Парень с метлой сметал крошки торфа с бетонного порога перед шестью стойлами жеребцов, а Сэнд-Кастл, Ротабой и Летописец наблюдали за ним с одинаково глубоким интересом, точно пассажиры автобуса, которые, высунув голову из окна, любуются уличным плясуном.
   — Ленни, — сказал Оливер, — можешь вывести Сэнд-Кастла в малый загон, напротив того, где Длиннохвостый. — Жеребец поднял голову к небу, точно принюхиваясь к погоде. — Отведи его обратно в стойло, когда вечером будешь разводить по конюшням.
   — Да, сэр.
   Ленни был средних лет, маленький, продубленный и явно видавший виды.
   Он прислонил метлу и исчез в дверном проеме, чтобы немедленно появиться, неся длинную веревку.
   — Ленни — один из моих доверенных помощников, — сообщил Оливер Нолес. — Он у меня несколько лет. Крепче, чем кажется, и умеет обращаться с жеребцами. С жеребцами бывает очень трудно управиться, но Ленни справляется с ними лучше, чем с кобылами. Не знаю почему.
   Ленни закрепил веревку на ошейнике, который с Сэнд-Кастла, как и с любого другого постоянного обитателя конюшни, никогда не снимали. Поверх ошейника укреплялась металлическая табличка с именем лошади, совершенно необходимая для идентификации. Смешайте всех этих кобыл без ошейников, подумал я, и никто не сможет определить, кто есть кто. Я тихо поделился этой мыслью с Оливером, и того явно передернуло.
   — Боже сохрани! Даже не думайте о таких вещах. Мы очень осторожны.
   Это наш долг. Иначе, как вы сказали, мы можем скрестить не ту кобылу не с тем жеребцом и никогда об этом не узнаем.
   Я задумался, про себя, конечно, как часто такое случается на деле и возможно ли вообще навсегда спутать двух кобыл или двух жеребят. Возможность ошибки, если не откровенного подлога, бросала тень на компьютерные расчеты.
   Во дворе появился Найджел, и с его едва ли необходимой помощью Ленни отворил денник Сэнд-Кастла и вывел жеребца наружу; и показались во всей красе лоснящиеся мускулы, напряженные сухожилия, упругие пружины суставов.
   Тугой комок плоти, что ценился на вес золота, встал на дыбы и с треском опустил копыта на бетонный порожек, нетерпеливо гарцуя и вскидывая великолепную голову.
   — Балует, — прокомментировал Оливер. — Мы кормим его хорошо и достойно содержим, но, конечно, ему не хватает нагрузки, к которой он привык.
   Мы с неприличной поспешностью отошли в сторону, избегая приближаться к неугомонному заду Сэнд-Кастла.
   — Он уже начал... э-э... работать? — спросил я.
   — Еще нет, — ответил Оливер. — Только одна из его кобыл пока понесла. У нее почти прошла течка, так что когда она пятнадцать или шестнадцать дней назад пришла в готовность, она была у него первой. После этого нужно сделать паузу — дадим ему время подумать! — затем он будет занят вплоть до июня.
   — Как часто? — стеснительно пробормотал я. Оливер отвечал не задумываясь, точно он, как и Кальдер, вынужден был давать один и тот же ответ бесчисленное множество раз.
   — Это зависит от жеребца, — сказал он. — Некоторые могут покрыть одну кобылу утром, другую вечером и продолжать в том же духе несколько дней. У других нет такой жизненной силы или такого желания. Время от времени попадаются весьма пугливые и разборчивые жеребцы. Некоторые и близко не подойдут к одним кобылам, зато охотно спариваются с другими. Тогда может оказаться, что они будут покрывать одну кобылу раз в две недели. Понимаете, жеребцы ведь не машины, они такие же личности, как и все прочие.
   С Найджелом на подхвате Ленни вывел Сэнд-Кастла со двора; длинные гнедые ноги величаво вымахивали рядом с почти бегущим трусцой маленьким человеком.
