Джеймс Тейбор
Глубокая зона

   Эта книга посвящается Элизабет Берк Тейбор, с которой мне все становится по плечу


   Биомассы под землей так же много, как и на ее поверхности.
Доктор Томас Голд, Корнельский университет


   Они верили в многослойную реальность. Для них был важен портал между жизнью и местом, куда уходят мертвые.
Доктор Уильям Сатурно, Бостонский университет


   Только дьявол лишен внутренних демонов.
Пословица древних куикатеков

Часть I
Зараза

1

   Иногда ночами вешние ветра сдирают туманную пелену с Потомака и развешивают ее по ветвям сухостоя на илистых берегах реки. Длинные лоскуты срываются и плывут в укромные закоулки Фогги-Боттом, над мостовыми Старого Джорджтауна, минуют перенаселенные городские дома и покрывают бледными, влажными саванами богатые особняки.
   Черный «навигатор» шел сквозь хмарь на запад по Оу-стрит, оставляя позади дома состоятельных горожан, пока наконец не проник в мир по-настоящему безмерного богатства. Внедорожник свернул на подъездную аллею из гравия, цветом и размером напоминавшего кукурузные зерна. По обеим сторонам ощетинились трехдюймовыми колючками высокие кусты мадагаскарского барбариса.
   Пассажир на заднем сиденье разглядывал багровые шипы и думал о крестных муках.
   «Навигатор» миновал ряд автоматических ворот, последние из которых были увешаны предупредительными знаками:
   ОСТОРОЖНО
   10 000 ВОЛЬТ
   ЧРЕЗВЫЧАЙНО ОПАСНО
   НЕ ПОДХОДИТЬ!
   Остановились напротив особняка из кирпича цвета ржавчины и белого мрамора. Под окнами волнистого стекла висели белые ящики с напоминавшими кулаки красными цветами. Причудливой формы самшиты обрамляли округлую приемную зону перед домом.
   Из машины вышел долговязый водитель с неимоверно черной, гладкой, как полированный оникс, кожей, губами цвета переспелых слив и, несмотря на поздний час, в солнцезащитных очках.
   – Сэр, приехали, – произнес он с сильным африканским акцентом.
   Пассажир ступил на искрящийся гравий. Теплая влажная ночь, обволакивающий ноги туман, напоенный ароматом самшита воздух и медно-красные цветы. Машина исчезла во мгле. По гранитным ступеням, кромки которых за полтора века истерлись до округлости, он поднялся на изогнутое крыльцо с колоннами, похожее на палубу старинного парусника, и тронул было дверной молоток – массивный латунный крест, – но дверь отворилась сама.
   Перед ним стояла высокая женщина в блузке цвета киви и открывающей колени белой льняной юбке от «Диор». Рыжие волосы до плеч, зеленые глаза – дама сияла красотой. Разглядывать ее – все равно что смотреть на солнце: несколько секунд – и ты ослеплен.
   – Добрый вечер. Меня зовут Эрика. Большое спасибо, что приехали.
   Живая, мелодичная речь с легким украинским или белорусским акцентом.
   Она протянула руку. Прохладная ладонь с длинными пальцами. Едва уловимый аромат гардений.
   – Мистер Адельгейд вас ждет. Проходите.
   Он следовал за ней по темному коридору с выложенным итальянским мрамором полом, гладким и белым, как лед. В залитых желтым светом нишах на темно-красных стенах висели картины – Ван Гог, Ренуар… Сперва он принял их за репродукции, но вдруг остановился:
   – Простите. Это настоящий Пикассо?
   Эрика оглянулась:
   – Разумеется. Здесь не держат копий.
   Она подвела его к двум дверям, напомнившим о старинных европейских замках или дворцах, открыла одну из них и ушла.
