Самуэлла Иосифовна Фингарет
Огонь на ветру
Повесть

   Разбитое, на треть поредевшее войско в беспорядке отступало к горам. Кони храпели, бежали неходко. Серая галька тяжело выпархивала из-под копыт. Угрюмые громады гор в космах кустов и деревьев надвигались обрывистыми уступами. Из раскрытой пасти ущелья выползала мглистая тьма. В отчаянной попытке остановить полки, чтобы бросить их в новый бой, Юрий Андреевич повернул коня, со вскинутыми руками – так, что звякнули кольца кольчуги, – выпрямился на стременах. Полуденное солнце жарко полоснуло по глазам. И тут же из-за края долины, где завершилась позором недавняя сеча, чёрной волной выкатилась вражья конница, полукругом пошла затоплять предгорье, тесня бегущих к ущелью.
   «Не прорвёмся – погибнем». Юрий Андреевич плетью хлестнул коня, крикнул скакавшему рядом начальнику дружины – тысяцкому:
   – Евся, свисти!
   Могучий, как грузинский вяз-карагач, тысяцкий приставил ко рту сложенные кольцом пальцы, оглушительно засвистал. Дружина из русских, и без того державшаяся вместе, сбилась кучно и помчалась к отдалённому, одиноко стоявшему холму. За пологой, открытой для стрел вершиной синел частый лес.
   Места Юрий Андреевич знал превосходно. Не раз в гостях у здешних владетелей разгонял тоску молодецкой охотой. Знатные из знатных за честь почитали быть допущенными в его свиту. Круто ныне судьба переменилась. Охотник бежал, как затравленный зверь, а владетель города Хорнабуджи Сагир бывалым охотником гнался за ним по пятам.
   Дружина обошла холм и по узкой тропе двинулась в гору, поросшую лесом. Плотные кроны низкорослых деревьев укрывали душным зелёным шатром.
   Со стороны ущелья глухо и явственно доносились крики, конское ржание, лязг мечей. Эхо подхватывало грозные звуки и метало дальше, как из пращи. Словно воочию, Юрий Андреевич видел конников Сагира Хорнабуджского. Распалённые победой, они рубили сплеча, сбрасывали раненых в расселины. Лавиной летели следом сломанные копья, порубленные щиты.
   – Ушли, государь Юрий Андреевич. Твой острый разум из ловушки дружину вывел. Ущелье в стороне осталось, погони не слыхать, – прогудел за спиной сиплый бас тысяцкого.
   – Ушли! Последнее войско под меч уложили. Кто я теперь? Царь без земли, военачальник без полков! – Юрий Андреевич сверкнул из-за плеча бешеным взглядом, сорвал с себя алый, затканный драконами плащ, отшвырнул ненужной тряпицей.
   – Важнее всего, что ты, государь, невредимым остался. – Концом копья тысяцкий подхватил дорогое царское одеяние – не пропадать же золотым бляшкам на подоле и каменьям у ворота, бережно сложил, перекинул мечнику-оруженосцу:
   – Припрячь, Михейка.
   Худенький, стройный Михейка в большой, не по росту, кольчужной рубахе держался на своём кауром коньке с уверенностью наездника, привыкшего с малолетства к седлу. Прянув в сторону, как при игре в конный мяч, он ловко поймал брошенный свёрток. Но от резкого движения лопнула под конским брюхом перетёршаяся подпруга, седло поехало вбок. Михейка спрыгнул на землю, пропустил идущий цепочкой отряд, быстро связал ремешки, поправил седло. Он занёс уже ногу в стремя, как вдруг резкая боль расколола затылок, пошла по спине. Михейка упал. Свет начал меркнуть. Потух.