   — Сэнд-Кастл справится с кобылами, — решительно повторил Оливер. Большинство жеребцов справляются.
   Мы задержались, чтобы Оливер раздал по две морковки и по шлепку Ротабою и Летописцу, так что своими глазами не видели катастрофу. Мы услышали отдаленный треск, и вскрик, и глухой топот быстрых копыт. Оливер побелел и кинулся к месту несчастья. Я сорвался и побежал за ним. Ленни лежал под одной из стоек крашеной белой ограды малого загона, ошарашенно пытаясь подняться. Сэнд-Кастл, свободный и возбужденный, вырвался на одну из дорожек между большими загонами и понесся со сногсшибательной скоростью, должно быть, принимая белые перекладины за ограды скакового круга.
   Найджел стоял у распахнутых ворот малого загона, широко раскрыв рот, точно окаменев от потрясения. Он еще не обрел дара речи, когда мы с Оливером добежали до него, но по крайней мере начал шевелиться.
   — Ради Христа! — завопил Оливер. — Беги! Возьми «Лендровер». Если он пробежит через Уотчерлеев, он выскочит на дорогу. — Оливер бросился к своему дому, оставив частично оклемавшегося Найджела, который, шатаясь, двинулся к коттеджу, наполовину скрытому за двором жеребцов.
   Ленни наконец поднялся и стал оправдываться, но мне было некогда слушать. Не привыкший к таким проблемам, понятия не имея, как лучше ловить сбежавших лошадей, я просто пустился по следу Сэнд-Кастла, по его пути между загонами, и увидел, как он исчезает за изгородью далеко впереди.
   Я мчался по травянистой дорожке между заборами, мимо нелюбопытных кобыл в загонах, думая, что мои короткие январские каникулы со скоростным спуском на лыжах в Гштаде должны же принести наконец практическую пользу; обнаружилось, что сейчас в моих ногах гораздо больше мышц, чем тогда, в июле.
   Когда я был здесь в последний раз, изгородь между хозяйством Оливера Нолеса и пришедшей в упадок уотчерлеевской лечебницей была цельным тернистым рубежом; теперь в ней были три или четыре широких пролома, и перейти с одной стороны на другую было легко. Я продрался через первый попавшийся пролом и почти неосознанно заметил, что обветшание Уотчерлеев не только приостановилось, но даже частично пошло вспять: выросли новые ограды, по крышам прошлась рука ремонтников.
   Через заросшее чертополохом поле, где не было и духу Сэнд-Кастла, через пока еще неотремонтированные ворота, настежь распахнутые и висевшие на сломанных петлях, я побежал к строениям конюшни. Пробравшись между грудами щебня и ржавого железа, я достиг собственно двора и обнаружил Джинни, которая оглядывалась с рассеянным беспокойством, и мужчину с девушкой, что вопросительно смотрели на нее.
   Джинни увидала, что я бегу, и ее первое безотчетно радостное движение почти сразу сменилось тревогой.
   — Что такое? — спросила она. — Кобыла сбежала?
   — Сэнд-Кастл.
   — Ох, нет! — Это был вопль отчаяния. — Он может выскочить на дорогу. — Она рванулась с места бегом, а я побежал за ней; из двора Уотчерлеев, в обход их полуразвалившегося дома, и дальше по короткой, заросшей бурьяном подъездной дорожке в грозный внешний мир, где любая машина без труда может убить лошадь.
   — Нам его никогда не поймать, — сказала Джинни, когда мы выбрались на дорогу. — Бежать бессмысленно. Мы же даже не знаем, куда он побежал. Она была страшно расстроена, слезы наполняли глаза и текли по щекам. — Где папа?
   — Скорее всего объезжает кругом в машине, смотрит. А Найджел в «Лендровере».
   — Я слышала, как лошадь проскакала через Уотчерлеев, — сказала она.
   — Я была в стойле с жеребенком. Даже не думала... То есть я думала, должно быть, это кобыла...
