— Но ты же волшебник, — сказал я. — Ты быстрей любого из нас вытрясешь деньги хоть из воздуха.
   — Болтать умею, только и всего. — На него нашло несвойственное ему уныние. — Мозги запудрить — дело нехитрое. — Он махнул рукой на столы двух новых старших коллег, которые ушли обедать. — Я закончу как они, буду сидеть здесь, гладко говорить, стану частью мебели и доживу до шестидесяти.
   — Судя по голосу, он не верил, что до этого можно дожить. — И это жизнь?
   И это все?
   Я сказал, что этого может хватить.
   — Да, когда тебя это возбуждает! — буркнул он. — Я имею в виду, что ты это дело любишь. У тебя глаза горят. Ты здесь просто кайф ловишь. Но я-то никогда не выйду в директора, взглянем правде в лицо; и у меня такое дерьмовое чувство, будто время летит мимо, и скоро будет слишком поздно начинать заново.
   — Что начинать?
   — Ну, стать актером. Или врачом. Или акробатом.
   — Это было поздно уже тогда, когда тебе исполнилось шесть.
   — Ну да, — сказал он. — Это-то и паршиво.
   Через десять минут он с головой ушел в охоту за сотней тысяч, чтоб ссудить их какому-то дельцу на несколько лет под выгодный процент, и весь остаток дня усердно и успешно увязывал и улаживал сделки.
   Я надеялся, что он не уйдет. В нашем офисе он был изюминкой, закваской, пузырьком в тесте. Что до меня, я основательно привык сидеть в правлении и обнаружил, хоть и не сразу, что достиг нового уровня доверия. Гордон вроде бы ничего от меня не скрывал, как от равного, хотя прошло немало времени, пока я это осознал.
   В волосах Гордона, до сей поры безупречно черных, появились две-три белые прожилки. Правая рука снова тряслась, и почерк стал мельче из-за того, что он силился контролировать пальцы. Я видел, как героически он сражается с недугом, и уважал его тайну, не позволяя себе даже лишнего взгляда: я приучил себя глядеть куда угодно, но только не прямо на его руки. По части ума он был все так же энергичен, но физически медленно сдавал.
   С Джудит после Рождества я виделся только однажды, в офисе, на приеме по случаю ухода на пенсию главы Общих Финансов, куда собрались обменяться положенными рукопожатиями все большие шишки и куда были приглашены все жены управляющих.
   — Как вы? — спросила она посреди толчеи, держа бокал вина и неопознанный бутерброд-канапе и благоухая фиалками.
   — Прекрасно. А вы?
   — Прекрасно.
   На ней было голубое платье, в ушах бриллианты. Я взглянул на нее с безграничной и безнадежной любовью и увидел, как застыло ее лицо.
   — Простите, — сказал я.
   Она покачала головой и вздохнула.
   — Я думала... этого не будет... здесь, в банке.
   — Нет.
   Она опустила взгляд на канапе, который держала в руке. Что-то желтое и мягкое.
   — Если я не съем эту дрянь, я скоро уроню ее на платье.
   Я взял эту штуку из ее пальцев и разместил в пепельнице.
   — Их надо вкладывать в фунтик из салями. Они здесь каменные.
   — Куда Тим советует вкладывать? — Это Генри Шиптон обратил к нам свое сияющее лицо.
   — В салями.
   — На него похоже. На прошлой неделе он ссудил деньги в переработку морских водорослей. Джудит, дорогая, позвольте мне освежить ваш бокал.
   Он понес бокал к бутылкам и оставил нас наедине в окружении сотни глаз.
   — Я тут подумал, — сказал я. — Когда потеплеет, могу я свозить вас с Гордоном и Пен, если ей будет угодно, куда-нибудь на воскресенье? Куда-нибудь в необычное место. На весь день.
   Она не отвечала дольше, чем требует обычная вежливость, и я понимал все, чего она не говорила, но тут показался Генри с бокалом, и она наконец отцветила:
   — Да. Нам всем будет угодно. Мне... будет угодно. Очень.