Глава I
ДОМ, ПОХОЖИЙ НА БАШНЮ

   Город Тбилиси расположен в котловине, окружённой с юга и севера исполинской стражей – горами и прорезанной, словно мечом, бурливой, стремительной Мтквари. [1]Горы то подступают к самой воде, то раздвигаются и полого уходят ввысь. Но и тогда местность изрезана длинными оврагами – балками. Не имея возможности развиваться вширь, город вытянулся вдоль русла реки. Особняки князей и вельмож, церкви, дома дворян-азнауров заняли улицы правого низкого берега. Жилища простых горожан отступили назад и поползли по крутым извилистым улочкам, петляя до самых гор. Чем дальше от Мтквари, тем улицы круче и постройки беднее.
   Помимо жилых кварталов, обнесённых кирпичной стеной, располосовавшей во всех направлениях склоны, Тбилиси, как все укреплённые города, располагал собственной крепостью. Называли её Нарикала, и высилась Нарикала на площадке высокой скалы с незапамятных лет. Едва на дальних сторожевых вышках вспыхивали сигнальные огни, как закрывались накрепко проездные ворота, падали отвесно решётки из толстых прутьев, повисали на железных цепях вздыбленные мосты.
   Под надёжной защитой башен и бастионов укрылся царский дворец с ведомствами и казнохранилищем. В крепости постоянно толкался народ. Горожане, вельможи, воины являлись сюда по делам и без дела – узнать городские новости, встретить нужных людей. Но дом, где вершились государственные дела и попасть в который считалось особой честью, хотя он меньше всего напоминал пышный дворец, – этот известный тбилисцам дом стоял не в крепости, а у реки.
   Южная стена начинала свой путь по гребню хребта и, в обход обрывистой балки устремившись к воде, упиралась в нижний, глухой и высокий ярус каменного здания из тёсаных серых плит. Суровостью облика мощная постройка напоминала четырёхугольную башню. Узкие щели окон двух верхних ярусов в простых, без узоров, наличниках казались бойницами, и вырезанный над входом герб служил единственным украшением стен.
   Князья и вельможные азнауры – вся знать, чьи доходы с владений позволяли содержать свиту воинов, – получили с недавнего времени право на отличительный знак, иначе говоря, герб. Дом, похожий на башню, принадлежал князю Закарэ Мхаргрдзели, старшему сыну прославленного Саргиса. Великий полководец Саргис длинным своим мечом завоевал для себя и своих потомков почётное право на прозвище Мхаргрдзели, что означает «Долгорукий». Два сына Саргиса, такие же, как когда-то отец, неустрашимые воины и полководцы, занимали высшие должности при дворе. Закарэ носил звание амирспасалара, главы военного ведомства. Младший – князь Иванэ – осуществлял надзор за внутренними делами страны и был управителем царских дворцов и земель, охотничьих, лесных и всех прочих угодий.
   Если снаружи дом выглядел суровым и неприветливым, то убранство внутренних помещений поражало причудливой роскошью. Вдоль стен тянулись тахты. Резные табуреты, расставленные по углам, отсвечивали перламутром. Пол был застлан коврами; ноги ступали по мягкому ворсу, как по взрыхлённой земле. В дверных проёмах висели полотнища китайского шёлка. Пахло свежестью, лесом. В бронзовых фигурных курильницах тлели просмолённые сосновые ветви, источая запах хвои.
   Друзей, пришедших пожелать ему доброго утра, Закарэ встретил по-домашнему, просто: в рубахе, перехваченной узким кожаным ремешком, в мягких, без каблуков, сапогах.
   – Счастлив и рад видеть тебя, господин Басили, и тебя, мой Шота, и вас, дорогие братья, сыновья моего дяди Вахрама.
   Закарэ указал на тахту, приглашая садиться, хлопнул в ладони. Слуги внесли восьмиугольный стол с яствами и напитками. На глиняных расписных блюдах высились горы фруктов. За прозрачными стенками стеклянных сирийских кувшинов жарче рубина играл и искрился охлаждённый шербет.