   Перед нами на огромной скорости пронеслась машина, вплотную за ней еще две, по крайней мере шестьдесят миль в час, одна из них впритык обошла тяжелый грузовик с прицепом, который, должно быть, спешил на воскресенье в родное гнездо. При одной мысли о жеребце на месте такого побоища по коже буквально поползли мурашки, и тут я наконец начал верить в его неминуемую гибель. Один из этих груженых монстров наверняка его собьет. Он испугается посреди дороги, метнется в сторону, неуправляемый, безнадежно уязвимый... пять миллионов фунтов станут причиной дорожного происшествия.
   — Свернем сюда, — сказал я, указывая влево. С той стороны с грохотом вынырнул мотоциклист, на лицо надвинут черный козырек, едет слишком быстро, чтобы затормозить.
   Джинни резко мотнула головой.
   — Папа и Найджел поедут по дороге. Но тут есть грунтовая тропа... Она махнула рукой наискось через трассу. — Он может просто наткнуться на нее. А там немного в гору, и даже если он не пойдет туда, так мы по крайней мере увидим его оттуда... оттуда видна дорога... Я там часто езжу. — Не договорив, она опять бросилась бежать, а я старался держаться за ней. Ее лицо исказилось от напряжения, и я столько же сочувствовал ей, сколько боялся за лошадь. Сэнд-Кастл был застрахован — я самолично проверил полис, — но престиж Оливера Нолеса нет. Побег и гибель первого высококлассного жеребца, появившегося на его попечении, вряд ли послужит рекламой его будущему бизнесу.
   Грунтовая тропа была грязная, разъезженная и скользкая от недавнего дождя. Еще на ней было великое множество следов лошадиных копыт, одни свежие, другие старые и перекрытые поверх. На бегу я указал на них Джинни и спросил, задыхаясь, может ли она узнать среди них следы Сэнд-Кастла.
   — Ох! — Она внезапно остановилась на полном ходу. — Да. Конечно.
   Он Не подкован. Кузнец вчера приходил. Папа сказал... — Она с сомнением рассматривала землю. — ...Он пока оставит его без подков, потому что собирается сделать под них кожаные вкладыши... Я не прислушивалась. — Она показала пальцем. — Наверное, это он. Вот эти новые отпечатки... похоже на его следы, правда. — Она вновь бросилась бежать по тропе, теперь подстегиваемая надеждой так же, как ужасом, ладненькая в джинсах, свитере и ботинках для верховой езды, после всего этого принудительного бега трусцой.
   Я бежал позади нее, думая, что грязь все равно легко отмоется с ботинок, носков и штанин. Дорога резко пошла в гору и стала сужаться, теснимая нагими колючими кустами; путаница отпечатков копыт безжалостно вела все дальше и дальше.
   — Пожалуйста, будь там, — молила Джинни, — ну пожалуйста, будь там. — Ее ноги неутомимо двигались, как поршни, на лице застыло страдание.
   — Ой, пожалуйста... пожалуйста...
   Муки юности, подумал я. Такие настоящие, такие всепоглощающие... такие памятные. Тропа обогнула кусты и внезапно вынырнула на поляну, где по сторонам расквашенной колеи росла трава; и там стоял Сэнд-Кастл, вскинув голову, трепетными ноздрями втягивая ветер; коричневое с черным животное, олицетворение силы, и красоты, и величия.
   Джинни враз замерла и неистово вцепилась в мою руку.
   — Не двигайтесь, — прошептала она. — Я сама. Стойте здесь. Не шевелитесь. Пожалуйста, не шевелитесь.
   Я послушно кивнул, подчиняясь ее опыту. По виду жеребца было ясно, что он сорвется с места от легчайшего неосторожного движения. Его бока мелко дрожали, ноги напряженно застыли, хвост беспокойно дергался вверх и вниз. Он перепуган, внезапно понял я. Он здесь не дома, растерян, не знает, куда бежать. Он никогда раньше не был на свободе, но его инстинкты еще дики, еще противятся поимке. Лошади никогда по-настоящему не бывают укрощены, они только приучаются к неволе.