   — Вот и вы, — сказал Генри. — Тим, пойдите сами наполните свой бокал и оставьте меня поболтать с этой шикарной девушкой. — Он обнял Джудит за плечи и увлек в сторону, и хотя я весь вечер живо ощущал ее присутствие, мы больше ни минуты не оставались наедине.
   В те дни, когда ее не было рядом, я не страдал в точном смысле слова: ее отсутствие скорее ослабляло подспудную ноющую боль. Каждый день я видел в офисе Гордона, но не чувствовал ни постоянной зависти, ни ненависти, ни даже особенно не задумываются о том, где он спит. Он был добрым и умным человеком, он мне нравился, и наши служебные взаимоотношения протекали без треволнений и сбоев. Но любить Джудит было наслаждением и несчастьем, наградой и наказанием, неутолимым томлением, невоплотимой мечтой. Пожалуй, легче и разумнее было бы до смерти влюбиться в юную, прекрасную и незамужнюю незнакомку; но менее всего свойственна любви именно логика.
   — Пасха на носу, — как-то сказал я Гордону в офисе. — Вы с Джудит куда-нибудь собираетесь?
   — У нас были планы, но расстроились.
   — Джудит упоминала, что я хотел бы куда-нибудь пригласить вас вместе с Пен Уорнер — в благодарность за Рождество?
   — Да, по-моему, упоминала.
   — Тогда в понедельник после Пасхи?
   Ему, похоже, понравилась идея, и на следующий день он доложил, что Джудит передала приглашение Пен и все уладилось.
   — Пен захватит своего змея, — сказал Гордон. — Если только не поедем на весь день в Манчестер.
   — Что-то подобное я предчувствовал, — рассмеялся я. — Скажите ей, что дождя не будет.
   Я долго размышлял над тем, как доставить компании наибольшее удовольствие, не напрягая излишне тех, кого мы собирались навестить, и в итоге в восемь тридцать утра забрал из Клэфема Гордона, Джудит и Пен (без змея). В банке по случаю Пасхи был выходной. Джудит и Пен искрились, как шампанское, а Гордон выглядел уже уставшим. Я предложил было отменить поездку, ведь ему предстоял довольно утомительный день, но он и слышать об этом не хотел.
   — Я хочу поехать, — заявил он. — Предвкушал всю неделю. Просто я сяду на заднее сиденье и в дороге посплю.
   И потому, когда я вел машину, со мной рядом сидела Джудит и время от времени касалась моей руки; мы мало говорили, но я был полон до краев одним ее присутствием. Дорога до Ньюмаркета заняла два с половиной часа, а я бы предпочел, чтобы она никогда не кончалась.
   Я вез их в поместье Кальдера, к полному восторгу Пен.
   — Только не говорите ему, что я фармацевт, — предупредила она. Узнав, что у него осведомленная аудитория, он может прикусить язык.
   Бедный Кальдер, подумал я; впрочем, я и не собирался облегчать ему жизнь.
   Он радушно приветствовал нас (отчего я почувствовал себя виноватым) и предложил всем кофе в громадной гостиной с дубовыми балками под потолком, где еще витала у очага тень Яна Паргеттера.
   — Счастлив увидеться с вами вновь. — Кальдер вглядывался в Гордона, Джудит и Пен, точно пытаясь сообразить, что ему напоминают их лица. Он знал, разумеется, как кого зовут, но после Аскота прошло десять месяцев, и хотя тот день был для него по-особому памятен, между тем днем и этим он общался с великим множеством людей.
   — Ах, да, — облегченно вздохнул он, и морщинка над бровями разгладилась. — Желтая шляпка с розами.
   Джудит рассмеялась.
   — Вы запомнили.
   — Такую прелесть нельзя забыть. Она выслушала это, как выслушивают комплименты, но он и вправду не мог забыть ее: такие люди, напоенные солнцем, с трудом забываются.