   Закарэ сам наполнил чаши тягучим тёмно-красным напитком, подождал, пока гости утолили жажду и обменялись первыми приветственными словами, не торопясь произнёс:
   – Не уйдёте вы от меня сегодня с пустыми руками, дорогие друзья, но вложу я в ваши ладони любопытную новость. На рассвете доставили мне письмо, прибывшее с берегов Гирканского [2]моря. Пусть подскажет ваша сообразительность, кем написано это послание.
   К Закарэ Мхаргрдзели, первому сановнику государства, гонцы поспешали со всех сторон ведомого мира.
   – Без ключа задачу не разрешить. В горе пшеничных зёрен как сыскать конопляное семечко? Сделай милость, скажи, открой поскорее.
   Нетерпение гостей доставило Закарэ удовольствие. Он усмехнулся, обвёл всех внимательным долгим взглядом:
   – Письмо предназначено для светлого взора царицы цариц солнцеликой Тамар, но вам я открою: мы надолго лишились радости наслаждаться мудрой беседой дорогого всем нам Чахрухадзе, чьи пламенные строфы не раз вселяли мужество в уставшие наши сердца. Движимый жаждой знания и достославной своей любознательностью, наш друг и поэт замыслил посетить северные земли Руси. «От Гирканского моря по реке Волге, или, как говорят арабы, Итиль, я решил отправиться в русский город Владимир» – вот доподлинные слова из присланного им послания.
   Если бы в окно влетела стрела или в безоблачном небе сверкнула молния, это не вызвало бы большего изумления.
   – Неоглядная даль, край земли!
   – Он увязнет в болотах, погибнет в непроходимых лесах.
   – Арабские путешественники не заходили в лесную Русь.
   Восклицания посыпались, как звенья из лопнувшей кольчуги.
   – А ты что скажешь, Шота, о безумной затее нашего Чахрухадзе? Ты сам только что переплыл море и проделал полный опасностей путь, – спросил Закарэ у самого молодого из своих гостей, не проронившего до сих пор ни слова.
   Шота стоял у окна. Внизу неслась Мтквари. Оконная ниша, толщиной в стену, скрывала от глаз прибрежную полосу. Казалось, что дом спустился на воду и плывёт, как корабль. Быстрый поток в белых, вспененных гребешках увлекает его всё дальше.
   Услышав обращённый к нему вопрос, Шота повернул к сидящим своё бледное смуглое лицо с открытым, высоким лбом.
   – Когда странник вернётся, он расскажет нам про лесную родину князя Гиорги, – прозвучало в наступившей вдруг тишине.
 
   Гости смущённо переглянулись. Ни лихие рубаки Закарэ и Саргис Тмогвёли, Саргис при этом ещё и писатель, ни придворный историк Басили и никто другой при дворе не отважились бы на подобное своеволие. Князь, о котором заговорил вдруг Шота, приходился тёзкой покойному государю, отцу Тамар. И того, и другого звали Гиорги. Но если о государе Гиорги говорили с почтением, то имя князя Гиорги полагалось забыть и, уж во всяком случае, не произносить на людях. Но лишь на одно мгновение беспокойная тень метнулась в глазах Закарэ Мхаргрдзели. Он тут же справился с охватившим его недовольством, сокрушённо развёл руками, притворно вздохнув, сказал:
   – Остаётся лишь пожалеть, что не удосужился Чахрухадзе выучить русскую речь. Впрочем, он, верно, не оплошает и проявит не меньшую находчивость, чем знаменитый персидский мудрец.
   – Расскажи, сделай милость, – подхватил историограф Басили.
   – Извольте, потешу ваш слух правдивым рассказом. Случилось однажды персидскому шаху ждать в гости индийского царевича. Царевич вот-вот во дворец прибудет, а как беседовать с ним, шах не знает. Думал он думал, и призвал к себе мудреца. «Скажи-ка, мудрец, сколько всего языков у народов земли?» – «Двести один, о великий шах». – «Сколько из них ты знаешь?» – «Двести, великий шах, и только один мне неведом», – догадался ответить мудрец. «Повелеваю тебе быть толмачом при моём разговоре с гостем». – «Откуда ждёт гостя великий шах?» – «Индийский царевич пожалует». – «Все молнии неба на мою голову. Индийский язык – это и есть тот самый, которого я не знаю».
