.
   — Вот серая шляпа того дьявола, — указал капитан. — Я бы пустил в него пулю, если бы не боялся понапрасну истратить заряд.
   — Я попадал в цель с такого расстояния, — сказал Амос, просовывая свое длинное темное ружье сквозь щель в баррикаде, перегораживающей нижнюю часть окна. — Я готов отдать весь барыш будущего года, лишь бы свалить негодяя.
   — Это вообще на сорок шагов дальше полета пули из мушкета, — заметил дю Лю, — но я видел, как англичане попадали довольно удачно из таких длинных ружей.
   Амос тщательно прицелился, оперши ружье на подоконник, и выстрелил. Крик восторга вырвался из груди оставшихся в живых защитников замка. Фламандский Метис упал, но через минуту он был снова на ногах и вызывающе погрозил кулаком по направлению к окну.
   — Черт возьми! — с горечью крикнул Амос по-английски. — Пуля попала в него на излете. Все равно что погладил дьявола камешком.
   — Не чертыхайся, Амос, а попробуй в другой раз; положи еще побольше пороху, если не разорвет ружья.
   Грин засыпал заряд посолиднее, выбрав из мешка хорошую круглую пулю; но когда он поднял голову, то не было ни метиса, ни индейцев. По реке ирокезская пирога летела так быстро, как только могли унести ее двадцать весел; но за исключением этого темного пятна на голубой поверхности воды не было видно и следа врага. Они исчезли, как кошмарный сон, дурное сновидение. Осталась простреленная ограда, груды мертвых тел во дворе, обгоревшие дома без крыш, а безмолвные леса сияли в лучах утреннего солнца, мирные и спокойные, как будто в них не бушевали в смертельном бою враги, словно вырвавшиеся из ада.
   — Честное слово, они, кажется, ушли! — крикнул де ла Ну.
   — Берегись, не хитрость ли эта какая, — проговорил осторожный дю Лю. — Зачем им бежать от шести человек, когда они победили шестьдесят.
   Но крестьянин, взглянув в другое окно, тотчас же упал на колени с поднятыми к небу руками и почерневшим от пороха лицом, бормоча слова молитвы и благодарности. Его товарищи подбежали к окну и радостные восклицания огласили комнату: целая флотилия лодок покрывала реку; солнце играло на дулах мушкетов и на металлических уборах сидевших в лодках людей. Уже можно было рассмотреть белые мундиры регулярных войск, коричневые куртки «лесных бродяг», яркие одежды гуронов и алгонкинов. Все ближе и ближе подплывали они, покрывая реку во всю ее ширь и становясь виднее с каждым мигом, а далеко, на южном изгибе, ирокезская пирога казалась маленьким движущимся пятнышком, подлетевшим вдруг к дальнему берегу и исчезнувшим под тенью деревьев. Минуту спустя оставшиеся в живых уже были на берегу, махая в воздухе шляпами, а носы лодок спасителей уже шуршали по песку.
   На корме передней лодки сидел сморщенный человек в большом русом парике, а на коленях у него лежала рапира с позолоченным эфесом. Он выскочил из лодки, как только киль коснулся дна, пошел по воде, поднимая брызги своими высокими сапогами, и бросился в объятия старого вельможи.
   — Мой милый Шарль, — крикнул он, — вы защищались геройски! Как, вас только шестеро? Ай! Кровавое было дельце!
   — Я знал, что вы не оставите товарища в беде, Шамблн. Мой сын убит. А жена — вон в том ирокезском челноке.
   Комендант форта С. — Луи с молчаливым сочувствием пожал руку приятеля.
   — Остальные добрались благополучно, — произнес он, спустя некоторое время. — Захватили только одну эту лодку, потому что у них сломалось весло. Трое утонули, а двух забрали. Как я слышал, кроме вашей супруги, там находилась еще какая-то дама, француженка.
   — Да, ее муж также в плену.
   — Ах, бедняга. Ну, если вы с товарищами чувствуете в себе достаточно сил, чтобы плыть за ними, то мы, не теряя ни минуты, отправимся в путь. Десять человек я оставлю здесь в доме, так что вы можете взять их лодку. Садитесь скорее, и вперед: от вашей поспешности зависит жизнь или смерть этих пленников.