   Навстречу вышел мужчина с большим хрустальным бокалом в руке. На нем были широкие брюки из габардина с тщательно заутюженными стрелками, черный двубортный блейзер, рубашка цвета парижской лазури с расстегнутым воротом и бледно-розовый аскотский галстук[1]. Посетитель, никогда ранее не встречавшийся ни с кем, кто носил бы аскотский галстук, с трудом скрыл изумление. В аудиозаписи он слышал низкий, звучный голос и ожидал увидеть фигуру тучную и властную, однако перед ним стоял стройный, как Фред Астер[2], человек, в движениях которого сквозила томная грациозность.
   Ему явно не доводилось спешить, отметил гость. Ни разу в жизни.
   Несмотря на изящество, в хозяине не было ничего мягкого, женоподобного. Как раз наоборот, своими движениями он словно идеальной формы лезвием разрезал пространство.
   – Бернард Адельгейд.
   Адельхайт. И здесь акцент. Слабый, едва уловимый. Швейцарец? Голландец?
   – Рад вас видеть. Вы, наверное, очень занятой человек.
   – Госслужба, сами понимаете. Работы много, людей не хватает. По-другому никак.
   Рукопожатие. Некрепкое, сухое, лаконичное.
   – Что будете пить?
   – А что у вас там?
   – «Лафройг», пятьдесят лет выдержки.
   Хозяин поднял бокал. В затемненной комнате с высоким потолком казалось, что золотой напиток вобрал в себя весь свет от белых свечей в настенных канделябрах. Здесь был и камин, в котором два человека могли уместиться в полный рост. Что находилось в отдаленных углах помещения, гость рассмотреть не мог.
   Сотня долларов за порцию как с куста, подумал он.
   – Пожалуй, и я не откажусь.
   У буфета средневековых пропорций мистер Адельгейд налил из хрустального графина виски и произнес по-немецки:
   – Mögest du alle Tage deines Lebens leben!
   Они чокнулись, выпили, и хозяин продолжил:
   – Очень старый тост. Одиннадцатый или двенадцатый век. Говорят, идет из Тевтонского ордена. Или братства Святого Кристофа. «Проживай каждый день своей жизни».
   – Хороший совет. Впрочем, легче сказать, чем исполнить.
   – Если есть средства, исполнить легко.
   Гость поднял бокал, слегка крутанул его, вдохнул аромат напитка, напомнивший запах пораженного молнией дуба.
   – Замечательный, правда?
   – Нет слов.
   – Бывают на свете такие вещи…
   – Дом тоже к ним относится.
   Бесчисленные темные комнаты и коридоры, похожие на залы и галереи огромной пещеры, давящее темное пространство, предчувствие опасности.
   – Дом ваш?
   – Указано ли мое имя в документах? Нет. Дом принадлежит семье одной моей знакомой.
   – Он, похоже, очень старый.
   – Построен в тысяча восемьсот пятьдесят четвертом году. Юрайей Сэдлером. Судовладельцем.
   – Какими судами он владел?
   Мистер Адельгейд улыбнулся:
   – Быстроходными. С большими трюмами и крепким экипажем. Он торговал рабами.
   Вспомнился давешний чернокожий водитель.
   – Ваш экипаж тоже впечатляет.
   – Вы об Аду? Да. Он из Уганды. Можно сказать, цивилизованный.
   Перед глазами возникли отрубленные конечности, младенцы с размозженными головами, и гость сменил тему:
   – Дом огромен.
   – Он гораздо больше, чем вам кажется. Капитан Сэдлер отличался необычными пристрастиями, даже для работорговца. Подвал просто необъятен: помещения с гранитными стенами и сливными отверстиями в полу. Чтобы глушить крики и смывать кровь, так мне рассказывали.
   – Страшные времена. – Лучшего ответа не пришло в голову.
   Мистер Адельгейд отхлебнул виски.
   – Надеюсь, вы отужинаете со мной?
   – Я на это рассчитывал.
   – Вот и славно. Прошу вас, присаживайтесь.