   — Я частенько вижусь с Дисдэйлом и Беттиной, — дал затравку разговору Кальдер, и Гордон подхватил, что они с Джудит тоже видятся с Дисдэйлом, хотя и не так часто. Тема была притянута за уши, но тем не менее послужила приемлемым переходом и связью между долгой поездкой в машине и Grand Tour.
   Пациенты в стойлах были другие, но страдали вроде бы теми же недугами; допускаю, что можно простить хирургам, обезличенно обсуждающим «аппендицит с 14-й койки», ведь постояльцы меняются, а операции — нет.
   — Звезда трехдневных соревнований поступил пять недель назад с жестоким мышечным бессилием и отсутствием аппетита. Есть не мог. Ходить под седлом не мог. Завтра отправится домой, сильный и цветущий. Неплохо выглядит, а? — Кальдер протянул руку над полуоткрытой дверью стойла и потрепал лоснящуюся бурую шею. — Его хозяйка, бедняжка, ожидала, что конь умрет.
   Плакала, когда привезла его сюда. Истинное удовольствие испытываешь, знаете ли, когда можешь помочь.
   Гордон учтиво согласился.
   — Двухлетка, его только недавно начали тренировать. Поступил с серьезной инфицированной раной над копытом, на щетке. Провел здесь неделю, и вот он здоров. К великому счастью, тренер отослал его без промедления, поскольку я в прошлом пользовал некоторых его лошадей. Эта кобыла, — продолжал Кальдер, увлекая нас собой, — поступила два или три дня назад в скверном состоянии, в моче была кровь. Рад сообщить, что она хорошо реагирует.
   — Эту он тоже похлопал, как и прочих.
   — В чем причина кровотечения? — поинтересовалась Пен, придерживаясь, однако, тона любопытствующей-невежды-из-публики. Кальдер покачал головой.
   — Не знаю. Ее ветеринар определил почечную инфекцию, осложненную кристаллурией, что и означает кристаллы в урине; но он не определил вид микробов, и какой бы антибиотик ни пробовал, ничего не действовало. Так что кобыла оказалась здесь. Последняя надежда. — Он подмигнул мне. — Я подумываю просто переименовать все поместье в «Последнюю Надежду».
   — И чем вы ее лечите, — спросил Гордон, — травами?
   — Любыми, какие могу придумать, — ответил Хальдер. — И, разумеется... руками.
   — Наверное, — застенчиво спросила Джудит, — вы никому не позволяете смотреть?
   — Дорогая леди, вам я позволю все, что угодно, — заверил Кальдер.
   — Только вы ничего не увидите. Можете простоять полчаса, и ничего не произойдет. Это ужасно скучный процесс. А еще я, возможно, не буду способен, понимаете, если кто-нибудь будет стоять рядом и ждать.
   Джудит понимающе улыбнулась, и обход продолжился, закончившись, как и в прошлый раз, в приемной.
   Пен постояла, светски оглядываясь кругом, затем медленно пошла вдоль застекленных шкафчиков, близоруко всматриваясь в их содержимое.
   Кальдер, к счастью, игнорировавший ее ради Джудит, в это время вытягивал свою древнюю форму для таблеток и с гордостью ее демонстрировал.
   — Какое чудо, — искренне сказала Джудит. — Вы часто этим пользуетесь?
   — Постоянно, — отвечал хозяин. — Любой травник с именем сам делает свои пилюли и микстуры.
   — Тим говорил, что вы прячете в холодильнике универсальную волшебную микстуру.
   Кальдер улыбнулся и услужливо распахнул дверцу холодильника, явив пластиковые сосуды, как и прежде, наполненные чем-то коричневым.
   — Что в них? — полюбопытствовала Джудит.
   — Профессиональная тайна, — улыбаясь, ответил Кальдер. — Отвар хмеля и всякое прочее.
   — Вроде пива? — предположила Джудит.
   — Ну, возможно.
   — Лошади пиво пьют, — сказал Гордон. — Я что-то такое слышал.