   Рассказчик Закарэ был превосходный. Он в лицах изображал тупого важного шаха и хитрого юркого мудреца, становился то толще, то тоньше, менялся, казалось, сам рост.
   Гости долго и весело смеялись. Разошлись за полдень.
   Оставшись один, Закарэ мысленно поблагодарил Шота. Вольно прозвучали слова о князе Гиорги, да напомнили ему, управителю государства, о свершённой было оплошности.
   Добрососедством с могучей Русью Грузия дорожила. Мир тщательно берегла. Засылались послы, отправлялись подарки. Грузинские царевны выходили замуж за русских князей.
   Когда великий прадед Тамар мудрый Давид Строитель переселял на грузинские земли степное кочевье в сорок тысяч семейств, он прежде всего направил посольство к Владимиру Мономаху. Послы убедили великого русского князя, что союз с кочевниками не обращён против Руси, и дружественные отношения с Русью не претерпели ущерба.
   Ныне причиной раздора может сделаться князь Гиорги – правнук Владимира Мономаха. Как же он, Закарэ Мхаргрдзели, не подумал об этом и не последовал примеру Давида Строителя? Поистине, сама судьба посылает на выручку небывалое путешествие. Чахрухадзе состоит на государственной службе, занимает почётную должность одного из царских секретарей. Так пусть он поедет на Русь не только поэтом-странником, но и негласным посланцем. Пусть заверит великого русского князя Савалта в добрых чувствах царицы Тамар и заодно разузнает, не готовит ли князь Савалт к походу полки, чтобы прийти на помощь своему племяннику, князю Гиорги.
   Закарэ хлопнул в ладони, велел явившемуся на зов слуге подать чернильный прибор.
   Из дома, похожего на крепостную постройку, Шота вышел вместе с Басили. Тот, кто писал хронику царства, способен лучше других истолковать события, и Шота давно искал случая поговорить с придворным историографом.
   – Три года я провёл в Константинополе, совершенствуясь в знаниях, приобретённых на родине в Икалтойской академии, – начал разговор Шота. – Великий Плиний завещал нам все часы жизни посвящать учению, и, как верный последователь римского учёного, я окружил себя книгами. Атласы были моими товарищами, словари и грамматики – единственными собеседниками. Но вот я вернулся и оказалось, что события этих лет прошли мимо меня. Что вызвало бурю, пронёсшуюся над страной? С кем столкнулся на узкой тропе князь Гиорги? Я ни разу его не видел, но его образ вторгается в мои размышления. За какие провинности низвергнуты в опалу сановники ещё недавно всесильные?
   – Я отвечу тебе словами того же Плиния, почитаемого нами обоими: «Нет ни одной книги, из которой нельзя извлечь хоть малую частицу пользы», – помедлив, сказал Басили. Он говорил, как двигался, не спеша, не шёл, а нёс своё грузное тело, переставляя ноги с важным достоинством. – Не к лицу хвалить собственный труд, и всё же книга, которую я пишу во славу богоподобной Тамар, развеет туман незнания, как солнечный луч предрассветную мглу.
   – Когда завершится великий труд?
   – Порадую тебя и скажу: возможно, в ближайшие годы.
   Басили остановился передохнуть. Подъём был достаточно крут, а до дворца, куда направлялся Басили, оставалась ещё добрая половина пути. Шота посмотрел вниз. Плоские крыши домов и островерхие кровли храмов весело проглядывали сквозь деревья. За переливчатой лентой реки карабкались на крутизну левобережного склона жилища предместья и гордо высился замок Исани – местопребывание вдовствующей Русудан, благородной и почитаемой всеми тётки царицы Тамар. Шота поднял голову вверх. Впереди, в звонкую синеву неба неслись башни крепости.