   Они сели за стол, накрытый на четыре персоны. На белой льняной скатерти сверкали хрусталь и серебро. Гость не привык к светским беседам, однако благодаря незаурядной натуре мистера Адельгейда вскоре стал ощущать себя героем зарубежного фильма, где за великолепно сервированным столом люди ведут бесконечные разговоры, интересные и ироничные. Говорили об отвратительной погоде в Вашингтоне, о том, как много работает гость, о регионе АфПак…[3] Одна тема плавно перетекала в другую. Рассказанная мистером Адельгейдом история об охоте на дикого кабана в России прозвучала остроумной выдумкой.
   Между тем официант забрал у него пустой бокал, заменив наполненным.
   – Начнем с устриц из Стрэнгфорд-Лоу? – произнес с улыбкой мистер Адельгейд, но тут же смутился: – Прошу меня простить… Вы их не любите?
   От воспоминания о нескольких устрицах, съеденных за всю жизнь, стало тошно.
   – Терпеть не могу.
   Официант поставил серебряные тарелки со скользкими розовыми штуковинами в переливающейся скорлупе на подушку из колотого льда. Мистер Адельгейд кончиками пальцев поднес одну из них к губам, втянул в рот целиком и со смаком разжевал. Собравшись с духом, гость сделал то же самое. На вкус – очень сухое шампанское и чуточка соли. Приятно удивленный, он улыбнулся.
   – Потрясающе, да? Ел бы их каждый день. – Мистер Адельгейд взял вторую. – Еще сегодня утром они находились в Ирландском море.
   Есть же на свете люди, в чьем распоряжении роскошные дома в поместьях, по площади не уступающих графствам, огромные яхты, прелестные женщины, королевские напитки и еда. Изо дня в день неописуемые удовольствия, о которых иным приходится только мечтать.
   Он не знал, как такого можно достичь. Теперь у него появился шанс выяснить.
 
   Покончив с устрицами, мистер Адельгейд отодвинул тарелку и промокнул салфеткой губы.
   – Итак, у вас очень важная работа в УПРБ. Это управление перспективных исследований и разработок в сфере биозащиты, не так ли?
   – Да.
   – Управление создано в две тысячи шестом году президентом Джорджем Бушем для борьбы с биотерроризмом и, среди прочего, отвечает за проект «Биощит»?
   – Да.
   – По-моему, интереснейшее занятие. Не будете ли вы любезны рассказать поподробнее?
   Хозяин сделал паузу, пока официант менял блюда. Подали бархатистую, шоколадного цвета вырезку в ярко-красном соусе.
   – Шварцвальдская оленина с мадерой и черными трюфелями, – объявил мистер Адельгейд.
   Из бутылки с похожей на пергамент этикеткой хрустальные бокалы наполнились вином. Разумеется, он пил вино – случалось, и в очень дорогих ресторанах. Теперь он понял, что никогда раньше не пил отличного вина.
   Сколько еще восхитительных вещей ускользнуло от него в этой жизни? Внезапно ему стало так жаль себя, что на глаза навернулись слезы. Гость торопливо поднес к губам бокал и сконфузился: несколько капель вина упали на безупречно чистую скатерть. Глаза на мокром месте, запачканная скатерть – он чувствовал себя неуклюжим и бестолковым в присутствии этого элегантного мужчины.
   – Я занимаюсь микробиологией. БМЛУ.
   – Простите?
   – Бактериями с множественной лекарственной устойчивостью.
   – Как в кино? Редкие микробы, и все такое?
   Легкий внутренний протест.
   – Называть их микробами все равно что называть бриллианты камнями. Это чудо эволюции. Они прекрасны. Представьте спиральную туманность на булавочной головке. Все цвета Вселенной…
   – Вы говорите так, будто они – ваши друзья.
   – Мы с ними ладим. Я отношусь к ним с уважением. И меня восхищают их достоинства.
   – Какие, например?
   – Поразительная скорость эволюции.