   Пен нагнулась, подобрала маленькую персикового цвета пилюлю, скромно лежавшую на полу под одним из буфетов, и без единого слова положила ее на рабочий стол.
   — Это все так увлекательно, — сказала Джудит. — Страшно мило с вашей стороны все нам показать. Я теперь буду смотреть все ваши программы, ни одной не пропущу.
   Кальдер охотно ей откликнулся, как делали все мужчины, и пригласил нас в дом выпить перед отъездом. Однако Гордон выказывал признаки усталости и все прятал обе руки в карманы, видимо, чувствуя, что они сильно дрожат; так что мы все с энтузиазмом поблагодарили Кальдера за гостеприимство, обменялись восхищенными замечаниями его лечебнице и забрались в машину, разместившись на прежних местах.
   — Приезжайте, когда захотите, Тим, — сказал Кальдер; я поблагодарил и ответил, что, наверное приеду. Мы пожали руки и улыбнулись друг другу: равно увязшие в наших странных взаимоотношениях и равно неспособные развить их глубже. Он помахал мне, я помахал ему и тронул машину с места.
   — Ну, разве он не прелесть? — заявила Джудит. — Нет, Тим, теперь я правда понимаю, чем он вас так восхитил.
   Гордон фыркнул и сказал, что хорошие аптекари вовсе не лучшие врачи; но Кальдер действительно производит впечатление.
   И только Пен, через несколько миль, высказалась в ином смысле.
   — Не хочу говорить, что он плохо помогает лошадям. Должно быть, хорошо, иначе бы ему не приобрести такой репутации. Но, честно говоря, я не думаю, что он пользуется только травами.
   — А как ты считаешь? — заинтересовалась Джудит, поворачиваясь так, чтобы видеть подругу. Пен подалась вперед.
   — Я нашла на полу таблетку. Вряд ли вы заметили.
   — Я заметил, — сказал я. — Вы положили ее на стол.
   — Правильно. Так вот, это никакая не трава, а самый что ни на есть обыкновенный варфарин.
   — Это для тебя самый обыкновенный вар-вар-что-то, — сказала Джудит.
   — А не для меня.
   В голосе Пен послышалась улыбка.
   — Варфарин — средство, полезное для людей, — полагаю, и для лошадей тоже, — в случае, например, сердечного приступа. Это кумарин, антикоагулянт. Разжижает кровь, предотвращает образование тромбов в венах и артериях. Широко используется во всем мире.
   Милю или две мы переваривали информацию в молчании. Наконец Гордон спросил:
   — Откуда вы узнали, что это варфарин? Я имею в виду — по каким признакам?
   — Я каждый день держу его в руках, — объяснила Пен. — Я знаю дозировку, размеры, цвета, фабричные марки. Если постоянно этим заниматься, можно узнать с первого взгляда.
   — Вы хотите сказать, — с интересом спросил я, — что, если перед вами в ряд положить пятьдесят таблеток, вы сможете определить, где какая?
   — Возможно. Если это сплошь будут таблетки ведущих фармацевтических фирм, причем не самые новейшие — смогу, конечно.
   — Как дегустатор, — заметила Джудит.
   — Умница, — сказал Гордон, имея в виду Пен.
   — Просто привычка. — Она задумалась. — И в этих буфетах наверняка найдется еще что-нибудь, строго говоря, нетравяное. У него там пара мешков сульфата калия, приобретены в Гудисон Гарден Центре, не знаю, где это.
   — Но для чего? — удивилась Джудит. — Ведь сульфат калия — это удобрение!
   — Калий так же необходим животным, как и растениям, — сказала Пен.
   — Я не удивлюсь, если это один из ингредиентов его секретного варева.
   — А что еще вы бы положили туда, если б готовили сами? — полюбопытствовал я.
   — О Господи. — Она поразмыслила. — Любой тоник. Может быть, лакричный корень, о котором он как-то упоминал. Наверное, кофеин. Всевозможные витамины. Такой стимулирующий коктейль.