   Внимательный взгляд придворного историографа привык подмечать при дворе каждую малость. От Басили не укрылось, с каким восхищением разглядывал его спутник город, и он воспользовался этим, чтобы увести разговор подалее от опасных тем.
   – Как солнце сияет среди планет, так Тбилиси сияет среди городов, – проговорил Басили, едва они двинулись дальше. – Центр Картли и Кахети, столица семи грузинских земель, мощная преграда врагу и перекрёсток торговых путей – вот малое, что можно сказать о Тбилиси. Имя достославного основателя города, царя Вахтанга Горгасали, навсегда останется в памяти благодарных потомков и займёт почётное место в любой исторической хронике. Но должен ли историограф, обращаясь к временам отдалённым, вспоминать предания и легенды или достойнее ограничить своё перо тем, что доподлинно знаешь?
   – Историограф расскажет об основании города, и легенда возникнет сама собой, – быстро отозвался Шота.
   Басили не ответил ни на один из его вопросов, но тема, предложенная для разговора, была интересна, и Шота заговорил вдруг напевно, устремив взор вперёд, словно раскрылась перед ним невидимая другому книга и он читал строку за строкой.
   – День стоял жаркий. Воздух под тёмной листвой гудел от зноя. Свита устала. Кони измучились, начали отставать. Но недаром Вахтанг получил своё прозвище Горгасали – «Волчья голова». Он летел, пригнувшись в седле, слитый с конём. Впереди мчался олень. Вот Горгасали выпрямился, натянул тетиву. Смертью взвилась стрела, догнала оленя. Олень упал, тяжело поднялся, сделал неверных три шага и рухнул в источник. «Убил!» – ликуя, вскричал Вахтанг. Но благородный зверь тут же выплыл на берег, стукнул копытом и умчался быстрее ветра. Подоспела свита, увидела: царь стоит у ручья, по воде белым облаком стелется пар, плывёт окровавленная стрела. «Источник целебный, – проговорил Вахтанг. – Быть здесь городу и носить ему имя Тбилиси, что значит „Тёплый“».
   Шота вскинул над головой узкие ладони, уронил, замолчал.
   – Ты поэт, Шота, и живописуешь словами, как живописец красками. Историографу красками служит точность. Если сквозь подлинные события прорастёт сорняк вымысла, то как отличат потомки правду от лжи?
   – Легенды не вымысел. Это память, живущая в сердце народа.
   Шёл 1191 год, кончалось двенадцатое столетие, и Басили поторопился напомнить об этом.
   – Царь Вахтанг основал на серных ключах город Тбилиси в пятом столетии. Кто может помнить случившееся семьсот лет назад, если событие не записано на камне или бумаге?
   – Должно быть, ты прав, – усмехнулся Шота. – К тому же иные считают, что не оленя настигла стрела, а фазана, и в источнике птица не вылечилась, а сварилась, так что Вахтанг получил одним разом и целебную воду, и вкусный обед.
   – Видишь, ты сам разглядел, насколько непостоянны и зыбки легенды, – кивнул головой Басили. Он не заметил насмешки. – Важней сохранить для потомков священную правду цифр, сказать, например, что в Тбилиси живёт сто тысяч жителей.
   – Сто тысяч жителей, – откликнулся эхом Шота.
   Цифра его поразила. В голове вдруг возникли картины, разноцветные, озвученные, яркие. Великое множество подвижных фигур засуетилось, взялось за дело, словно сошлись все жители вместе, чтобы показать каждодневный, нелёгкий городской труд. Кузнецы забили по наковальням, горшечники пустили кружиться гончарные круги, сапожники принялись резать кожу, каменщики возводить стены, хлебопёки мять и месить в квашнях тесто.
   – Благодарю тебя, господин Басили, за назидательную беседу, – пробормотал Шота, поклонился и быстро ушёл.