   Джинни направилась к нему, нарочно напевая вполголоса и держа руки ладонями кверху, предлагающим жестом, хотя ей нечего было предложить.
   — Ко мне, мальчик мой, — приговаривала она. — Иди ко мне, хороший мальчик, все хорошо, иди сюда.
   Конь наблюдал за ней, как будто никогда до этого не видел человека; его тело неуловимо вздрагивало от страха. Веревка свисала с его ошейника, ее свободный конец свернулся на земле; и я задумался, сможет ли Джинни удержать жеребца, если поймает, когда Ленни со всей своей силой его не удержал.
   Джинни была уже в шаге от лошадиных ноздрей, протягивая раскрытую левую руку и медленно пододвигая правую ему под челюсть, добираясь до самого ошейника, а не до веревки; ее голос превратился в успокаивающее мурлыканье, и мои напряженные мышцы стали расслабляться.
   В последнюю секунду Сэнд-Кастл свел все на нет. Он пронзительно взвизгнул, крутанулся, свалив Джинни на колени, сделал два скачка к густой полосе кустарника, вновь развернулся, прижал уши и, взяв с места в карьер, поскакал ко мне. За мной лежала открытая тропа, вниз по склону холма, назад к мясорубке большой дороги.
   Боковым зрением я видел, как Джинни с безумным усилием старается подняться на ноги. Не думая особенно ни о чем, только, может быть, помня, что означает эта лошадь для ее семьи, я, вместо того чтобы отскочить, прыгнул навстречу жеребцу, попытался схватить его за ошейник, промахнулся и вцепился в веревку.
   Он едва не вырвал мне руки из суставов и содрал всю кожу с ладоней.
   Он рывком опрокинул меня в грязь и втоптал в нее мои ноги. Я все равно обеими руками прирос к веревке, ударился о его плечо и колено и скорее с помощью веса, чем умения, оттянул его с тропы в кусты.
   Фактически кусты сработали как якорь. Он не смог бы протащить меня через них, даже если бы я не тянул за веревку; а я неуклюже пытался зацепить ее за ветви потолще, чтобы выиграть в силе, и что-то у меня получалось. Сэнд-Кастл остановился посреди кустов, раздраженно приняв неизбежное, беспокойно дергая головой, дрожа, но больше не пытаясь удариться в паническое бегство. Из-за поворота тропы выбежала Джинни, и вид у нее был, если это возможно, еще более обезумевший. Когда она увидела меня, то споткнулась, чуть не упала и бросилась ко мне, не сдержав крик.
   — Господи, какое счастье, какое счастье, как же вы могли, он ведь мог убить, не надо было этого делать, спасибо, какое счастье... дорогой вы мой. — Она без сил опустилась рядом со мной и, как ребенок, утерла глаза и нос о мой рукав.
   — Ну, — практично сказал я, — и что нам с ним теперь делать?
   После обсуждения мы решили, что я с Сэнд-Кастлом останусь тут, а Джинни пойдет и найдет Найджела или своего отца. Ни я, ни она не были столь самонадеянны, чтобы вести нашу находку домой без подкрепления.
   Когда она ушла, я составил опись повреждений. Что касается испорченной одежды, это отстирается, а кожа — до свадьбы заживет. Ноги мои хотя и покрылись синяками, но действовали, никаких переломов, ничего страшного. Я скомкал носовой платок и зажал его в правой ладони, которая слегка кровоточила, и подумал, что привычка бросаться на всяких сбежавших жеребцов и мальчишек с ножами когда-нибудь может выйти мне боком.
   Оливер, Джинни, Найджел и Ленни всей толпой подъехали в «Лендровере»; мотор скрежетал, и колеса буксовали в грязи. Сэнд-Кастл, к их явному облегчению, был после проверки объявлен здоровым, и Оливер сурово сказал мне, что «никто, никогда, повторяю, никогда не должен пытаться останавливать взбесившуюся лошадь таким манером».