   – Вы работаете в скафандрах?
   – Иногда. На четвертом УБЗ.
   – Поясните, что это – четвертый УБЗ?
   – Четвертый уровень биологической защиты. Самый высокий. Положительное давление воздуха. Защитные костюмы «Кемтурион». Респираторы. Дезинфицирующий душ и бактерицидные ультрафиолетовые лампы. Шлюзовые отсеки. Небьющаяся лабораторная посуда.
   Мистер Адельгейд кивнул, притронулся кончиками пальцев к правому уху. Дверь распахнулась, вошла Эрика, спокойная и уверенная в себе. Все в ней было совершенным: ноги, тело, лицо, глаза… Ни единая черточка не вносила даже толики дисгармонии в ее образ.
   – Добрый вечер, Эрика. Желаете выпить? Может, шампанского?
   – Нет, спасибо, сэр.
   Она села, скрестила роскошные ноги, и на мгновение у гостя перехватило дух.
   – Эрика, вы уже знакомы с нашим другом.
   Имя не названо. Она и не интересуется.
   – Enchante[4].
   – Не хотели бы вы провести с ним время?
   – С удовольствием. – Голос торжественный, как колокольный перезвон. Будто перед ней открылась величайшая возможность.
   Едва не выронив вилку, он чувствовал себя неловким идиотом.
   – Вы согласны? – улыбнулся ему мистер Адельгейд.
   Гость замялся, не зная толком, что ответить.
   – Можно позвать Кристину. Или Жизель.
   – Нет-нет. – Он покраснел. – Нет. То есть да. Конечно, я согласен.
   – Эрика, вы хотели бы исполнять желания нашего друга?
   – О да. – Она тронула кончиками пальцев его руку, оставив четыре прохладные точки на пылающей коже. Ее жесты были такими медленными, плавными, словно она двигалась под водой. – В Средиземноморье на острове есть вилла. Полное уединение, в спальне водопад. Пол из розового мрамора, стеклянные стены. – Она бросила взгляд на мистера Адельгейда.
   Тот улыбнулся:
   – Мы не придумываем правил, единственное правило – закон природы.
   Мысли завертелись вихрем: огромные черные глаза, белый туман, глянцевые устрицы, золотой виски, алое вино, бирюзовое море с россыпью блесток от солнечного света. Запах этой женщины… теперь еще сильней, приторный аромат гардении. Гость закрыл глаза, глубоко вздохнул.
   Мне бы на воздух.
   – Благодарю вас, Эрика.
   Та встала.
   – Надеюсь, мы еще встретимся.
   – И я… да, я тоже надеюсь.
   Она пошла к выходу, словно невесомая, легко двигаясь сквозь пространство.
   – Трофеи достаются победителям. – Мистер Адельгейд вновь поднял бокал.
   – Боже. – Гость выпил с закрытыми глазами.
   – Хотите узнать больше?
   – Для этого я и приехал.
   Мистер Адельгейд кивнул:
   – Отлично. Но для начала насладимся этой прекрасной едой. Удовольствия нужно растягивать.
   – Проживать жизнь.
   – Вот именно.
   Правой рукой мистер Адельгейд сделал в воздухе жест, похожий на старинное благословение. Они принялись за еду в островке света в огромной полутемной комнате. Серебряным ножом гость отрезал оленину и вилкой подносил ко рту пропитанные соусом кусочки. Ели молча; слышно было лишь, как пережевывают пищу и дышат да как назойливо жужжит невидимая муха.

2

   Танцующие от сквозняков огоньки свечей отбрасывали неровный свет. Гость ел, пил вино и, наслаждаясь, забыл, кто он и где находится.
   Спустя некоторое время мистер Адельгейд, не доев оленины, отодвинул прибор, промокнул губы. Пальцы его, тонкие и очень длинные, напоминали побеги растения.
   Вот так оставлять еду?
   – Что ж, мы будем очень признательны за помощь.