   Самой утомительной частью поездки оказался поиск пристойного местечка, где можно было бы отобедать. Я перерыл множество ресторанных справочников и выбрал одно, но его пришлось отвергнуть: как частенько случается, заведение перешло в другие руки, и там сменились повара, а внести сведения в путеводитель еще не успели. Что-то мы в результате нашли; трапеза подавалась медленно и поглощалась с трудом, но мои гости великодушно прощали все.
   — Помните, — задумчиво рассуждал Гордон над чашкой кофе, — вы говорили нам по пути в Ньюмаркет, что Кальдер тревожился за свой бизнес, когда убили того ветеринара?
   — Да, — подтвердил я. — В то время тревожился.
   — Разве не могло быть, — продолжал Гордон, — что ветеринар помогал Кальдеру доставать легальные медикаменты, типа варфарина, и когда его убили. Кальдер испугался, что останется без поставок?
   — Гордон! — воскликнула Джудит. — Милый, ты заблуждаешься.
   Однако все мы обдумали этот вариант, и Пен кивнула.
   — Мне кажется, он нашел другой источник.
   — Но, — попытался я возразить, — действительно ли ветеринар так поступал?
   — Им не слишком-то роскошно платят, — объяснила Пен. — По моим меркам, достаточно, но богатыми они не бывают.
   — А Ян Паргеггер, похоже, был, — сказал я.
   — И что ему для этого требовалось? — хмыкнула Пен. — Что могло помешать ему дать Кальдеру несколько таблеток и пару советов в обмен на жирный кусочек, не облагаемый налогом?
   — К обоюдной выгоде, — проворчал Гордон.
   — Целитель на глиняных ногах, — сказала Джудит. — Фу, стыд какой.
   Из нашего утреннего веселого настроения слегка выпустили дух. Но послеполуденный визит вновь и окончательно зарядил всех положительными эмоциями.
   На этот раз мы отправились на конный завод к Оливеру Нолесу и увидели, что все поместье кишит кобылами, жеребятами и бурной деятельностью.
   — Как чудесно, — вздохнула Джудит, озирая простирающиеся вдаль белые ограды загонов, где гуляли матери с детьми. — Слов нет, до чего хорошо.
   Оливер Нолес после представления оказался таким же гостеприимным, как и Кальдер, и несколько раз повторил Гордону, что он навсегда, навечно останется благодарен банку «Поль Эктрин», хотя ссуду вскоре выплатит.
   Тревога и дурные предчувствия, не оставлявшие его в прошлый мой февральский приезд, исчезли без следа: Оливер вновь был тем же умелым и решительным руководителем, каким я увидел его впервые, и даже более того. Я сделал вывод, что производство жеребят наладилось. Ни одна случка Сэнд-Кастла не пропала даром, ни одна из кобыл не подхватила инфекцию, к торжеству попечителя. Он выложил мне все это в первые десять минут и добавил, что жеребец основательно доказал свою потенцию и производительную силу.
   — Он неутомим, — сказал Оливер. — Сорок кобыл для него не предел.
   — Рад слышать. — В глубине моего банкирского сердца я действительно был рад.
   В сопровождении пса Сквибса, наступавшего ему на пятки, хозяин повел нас через последовательную цепь конюшенных дворов, где был в полном разгаре начавшийся где-то в четыре пополудни ритуал чистки и кормления.
   — Конный завод не похож на конюшню, где стоят скаковые лошади, объяснил Оливер Гордону. — Один работник может обслуживать не трех лошадей, а гораздо больше, потому что их не нужно выезжать, тренировать и тому подобное. И здесь у нас более гибкая система: кобылы находятся то в стойлах, то в загонах, и закрепить определенных кобыл за определенными работниками невозможно. Так что работник присматривает за отдельной секцией конюшни, независимо от того, какие в ней лошади.
   Гордон кивнул с благодушным интересом.