   — Виноват, — сказал я.
   — Вы могли погибнуть.
   — Так и Джинни сказала.
   — Неужели вам это не пришло в голову? — почти со злостью крикнул он; сказались последствия испуга. — Вы не подумали?
   — Нет, — искренне сказал я. — Я просто сделал.
   — Никогда больше так не делайте, — сказал он. — И спасибо. — Он остановился, проглотил невысказанное и попытался неловко пошутить:
   — Спасибо, что позаботились о моем капиталовложении.
   Ленни с Найджелом принесли уздечку с удилами, а также жуткого вида подгубную цепь; все это хозяйство надели на жеребца, и плененный (хоть и не усмиренный) беглец был отведен домой. Мне казалось, я видел, как протестует его вышагивающий круп, выказывая отвращение к несправедливости жизни. Я улыбнулся прихотливой мысли; трогательное заблуждение, приписывающее животным эмоции, которые ощущаешь только ты сам.
   Оливер отвез Джинни и меня назад в «Лендровере», медленно следуя за конем и рассказывая, как Найджел и Ленни позволили ему освободиться.
   — Вот же чертовы олухи! — прямолинейно заявил он. — Будто в первый раз лошадь видят! Знали же, что жеребец дурной, ему силу девать некуда так нет же, надо было держать коня одной рукой, а другой отворять ворота!
   Ленни, видно, зазевался, а Найджел махнул рукой или что-нибудь в этом духе, и конь взвился и рванулся прочь. Только подумать! Ленни! Найджел! Как это они умудрились, столько лет работая, сотворить такую глупость?
   Казалось, на этот вопрос нет ответа, так что мы просто оставили его ругаться, и он еще ворчал, как отдаленный гром, когда путешествие окончилось.
   Оказавшись дома, он поспешил во двор жеребцов, и Джинни колко заметила, что, если Найджел такая же мямля с лошадьми, как с работниками, ничего удивительного, что любая лошадь с характером возьмет над ним верх.
   — Всякое случается, — мягко сказал я.
   — Фу. — От нее исходило презрение. — Папа прав. Надо чтобы не случалось. Абсолютное чудо, что Сэнд-Кастл вообще не получил ни царапины. Даже если б он не направился к трассе, он мог попытаться перепрыгнуть ограждение — вырвавшиеся лошади часто так делают — и сломать ногу или еще что-нибудь. — Она была так же разгневана, как и ее отец, и по той же причине: неудержимо хлынувшее облегчение после испуга. Я обнял ее за плечи и быстро прижал к себе, чем, кажется, привел ее в ужасное смущение. — Ой, вы, наверно, думаете, что я глупенькая... и так плачу... и вообще.
   — Я думаю, что ты чудесная милая девочка, которой испортили утро, сказал я. — Но теперь все хорошо, ты же знаешь.
   Разумеется, я и сам верил своим словам. Но я ошибался.

Год второй: апрель

   Кальдер Джексон наконец-то собрался отобедать со мной. Он находился в Лондоне по случаю международной конференции специалистов-травников. Он был бы счастлив, сказал он мне, провести хоть вечер вдали от своих коллег, и я назначил встречу в ресторане на том основании, что квартира моя несла на себе печать цивилизации, а вот кухня — нет. В первое же мгновение я почувствовал, что в нем что-то изменилось, хотя трудно было определить, что именно; словно он стал портретом самого себя крупнее натуральной величины.
   Видно было, как поворачиваются головы, и слышно, как перешептываются голоса, когда мы пробирались по битком набитому залу к своему столику; но благодаря телевидению это уже не удивляло. Однако еще и сейчас, подумал я, Кальдеру это доставляло удовольствие. В нем еще не было открытого высокомерия, еще держалась подобающая скромность манер, но что-то внутри него усилилось, кристаллизовалось, стало решающим фактором. Теперь даже для самого себя, подумал я, он стал Великим Человеком.
   Что же, гадал я — если и вправду было что-то, — так своеобразно преобразило его? Мне взбрело на ум только одно, чего я менее всего ожидал: смерть Яна Паргеттера.
   Над полной тарелкой сочной копченой лососины Кальдер извинился за резкость, с которой он отмахнулся от моего звонка в тот ужасный вечер, и я сказал, что это совершенно понятно.
   — Надо признаться, — говорил Кальдер, выдавливая лимонный сок, — я перепугался, что рухнет весь мой бизнес. Товарищи Яна, вы же понимаете, никогда меня не одобряли. Я боялся, что они восстановят всех против меня, раз Яна больше нет.
   — Но этого не произошло?
   Он покачал головой, накалывая вилкой кусок нежного мяса.
   — Удивительно, но нет. Поразительно. — Он положил копченую лососину в рот и оценивающие промычал, пережевывая. Я отдавал себе отчет — и он, конечно, тоже, — что уши людей за соседними столиками явственно настраиваются на характерный голос, на ясную, звучную дикцию с ее простонародной резкостью.
   — Мой двор по-прежнему полон. Люди в меня верят, понимаете ли. Может быть, мне чуть реже стали посылать скаковых лошадей, но их еще хватает.
   — А слышали вы еще что-нибудь про смерть Яна Паргеттера? Нашли убийцу В его взгляде выразилось сожаление.
   — Уверен, что нет. На днях я спрашивал одного его друга, и он сказал, что, по-видимому, никто больше ничего не выясняет. Он был совершенно подавлен. Я тоже. Конечно, если убийцу найдут, это не вернет Яна, но все равно хочется знать.
   Я сочувственно покивал и сменил тему.
   — Расскажите мне о ваших последних успехах, — сказал я, беря бумажной толщины ломтик поджаренного хлеба с маслом. — Я считаю, что ваша работа чрезвычайно интересна. — Я также считал, что это единственная тема, на которую можно поговорить, поскольку нас, похоже, мало что связывало. Может быть, я и сожалел об этом, но пока не стремился к более близкой дружбе.
   Кальдер задумчиво проглотил еще один кусочек копченой лососины.
   — Я получил жеребенка, — сказал он наконец, — тренированного двухлетку. За ним ухаживал Ян, и он, казалось, уже пришел в норму. Потом, через три недели после смерти Яна, у жеребенка пошла кровь изо рта и из носа и все никак не останавливалась, и так как заместитель Яна не мог выяснить, в чем беда, тренер уговорил владельца отослать лошадь ко мне.
   — И вы разобрались, что с ним не так? — спросил я.
   — Да нет. — Он покачал головой. — В этом не было необходимости.
   Три дня подряд я возлагал на него руки, и кровотечение вскоре прекратилось.
   Я продержал его у себя в поместье еще две недели и возвратил хозяину в добром здравии.
   Смежные столы завороженно слушали; честно говоря, я тоже.
   — Вы давали ему травы? — поинтересовался я.
   — Конечно. Непременно. И добавлял люцерну в его сено. Эта штука здорово помогает при всяких болезнях, люцерна то есть.
   Я весьма смутно представлял, на что похожа люцерна; кажется, какой-то сорняк.
   — Единственное, чего вы не сможете сделать с помощью трав, — уверенно заявил Кальдер, — это причинить вред.
   Поскольку рот мой был полон, я вопросительно поднял брови.
   Довольно усмехнувшись, он объяснил:
   — Обыкновенные медикаменты из-за их сильного действия и побочных эффектов надо применять очень осторожно, но если я точно не знаю, что с лошадью, я могу дать ей любое травяное снадобье, хоть все сразу, в надежде, что одно из них попадет в цель, и чаще всего так и случается. Может быть, это антинаучно, но если ученый ветеринар не может точно сказать, что с лошадью, как я-то могу?