   Басили пожал плечами и продолжал свой путь. Во дворце его ждало покойное помещение, где он писал свою хронику. Особый слуга варил для него чернила, заострял перья и содержал в порядке исписанные листы.

Глава II
ВСТРЕЧИ В ГОРАХ

   Караванная дорога с харчевнями, караван-сараями и дозорными объездами, охранявшими торговых гостей, петляла понизу, в обход гряды гор. Путник, ехавший налегке, мог воспользоваться перевалом и сократить расстояние.
   Короткий путь Липарит предпочёл длинному.
   Липарит ехал довольный. В два дня он справился с цепью. Камни подобрал – не отличишь от старинных, отшлифованных много веков назад. Через три дня он будет дома, в Тбилиси, в мастерской великого своего учителя – златоваятеля Бека.
   Тропа вела в горы, поросшие сочной травой. В долинах, словно в раскрытых ладонях гор, расположились селения с садами, полями и огородами. Склоны казались живыми от великого множества стад. А далеко наверху, выше селений и стад, выше садов и посевов, упирался в небо ломаный силуэт хребта в разводах прошлогоднего снега.
   Воздух был чист и живителен, как настоянный на травах бальзам. Горы резвились, играли с путником в любимую свою игру: вершины то приближались, то отступали и прятались в облаках. Наконец тропа вскарабкалась к перевалу, осторожно выпрямилась над кручей, долго вела по самой кромке и, сделав виток, медленно поползла вниз.
   Спуск был не легче подъёма, к тому же горы любят порадовать неожиданностью. Так и случилось. На середине спуска путь преградила огромная земляная осыпь. Прошумели недавно ливневые дожди, размыли землю и сдёрнули земляной вал. Осыпь разлилась, как вышедшее из берегов озеро.
   Липарит спешился. Держа коня на поводу, двинулся по узкой тропке в обход.
   Тропы в горах есть повсюду, даже там, где не ступал человек. Звери ли их протоптали, проложил ли ушедший под землю ручей, или оставили след сорвавшиеся с вершины камни? Так или иначе, крутая, едва приметная тропка вывела к лесу. Деревья стояли уступами. Большие, тёмные, опутанные сетью плюща. Нити серых лишайников свешивались до земли.
   – Братец, скорее! На помощь! – донеслось сверху из тёмной толщи.
   Липарит поднял голову. Держась рукой за перекрученный можжевельник, над уступом склонилась девушка. В светлом платье с широкими рукавами, в чёрной бархатной безрукавке она была похожа на летящую мерцхали – ласточку. Липарит набросил на ветку повод коня и заспешил наверх. Но девушка вздрогнула и отшатнулась. Верно, она приняла его за кого-то другого. Теперь испугалась ошибки и готова броситься прочь.
   – Госпожа, – взмолился Липарит. – Тебе незачем меня опасаться. Я с места не сдвинусь без твоего дозволения, только не уходи. Я не разбойник с большой дороги, а тбилисский златоваятель Липарит Ошкнели, принят в цеховые мастера. Два дня я работал в замке Сагира Михатлисдзе, владетеля Хорнабуджи. Теперь возвращаюсь домой.
   Липарит торопился, говорил сбивчиво. Ему во что бы то ни стало нужно было удержать девушку на месте. «Мерцхали – ласточка», – называл он её про себя.
   – Ты обратилась ко мне словом «брат». Пусть это слово вырвалось по ошибке, для меня всё равно ты стала сестрой. Посуди, как мне жить дальше, если сестра оказалась в опасности, а я не пришёл ей на помощь?
   Девушка остановилась, отвела назад косы.
   – Я думала, кто-нибудь из селения.
   – Принимай за кого угодно, только дозволь помочь.
   Издали было видно, как сдвинулись тонкие брови, наморщился под круглой шапочкой лоб. Но помощь, очевидно, была необходима, и девушка согласилась принять её от чужого.
   – Хорошо. Поднимайся, не убегу.