   — Почему одни жеребята в стойлах, а другие — в загонах? — спросила Джудит, и Оливер, не раздумывая, принялся объяснять, что жеребята должны оставаться со своими матками, а у кобыл, что с жеребятами в стойлах, должна вскоре начаться течка или уже началась, и стойла они покидают только для встреч с жеребцом. Когда у них пройдет течка, их выпустят в загоны вместе с их жеребятами.
   — О, — сказала Джудит, слегка шокированная фабричным аспектом. Да, я понимаю.
   Во дворике жеребят мы наткнулись на Найджела и Джинни, которая бросилась ко мне, едва увидев, крепко стиснула в объятиях и звонко чмокнула куда-то в левый угол губ. «Надо же, как меня зауважали!» — подумал я, обнял ее в ответ, приподнял над землей и разок крутанул вокруг себя. Когда я поставил ее на ноги, она хохотала, а Оливер наблюдал с некоторым изумлением.
   — Никогда не замечал за ней такой порывистости, — сказал он.
   Джинни опасливо покосилась на него и вцепилась в мой рукав.
   — Вы же не против, правда? — обеспокоенно спросила она.
   — Я польщен, — сказал я, нисколько не кривя душой, и подумал, что ее отец может вообще убить в ней непосредственность, если не будет осторожен.
   Воспрянувшая духом Джинни всунула ладошку мне под руку и сказала:
   — Пойдем посмотрим на нового жеребенка. Он только двадцать минут назад родился. Мальчик. Такой миленький. — И она потащила меня за собой, а я перехватил мельком взгляд Джудит, на лице которой отразились самые разнообразные и трудноопределимые чувства.
   — Дочка Оливера, — объяснил я через плечо и услышал, как Оливер запоздало представляет Найджела.
   Они все пошли смотреть на жеребенка через полуоткрытую дверь; крохотное поблескивающее существо полулежало, полусидело на толстом слое соломы: длинная мордочка, огромные глаза и сложенные ножки, новая жизнь, уже прилагающая усилия, чтобы удержать равновесие и подняться. Мать, стоя на ногах, ответным движением потянулась губами к жеребенку и бдительно взглянула на нас исподлобья.
   — Легко вышел, — сказала Джинни. — Мы с Найджелом просто наблюдали.
   — Вы много раз видели, как рождаются жеребята? — спросила Пен.
   — Ой, сотни. Всю жизнь смотрю. Чаще всего это ночью бывает.
   Пен смотрела на нее с таким выражением, будто ее фантазию, как и мою, взбудоражило такое необыкновенное детство; будто она, как и я, ни единого раза не видела, как рождаются животные, не говоря уже о том, чтобы в возрасте пятнадцати лет наблюдать это день за днем.
   — Эту кобылу будут случать с Сэнд-Кастлом, — сказал Оливер.
   — И ее жеребенок выиграет Дерби? — с улыбкой спросил Гордон.
   Оливер улыбнулся в ответ.
   — Неизвестно. Но к тому все задатки. — Он глубоко вздохнул, набрав полную грудь воздуха. — Никогда ничего подобного я не мог сказать до этого года. Ни один жеребенок, рожденный или зачатый здесь, в прошлом не побеждал в классических соревнованиях, но теперь... — Он широко повел рукой...Однажды отсюда... — Он помолчал. — Это целый новый мир. Даже страшно.
   — Так что ваши надежды оправдались? — спросил я.
   — Более чем.
   В конце концов, подумал я, под всей этой строгой воинской деловитостью скрывалась душа. Видение высот, которых он достигнет в реальности. И я не мог предполагать, много ли пройдет времени, прежде чем блеск станет банальностью, победители — установившейся практикой, аристократы — общим стадом. Это то, к чему он стремился, но по достижении цели чувства его притупятся.
   Мы оставили жеребенка и прошли дальше по дорожке мимо случного сарая; ворота нынче были широко распахнуты, открывая пол, плотно выстеленный рыхлым бурым торфом. Оливер немногословно объяснил, что происходит внутри, когда сарай занят. Больше комментариев не последовало, и мы все без остановки прошли мимо в святая святых, во двор жеребцов.