   Я от души рассмеялся и предложил ему вина. Кудрявый шлем склонился, моя рука направилась было к бутылке, стоящей в ведерке со льдом, но движение было немедленно предупреждено бдительным официантом, который почти благоговейно наполнил бокал целителя.
   — Как прошло в январе американское турне? — спросил я.
   — Мм. — Он попробовал вино. — Интересно. — Он слегка нахмурился и занялся оставшейся лососиной, оставив меня гадать, был ли это весь его ответ. Однако, положив нож и вилку, он откинулся на стуле и поведал мне, что наиболее увлекательной частью американского путешествия были, как он и ожидал, несколько дней катания на горных лыжах; и за ростбифом и бургундским, которые появились на столе, мы обсудили места лыжных катаний. За блинчиками-сюзетт я вспомнил про Дисдэйла и Беттину и услышал, что Дисдэйл был по делам ; в Нью-Йорке, а Беттина получила небольшую роль в каком-то английском фильме и Дисдэйл не знает, радоваться этому или огорчаться.
   — Там полно шикарных молодых жеребцов, — ухмыльнулся Кальдер. Дисдэйлу так и так пришлось бы понервничать, а тут еще пришлось отлучиться на десять дней.
   Невольно мне пришло в голову, что сам Кальдер, похоже, обходился без личной жизни; с другой стороны, он тоже никогда не видел меня с девушками, а на гомика он никак не походил.
   За кофе, истощив запас тем, я спросил его, как поживает его хозяйство вообще и Джейсон Правая Рука в частности. Кальдер пожал плечами.
   — Ушел. Они приходят и уходят, вы же понимаете. В наши дни нет верности.
   — А вы не боитесь... ну, что он прихватил с собой ваши секреты?
   Кальдера, похоже, это позабавило.
   — Он мало знал. То есть я выдавал ему таблетки и говорил, какой лошади их дать. Таким вот образом.
   Мы завершили вечер весьма мило — по порции бренди на брата и сигара для Кальдера, — и я постарался не вздрогнуть при виде счета.
   — Было очень приятно, — сказал Кальдер. — Вы должны как-нибудь вновь приехать к обеду.
   — С удовольствием.
   Под занавес возникла пауза; мы посидели несколько минут, обоюдно оценивая друг друга: два совершенно различных человека, которых связала десятая доля секунды на тротуаре Аскота. Спасенный и спаситель, нечаянно заинтересовавшиеся друг другом; привычное любопытство, которое не очень хотелось удовлетворять. Подумав, я улыбнулся ему и получил в ответ такую же улыбку, поверхностную, неглубокую, точное отражение моих чувств.
   Положение дел в офисе потихоньку менялось. Джон слишком часто похвалялся своими сексуальными завоеваниями и слишком часто выражал недовольство моим директорством, так что Почти-Равный Гордону устал от подобной зряшной траты времени. Я услышал от Вэла Фишера (возможно, в отредактированной версии), что в избранном кругу вышестоящих, на совещании, проведенном в мое отсутствие и без моего ведома, Почти-Равный Гордону сказал, что был бы рад вышвырнуть Джона к св. Павлу. Его мнение было уважено. Как-то я попросту услышал от Алека, что комара, так долго мне надоедавшего, наконец прихлопнули, и, пройдя по коридору в поисках подтверждения, обнаружил, что стол Джона пуст и сам склочный жеребец испарился.
   — Поехал продавать кондиционеры эскимосам, — заявил Алек, а Почти-Равный Гордону, вполне возможно, с любезной улыбкой повторил это в компании нескольких брокеров Фондовой Биржи.
   Сам Алек последнее время выглядел неспокойным, точно его больше не занимала так увлекавшая прежде работа.
   — С тобой все в порядке, — сказал он однажды. — У тебя дар. У тебя чутье. А я с пяти шагов не отличу золотого прииска от помидора, и за все эти годы едва этому научился.