   – Уволиться из УПРБ и перейти к вам?
   Он не знал, на кого работает мистер Адельгейд. Вскоре это прояснится. Впрочем…
   – Нет. Увольняться из УПРБ не нужно.
   – Значит, стать соглядатаем?
   Прозвучало грубо. Он тут же раскаялся, покраснел.
   Муха снова жужжит. Лицо мистера Адельгейда на миг помрачнело, будто гонимое ветром облако ненадолго заслонило луну.
   – Наблюдателем.
   – Какого рода наблюдения?
   – У большинства антибиотиков сегодня один первоисточник, так?
   – Да. Актиномицеты. Открыты в тысяча девятьсот сороковом году Зельманом Ваксманом. За что он получил Нобелевскую премию.
   – Однако микробы, насколько я знаю, выигрывают битву.
   – Каждый год сотни тысяч людей гибнут от бактериальных инфекций, которые мы не в состоянии лечить. И это только в США. В других странах цифры… ужасающие.
   – Сотни тысяч смертей по официальным данным. На самом деле куда больше, я прав?
   – Конечно. От чего умер мистер Джонс – от почечной недостаточности или от внутрибольничной инфекции? Галочка не в том поле медицинского заключения – для грязных медучреждений нет ничего проще. А они почти все грязные.
   – Ваша организация – УПРБ – пытается создать совершенно новую группу антибиотиков?
   – У нас есть и другие проекты. Однако – да, именно на это мы делаем основной упор в работе.
   Мистер Адельгейд разгладил галстук.
   Интересно, сколько ему лет? Гость не мог с уверенностью ответить на этот вопрос. Сорок или шестьдесят? Морщин нет, живые глаза, движения гибкие. И все же чувствовалось в нем нечто от старика – какое-то непостижимое спокойствие сфинкса.
   – Подумайте вот о чем: новое платежное средство для власти – информация, – произнес мистер Адельгейд.
   – Да ладно! – От «Лафройга» и вина он расхрабрился. – Значит, предложи вам тонну золота или терабайт информации, вы выберете последнее?
   – Нет ничего проще. Тонна золота стоит сегодня сорок пять миллионов долларов. Не сказать что ничтожная сумма. Но! Допустим, в вашем распоряжении золотая информация. Вы хотя бы представляете, сколько денег нажито на антибиотиках доктора Ваксмана?
   – Миллиарды?
   – Триллионы!
   – Разве нет политиков, которые вам помогут?
   – Безусловно, политики есть. И не только. Но нам нужны вы.
   – Что же именно от меня требуется?
   – Что именно? Прямо сейчас – ничего. Однако придет время… И очень скоро.
   Не отрывая взгляда от стола, гость выдавил:
   – Хотите, чтобы я стал шпионом?
   Мистер Адельгейд слегка поморщился:
   – Шпионы приносят смерть. Мы же будем не отнимать жизни, а сохранять их.
   – И получать прибыль.
   – Само собой. – Его тон подразумевал нелогичность любого иного хода событий. – Чего стоят миллионы человеческих жизней?
   – Они бесценны.
   Минуту мистер Адельгейд разглядывал посетителя в тишине.
   – Вы слышали о Райнхольде Месснере, великом альпинисте?
   – Тот, что в одиночку покорил Эверест?
   – И заметьте, без кислорода. В Европе он кумир. Месснер сказал: «Из таких мест люди возвращаются другими».
   – Я не совершаю восхождений.
   – Не только горы меняют людей.
   Мистер Адельгейд достал из кармана блейзера зеленый листок размером с игральную карту. Подвинул к середине стола. Бланк Национального банка Большого Каймана о взносе депозита ровно на пятьдесят тысяч долларов, причитающийся не лицу, а одиннадцатизначному буквенно-цифровому ряду.
   – Благодарность за сегодняшний вечер. Потребуется только код. Я вам его предоставлю.
   – За что?
   – За то, что составили мне компанию.
   – Пятьдесят тысяч долларов за несколько часов?
   – Именно.
   Голова закружилась, однако он не мог не задать следующий вопрос:
   – Сколько же тогда… за наблюдение, о котором вы упомянули?
   От названной цифры подпрыгнуло сердце. На мгновение комната поплыла перед глазами, в ушах зазвенело, будто кто-то ударил по струнам. Он положил руку на стол, на расстоянии нескольких дюймов от зеленого листка. В голове роились мысли.
   Значит, вот что это за ощущения… Его рука как одержимая тянулась к зеленой бумажке.
   – Я настоятельно советую вам как следует все обдумать. Назад пути не будет.
   Голос мистера Адельгейда отозвался странным эхом. А может, так действуют виски и вино?
   Гость откликнулся быстро и резко, словно всю жизнь только и ждал, чтобы кому-нибудь это выложить:
   – В одном престижном университете мне присвоили докторскую степень. За плечами девятнадцать лет работы в государственном ведомстве. Восемьдесят семь тысяч четыреста семьдесят шесть долларов в год. Трижды вместо меня в должности повышали других. Не хочу умереть, не узнав ничего, кроме такой жизни.
   Мистер Адельгейд смотрел на него в задумчивости.
   – И тот досадный случай с вашей женой… Простите – с бывшей женой.
   Значит, ему известно? Еще бы. Мистер Адельгейд знает все.
   – Да. Досадный случай.
   Прошло уже девять лет, но эта рана – как гангрена – не заживет никогда. Казалось, со временем она лишь углубляется и гниет все сильней. Одно только напоминание вызвало приступ ярости. И не просто ярости. Жаркое, давящее чувство стыда… За то, что именно ему пришлось так много потерять.
   – Весьма прискорбно, – изрек мистер Адельгейд. – Она сбилась с пути истинного. А теперь…
   – …теперь ее адвокаты забрали всё. Дом, сбережения, ценные вещи… Наших собак.
   – Эрделей, да. И все это никак не закончится.
   – Знаете, когда она меня бросила, пришлось переехать в кондоминиум. – Последнее слово гость выговорил с отвращением, будто оно значило нечто непристойное. – Сотни одинаковых отсеков. Как в Болгарии. По утрам еду на работу, прохожу двести девяносто шагов до лаборатории, вечером тем же путем возвращаюсь. Неделю за неделей, месяц за месяцем, год за годом… Невыносимо.
   Так откровенно он уже давно ни с кем не разговаривал.
   – Очень сожалею. – В голосе мистера Адельгейда прозвучало нечто похожее на сочувствие.
   Пальцы гостя взметнулись вверх и опустились на краешек бланка. Грудь раздулась, как тонкое пустотелое стекло. Рядом с рукой – красное пятно от пролитого вина.
   Он положил листок в нагрудный карман.
   Мистер Адельгейд поднял бокал:
   – Добро пожаловать.
   – Спасибо.
   Они выпили.
   Последний глоток придал смелости.
   – Вам известно, на кого я работаю. Могу я узнать, на кого работаете вы? По моим догадкам, на «Биохим».
   Крупнейшая фармацевтическая фирма с головным офисом в Цюрихе и филиалами во всех развитых странах и во многих неразвитых.
   – Нет. Никаких фармацевтических концернов. Вы слышали что-нибудь о Голландской Вест-Индской компании?
   – Знаю, что она веками грабила азиатские страны.
   – Это первая транснациональная корпорация в мире. Первой же стала выпускать акции. Сама по себе государство, с обширной географией.
   – Ее сгубила коррупция.
   – Как и все империи.
   – Вы не можете работать на Голландскую Вест-Индскую компанию.
   – На ее преемника.
   Официант принес пузатые бокалы с коньяком. Мистер Адельгейд вдохнул аромат, выпил, блаженно улыбнулся, закрыв глаза.
   – Я не знал, что у нее есть преемники.