Глава XXXIX. КОНЕЦ

   Ирокезы, втащив де Катина в пирогу, обошлись с ним достаточно вежливо. Так непонятны были для них побуждения, заставившие этого человека покинуть безопасное убежище и отдаться в их руки, что они сочли офицера сумасшедшим, а эта болезнь внушала индейцам страх и уважение. Они даже не скрутили ему рук: не будет же он пытаться бежать, коли сам добровольно приплыл к врагу. Два воина обыскали его, с целью убедиться, нет ли у него оружия, затем бросили на дно между двумя женщинами. Потом лодка подплыла к берегу и гребцы передали весть о приближении гарнизона форта С. — Луи; после чего лодка отчалила и быстро понеслась по середине реки. Адель была смертельно бледна, и рука, за которую схватил ее муж, была холодна, как мрамор.
   — Дорогая моя, — шептал он, — скажи мне, невредима ли ты, не обидели ли тебя?
   — О, Амори, зачем ты здесь! Зачем, Амори? О, я знаю, что могла бы вынести все, но если тронут тебя, я не выдержу.
   — Как мог я оставаться там, зная, что ты в руках ирокезов! Я сошел бы с ума.
   — Ах, единственным моим утешением была мысль, что ты в безопасности.
   — Нет, нет, мы столько перенесли вместе, что не можем больше расставаться. Что такое смерть, Адель? Зачем нам бояться ее?
   — Я не боюсь смерти.
   — И я тоже. Все будет, в конце концов, хорошо: останемся в живых, сохраним воспоминание об этом времени; умрем — рука об руку перейдем в иную жизнь. Смелее, родная, все обойдется хорошо для нас.
   — Скажите мне, сударь, — спросила Онега, — жив ли еще мой господин?
   — Да, он жив и здоров.
   — Это хорошо. Он — великий вождь, и я никогда не жалела, не жалею и теперь, что вышла замуж за человека не моего народа. Но мой сын!.. Кто отдаст мне моего Ахилла? Он был похож на молодое деревце, такой стройный и крепкий. Кто другой мог бегать, скакать, плавать, как он? Раньше, чем зайдет солнце, мы все будем мертвы, и я рада этому, так как снова встречусь с моим мальчиком.
   Ирокезы усердно налегали на весла, пока между ними и «Св. Марией» не осталось пространство миль в десять. Затем они причалили к берегу в небольшом заливчике на своей стороне реки, выскочили из лодки и вытащили пленников. Восемь человек на плечах отнесли лодку в лес, где спрятали ее между двумя свалившимися деревьями, замаскировав грудой ветвей. Потом, коротко посовещавшись, они построились в цепочку, поместив трех обреченных в середину, и двинулись к своему лагерю. Отряд индейцев состоял из пятнадцати человек: восемь шли впереди, семь сзади. Все были вооружены, все быстроноги, как лани, поэтому о бегстве нечего было и помышлять. Пленникам оставалось только идти за своими провожатыми и терпеливо ожидать своей участи.
   Целый день несчастные жертвы были в пути. Они то пересекали обширные болота, тянувшиеся вдоль голубых лесных озер, где при их приближении из тростников поднимался серый аист, тяжело хлопая крыльями, то углублялись в лесную чащу, где царил вечный полумрак, и только звук падения дикого каштана да щелканье белки на сотне футов над их головами нарушали полную тишину. Онега обладала выносливостью, свойственной индейским племенам, но Адель, несмотря на то, что ей приходилось странствовать и раньше, еще до вечера почувствовала усталость и боль в ногах. Поэтому де Катина облегченно вздохнул, увидев яркие отблески костра, внезапно засверкавшие между стволами деревьев. Это был индейский лагерь, куда собралась уже большая часть боевого отряда, прогнанного из «Св. Марии». Тут же находилась и масса женщин, пришедших из селений могавков и каюга, чтобы быть поближе к своим мужьям. Образуя кольцо, стояли вигвамы. Перед каждым из них горел огонь, а над огнем, на деревянном треножнике, висел котелок для приготовления ужина. В центре лагеря пылал громадный костер, сооруженный из ветвей, наваленных в виде круга. Внутри круга была оставлена открытой площадка футов в двадцать шириной, в середине которой находился столб, и к нему было привязано что-то вымазанное красным и черным. Де Катина быстро заслонил перед Аделью это ужасное зрелище, но — поздно. Она увидела, вздрогнула и порывисто вздохнула, однако ни единого звука не вырвалось из ее бледных плотно стиснутых губ.