   Приблизившись, Липарит увидел, что девушка очень юна, почти ещё девочка, и что глаза у неё синее озёр.
   – Он ранен, без чувств, но дышит, – проговорила она быстро, словно прощебетала, и сердито добавила: – Куда же ты смотришь? На землю смотри, не на меня.
 
   Липарит послушно перевёл взгляд на землю. Под кручёными раскидистыми ветвями можжевельника, смяв хвойный ковёр, ничком распростёрся мальчонка. Он был ранен в затылок, скорее всего камнем, пущенным из пращи.
   – Со вчерашнего дня, должно быть, лежит. Его ударили, а потом скинули вниз. Хорошо, куст задержал, не то бы разбился о скалы. Наверху я нашла вот это. «Что за тряпица, – думаю, – над обрывом полощется?» Тогда и вниз глянула и его увидела.
   Девушка протянула Липариту красный, затканный драконами плащ с оторванным подолом и воротом.
   – Возьми, накроешь.
   Липарит привёл коня. Осторожно поднял раненого мальчонку, перекинул через седло, прикрыл плащом.
   – Госпожа, ты о селении говорила. Близко ли?
   – К полудню доберётесь.
   – Как! Разве ты не пойдёшь с нами?
   – Нельзя. Меня дома ждут.
   – Где же твой дом? Если близко, не лучше ли тогда перевезти мальчонку к тебе, плох он очень.
   – Нельзя.
   Тонкие брови вновь поползли к переносью, и Липарит побоялся обидеть мерцхали новыми расспросами.
   – Всё время иди на солнце, никуда не сворачивай. Дойдёшь до ущелья, иди по гребню к закату. Там тропка особая есть, прямо к нужному месту выведет. Дом тётушки Этери выше других домов, на отшибе стоит. Скажешь, Нино прислала.
   – Нино – это твоё имя?
   – Всё понял, не спутаешь?
   – Госпожа, дозволь снова тебя увидеть.
   – Прощай. Ты добрый, я запомню тебя.
   Нино махнула рукой, чтобы Липарит скорее трогался в путь, и Липарит не посмел ослушаться молчаливого приказа.
   Прокладывая дорогу к ущелью, он то и дело оглядывался. Но чёрная безрукавка ни разу не мелькнула среди деревьев.
   К дому тётушки Этери Липарит подвёл коня ровно в полдень, когда солнце, заняв середину неба, окатывало землю потоком раскалённых лучей. Ни единого звука из селения не доносилось. Не перекликались люди, не блеяли овцы, молчали собаки. Всё живое забилось в тень, и даже те, кто обычно работал от света до темноты, покинули на время виноградники и поля, чтобы спастись от зноя под крышей.
   У ворот Липарита встретила ещё нестарая сухощавая женщина, с лицом, словно вычеканенным из потемневшей бронзы.
   – Живи сто лет, дорогая хозяйка, – поклонился Липарит. – Должно быть, твоё имя Этери. Нино к тебе направила, просила помочь.
   – Благополучие тебе и твоим близким, юноша. Я Этери и есть.
   Тётушка Этери пропустила в ворота коня, сдёрнула плащ, бросила быстрый взгляд на лежавшего поперёк седла мальчонку.
   – Неси на лавку. Сапоги разрежь. Правая нога сразу видно, что сломана, левая, может статься, не лучше.
   Липарит понёс раненого мальчонку в дом.
   Тётушка Этери появилась с тонкими дощечками и ворохом чистых тряпиц. Двигалась она быстро, и всё, к чему прикасалась, словно оживало в её руках. Кувшин сам наливал воду. Снадобья из маленьких горшочков сами собой оказывались на тряпицах.
   – Прежде всего другого кость вправлю, пока он без чувств.
   Сильные пальцы легли на ногу ниже колена, осторожно помяли, сдавили и вдруг рванули, выкручивая.
   Мальчонка страшно вскрикнул, но в сознание не пришёл.