   – Знать мало – опасно. Знать много может быть смертельно. Скажу только, что у предмета нашего разговора нет ни офисов, ни учредительных документов, ни наемных работников. Лишь участники и друзья.
   – Вы имеете в виду какую-то тайную организацию? Нечто вроде масонства, ордена тамплиеров?..
   Резкий смешок.
   – Нет, конечно. – Мистер Адельгейд на мгновение задумался. – Представьте невероятных размеров невидимую паутину. Тронь ее хотя бы слегка, и она вся затрепещет.
   – Можете привести пример?
   – Сколько угодно. Инфекционные болезни раньше были так же страшны, как в наше время рак. Один из трех человек заболеет им в той или иной форме.
   – Верно.
   – Притом что существует противораковая вакцина.
   – Как?
   – Да-да. Уже почти девять лет.
   – Не верю. Правительство этого не допустило бы.
   Мистер Адельгейд рассмеялся, и огоньки свечей задрожали.
   – Само по себе правительство тут ни при чем. В правительстве полно слабых звеньев рода человеческого.
   – Как такое возможно? – Он уже знал ответ, но вопрос все равно вырвался наружу.
   Мистер Адельгейд нахмурил брови.
   – Здоровые люди не станут покупать лекарства.
   Коллега по работе, погибший от опухоли головного мозга, принимал препарат «Орбитрекс». Тысяча триста долларов за шесть маленьких синих пилюль. Каждую неделю. В течение нескольких месяцев.
   Что ж, похоже на правду. Он всегда об этом знал… ну, или подозревал. Но как спокойно жить, не зарыв такое поглубже? Описываемое хозяином – зло. Впрочем, в тот миг гостю казалось, что это зло не сравнить с теми обидами, что нанесла жизнь ему.
   – Итак, нам скоро прощаться.
   Мистер Адельгейд встал, подошел к нему, посмотрел прямо в глаза и крепко сжал его ладонь и предплечье, словно ухватился за турникет.
   – Очень рад. Больше, чем вы можете себе представить. Прежде чем вы уйдете, я хотел бы показать вам дом. Историческое место, прямо дух захватывает. Еще коньяку?
   – Нет. Спасибо.
   – Отлично.
   По коридору с таким же приглушенным освещением, как и в огромной комнате, которую они только что покинули, мужчины направились в глубь дома. В конце свернули направо, в следующий коридор. Ходы и залы были задрапированы черными креповыми занавесями. Сигара мистера Адельгейда оставляла голубой след. Когда он успел ее раскурить? Вспомнить гостю не удалось. Мистер Адельгейд затянулся, и кончик сигары заалел. Они шли и шли, пересекая залы и комнаты, открывая множество закрытых дверей. Наконец, пройдя через последнюю, спустились по узенькой, скрипучей, едва освещенной лестнице в темноту. Пахнуло сырой землей и гнилью.
   Он следовал за красным огоньком сигары, будто за путеводной звездой, по одному за другим коридорам, и впервые ему стало страшно. Ступать приходилось осторожно, чтобы не споткнуться на неровном земляном полу.
   Мистер Адельгейд остановился перед грубо отесанной дверью пяти футов высотой. В голове гостя роились мысли о пауках и змеях. Подвалы всегда так на него действовали, а этот подвал… Мистер Адельгейд с силой открыл дверь и, пригнувшись, вошел. Он – следом. Электричества не было. Свечи горели в канделябрах, таких же проржавленных, как и мощные железные кольца, прикрепленные к стенам и потолку. Тяжелый, вызывающий тошноту запах грязи и плесени.
   Каменный пол был устроен с наклоном к сливному отверстию. Мистер Адельгейд подошел к отверстию, поднес сигару. Кончик вспыхнул. Снова зажужжала муха, на этот раз громче, ближе. На мгновение гостю почудилось, что крошечные крылышки коснулись его губ, но во мраке было ничего не разглядеть. Он безотрывно смотрел на слив.