   — Итак, они уже начали, — спокойно проговорила Онега. — Ну теперь очередь за нами. Мы покажем им, что умеем умирать.
   — Но они не причинили нам ничего дурного, — ответил де Катина. — Может быть, они оставят нас для выкупа или обмена.
   Индеанка покачала головой.
   — Не обманывайте себя несбыточными надеждами, — промолвила она. — Если ирокезы кротки с вами, это первый признак того, что они готовят вам лютую казнь. Вашу жену отдадут замуж за кого-нибудь из племени, а наша судьба — мучительная смерть. Ваша, потому что вы воин, моя как старухи.
   Выдадут замуж… Эти ужасные слова причинили молодым людям такие страдания, какие не могла вызвать даже мысль о смерти. Де Катина опустил голову на грудь, покачнулся и упал бы, если б Адель не схватила его за руку.
   — Не бойся, милый Амори, — шепнула она. — Все может случиться, но только не это, потому что, клянусь тебе, я не переживу позора. Да, пускай это грех, но если смерть не придет ко мне сама, я пойду навстречу ей.
   Де Катина взглянул на нежное личико, в чертах которого теперь сквозила твердая, непоколебимая решимость. Он знал, что жена выполнит свое намерение и последний удар упадет мимо. Мог ли он когда-либо предполагать, что сердце его забьется от радости при мысли о смерти жены? Когда они прибыли в селение ирокезов, навстречу им выбежали все его жители, и пленникам пришлось идти под шквалом страшных криков. Пленников провели через толпу к отдельно стоявшей хижине. За исключением нескольких ивовых рыболовных сетей, висевших на стене, и кучи тыкв в углу, она была совершенно пуста.
   — Вожди придут и решат нашу участь, — сказала Онега. — Вот они уже идут и вы увидите, что я права, зная прекрасно обычаи моего народа.
   Минуту спустя старый боевой вождь в сопровождении двух более молодых воинов и бородатого полу-голландца-полуирокеза, руководившего нападением на замок, остановились на пороге хижины, глядя на пленников и обмениваясь короткими горловыми звуками. Знаки Сокола, Волка, Медведя и Змеи указывали, что все они отпрыски знатных семей своего народа. Метис курил глиняную трубку, но говорил больше всех, очевидно, споря с одним из молодых дикарей, согласившимся, наконец, с его мнением. После чего старый вождь строго проговорил несколько коротких фраз, и дело, очевидно, надо было считать решенным.
   — А ты, прекрасная госпожа, — сказал по-французски метис, обращаясь к Онеге, — сегодня получишь хороший урок за то, что пошла против своего народа.
   — Ах, ты ублюдок! — гневно выкрикнула бесстрашная старуха. — Тебе следовало бы снять шляпу, когда говоришь с женщиной, в жилах которой течет более благородная кровь. Онон, ты — воин? Ты, который с тысячей человек за спиной не смог войти в дом, защищаемый горстью бедных хлебопашцев. Что удивительного, если народ твоего отца отверг такого вояку. Ступай копать землю или играть в камешки, а не то, пожалуй, встретишь когда-нибудь в лесах настоящего мужчину и тогда навлечешь несмываемый позор на приютившее такого ублюдка племя.
   Злое лицо метиса смертельно побледнело при презрительно дерзких словах пленницы. Он подскочил к ней и, схватив ее руку, сунул указательный палец Онеги в свою горящую трубку. Она не сделала ни малейшего усилия освободить палец и продолжала сидеть со спокойным лицом, смотря через открытую дверь на заходящее солнце и на болтавших между собой индейцев. Метис внимательно следил за лицом врага в надежде увидеть судорогу боли на нем — тщетно; наконец он с проклятием бросил ее руку и выбежал из хижины. Онега сунула обуглившийся палец за пазуху и рассмеялась.
   — Он никуда не годится! — крикнула она. — Не знает даже, как надо мучить. Ну, я бы сумела заставить его кричать. Уверена в этом. Но вы… как вы бледны, сударь.