   Там был Ленни, вываживал одного из жеребцов вокруг маленького дворика; он шаркал, понурив голову, точно занимался этой работой уже долгое время. Конь был усеян мелкими каплями пота, и по расположению открытого пустого стойла я догадался, что это был Ротабой.
   — Он только что покрыл кобылу, — бесстрастно сказал Оливер. — После этого он всегда так выглядит.
   Джудит, Гордон и Пен сообща выглядели так, будто здешний неприкрытый секс был более приземленным, чем они ожидали, хотя им не довелось услышать, как мне однажды, спокойную дискуссию Оливера с Найджелом о процессе обеззараживания вагины. Однако они мужественно овладели собой и с должным благоговением устремили взоры на голову Сэнд-Кастла, которая выплыла на свет из полумрака денника.
   Он держался почти повелительно, точно его новая роль коренным образом изменила его характер; возможно, так оно и было. Удовлетворяя свой возобновившийся интерес к скачкам, я сам не раз наблюдал, как постоянный успех наделяет некоторых лошадей определенной «осанкой», а Сэнд-Кастл всегда, даже заблудившийся и испуганный на вершине холма, ощутимо ею обладал; но теперь, всего два месяца спустя, в нем проявилось новое качество, которое почти можно было назвать заносчивостью; новообретенная уверенность в своем превосходстве.
   — Он великолепен, — не удержался Гордон. — Рад, что вижу его вновь после того великого дня в Аскоте.
   Оливер предложил жеребцу привычные две морковки и пару шлепков, обращаясь с Его Величеством фамильярно. Ни Джудит, ни Пен, ни тем более Гордон или я не пытались даже коснуться чувствительных ноздрей: боялись, что наши пальцы будут, без сомнения, откушены до запястья. Восхищение принималось как должное, но расстояние разумнее было соблюдать.
   Ленни завел умиротворенного Ротабоя в его стойло и принялся чистить соседнее, принадлежащее Летописцу.
   — За двором жеребцов постоянно присматривают два работника, — сказал Оливер. — Ленни, вот он, и еще Дон, ему тоже можно доверять. А Найджел лошадей кормит.
   Пен уловила в его словах недоговоренную мысль и спросила:
   — Вам необходимо больше заботиться о безопасности?
   — До некоторой степени, — кивнул он. — У нас между дворами протянуты провода связи, так что либо Найджел, либо я, когда мы у себя дома, услышим, если будет какой-нибудь необычный шум.
   — Например, стук копыт по дорожке? — предположила Джудит.
   — Точно. — Он улыбнулся ей. — У нас также есть дымовые сигналы тревоги и большие огнетушители.
   — И кирпичные стойла, и на ночь на дверные задвижки вешаются комбинированные замки, и ворота на всех подходах к трассе запираются, — затараторила Джинни. — Папа и в самом деле расстарался для безопасности.
   — Рад слышать, — сказал Гордон. Я улыбнулся про себя классическому случаю запирания конюшни после того, как лошадь удрала, но в самом деле видно было, что Оливер усвоил суровый урок и знал, что счастливо отделался, получив второй шанс.
   Немного погодя мы отправились к дому, задержавшись во дворе жеребят полюбоваться на новорожденного, который теперь уже стоял на трясущихся ножках и оглядывался в поисках ужина.
   Оливер отвел меня в сторону и спросил, интересно ли мне посмотреть, как Сэнд-Кастл будет покрывать кобылу; очевидно, это событие намечалось в скором времени.
   — Да, конечно, — сказал я.
   — Остальных я не приглашаю — там нет места, — объяснил Оливер. Я велел Джинни показать им кобыл и жеребят в загонах, а потом отвести в дом и напоить чаем.
   Никто не возразил против предложенной программы, особенно потому, что Оливер не сказал, куда мы направляемся: Джудит наверняка предпочла бы присоединиться к нам. Джинни повела их и Сквибса прочь, и я услышал, как она говорит: