— А кто говорит правду, когда продает или покупает лошадей? — риторически спросил я.
   У дальнего поворота дорожки показались скакуны, устало заходящие на второй круг.
   — Что вы собираетесь делать? — спросил Рикки. — Ну, насчет меня.
   Вы не скажете маме и папе, а? Ну пожалуйста, не говорите!
   Я посмотрел в глаза юноше и увидел, что в них осталась тревога, но исчез первоначальный панический страх. Похоже, он сознавал, что я вряд ли потащу его за решетку, но вот насчет остального уверен не был.
   — Наверное, они должны знать, — сказал я.
   — Нет! — Его мгновенно охватило смятение. — У них было столько забот, а я чуть не сделал еще хуже, только вы меня остановили, а потом я стал просыпаться весь в поту, когда представил, что бы стало с ними, и я получил хороший урок: ничего доброго не добьешься, убивая людей, можно только испоганить жизнь своим родным.
   После долгой паузы я сказал:
   — Ладно. Не буду им рассказывать.
   И да поможет мне Господь, подумал я, если он когда-нибудь нападет на кого-то еще, потому что первая попытка сошла ему с рук.
   Облегчение, казалось, обессилило его почти так же, как и тревога. Он заморгал, отвернулся и стал смотреть туда, где участники состязания в третий раз заходили на прямую, на этот раз собравшись с силами для финишного рывка. Опять возносилась и падала волна над дальними барьерами, но теперь единый гребень разбился на множество брызг, слитная группа растянулась в цепочку.
   Я вновь полюбовался вблизи поражающим воображение взлетом лошадей и жокеев, и от зависти мне захотелось самому вскочить в седло; но, как и Алеку, мне захотелось слишком поздно. У меня были сила и здоровье... но мне было тридцать три.
   Лошади галопом пронеслись к аплодирующим трибунам, а мы с Рикки медленно побрели им вслед. После признания он был тих и спокоен; ему стало легче, когда он излил душу.
   — Что ты теперь думаешь о Кальдере Джексоне? — спросил я.
   Он выдавил из себя кривую усмешку.
   — Ничего особенного. Все это было безумие. То есть не его же вина, если папа упрям, как осел.
   Я это проглотил.
   — То есть ты хочешь сказать, по-твоему, твой отец мог сам послать лошадь к нему?
   — Да, думаю, мог бы, как и хотела мама. Но он сказал, что это глупость и одно разорение. Вы не знаете моего папу, он если уж вбил себе в голову, то просто бесится, когда кто-то начинает спорить, и он накричал на нее, а это несправедливо.
   — Если бы твой отец послал лошадь к Кальдеру Джексону, — задумчиво сказал я, — скорее всего она бы до сих пор принадлежала ему.
   — Да я не думаю, что он этого не понимает. Конечно, это правда, но он и под страхом смерти этого не скажет.
   Наши ноги путались в густой траве; я спросил его, откуда Кальдер или Дисдэйл могли узнать, что Индийский Шелк болен. Он пожал плечами.
   — Из газет. Он должен был быть фаворитом на приз Короля Георга VI в День Дарения, но, конечно, не участвовал, и пресса разнюхала почему.
   Мы вновь подошли ко входу в закрытые трибуны, прошли внутрь, и я спросил, где Рикки живет.
   — В Экснинге, — ответил он.
   — Где это?
   — Под Ньюмаркетом. — В его взгляде опять затрепетали опасения. Вы правда не скажете?
   — Правда, — успокоил я. — Только... — Я слегка нахмурился, подумав о тепличных условиях, в которых растят его родители.
   — Только что?
   Я слегка изменил курс.
   — Чем ты сейчас занимаешься? Все еще учишься в школе?
   — Нет, закончил, вот когда сдал экзамены. То есть надо было сдать.
   Сейчас тебя ни на какую нормальную работу не примут без этих бумажек.
   — Ты разве работаешь не у отца? Должно быть, он услышал в моем голосе оттенок облегчения, потому что впервые за все время широко улыбнулся.
   — Нет, я подумал, что это плохо скажется на его характере, да и вообще не хочу быть тренером, одна нервотрепка, вот что.
   — А кем хочешь?
   — Да вот изучаю электротехнику на одной фирме рядом с Кембриджем.
   Учеником устроился, вот. — Он опять улыбнулся. — А лошади — это не для меня. — Он печально покачал головой и торжественно заявил тоном юного Соломона:
   — Лошади разбивают вам сердце.

Год второй: ноябрь

   К моему несказанному восторгу, мультипликатор вышел в козыри. Двадцать его рисованных фильмов шли по телевидению весь месяц, по будням, в самое подходящее для такого рода юмора время — семь вечера, когда старшие дети еще не спят, а родители отдыхают после работы. Вся страна сидела и хихикала, а запыхавшийся мультипликатор звонил и требовал увеличить ссуду.
   — Мне нужна приличная студия, а не этот перекрашенный амбар. И еще художники, и дизайнеры, и звукооператоры, и оборудование.
   — Отлично. — Я вклинился в первую же брешь. — Напишите все, что вам требуется, и подъезжайте ко мне.
   — Вы можете вообразить, — сказал он таким голосом, будто сам не мог, — они купят столько фильмов, сколько я смогу сделать! Никаких ограничений! Прямо умоляют, чтобы я не останавливался... Говорят: пожалуйста, работайте!
   — Очень рад за вас, — искренне сказал я.
   — Вы заставили меня поверить в себя, — сказал он. — Вы это сделали. Мне столько отказывали, и я уже упал духом, но когда вы ссудили мне деньги для начала, из меня будто пробку вышибли. Идеи просто валом пошли.
   — И как, еще идут?
   — Спрашиваете! У меня вчерне готовы следующие двадцать серий, мы над ними работаем, а потом я начну новую партию.
   — Кошмар, — сказал я.
   — Оно так, братишка, жизнь поразительная штука. — Он положил трубку, оставив меня улыбаться в пространство.
   — Мультипликатор? — спросил Гордон.
   Я кивнул.
   — Взвился, как ракета.
   — Поздравляю. — Искренняя теплота и веселое удовольствие звучали в его голосе. Он благородный человек, подумал я. Нельзя причинить ему боль.
   — Похоже, он выходит на мировой уровень.
   — Дисней, Ханна Барбера, владыки наших сердец, — продекламировал Алек с того конца комнаты.
   — Хороший бизнес для банка. — Гордон посветлел. — Генри будет доволен.
   В самом деле, доставить удовольствие Генри было нашей общей целью.
   — Согласись, Тим, — заявил Алек, — что ты и сам порядочная ракета... так в чем секрет?
   — Поджигаешь фитиль и немедленно смываешься, — ответил я, будучи в духе; он скомкал черновик и швырнул в меня, но промахнулся.
   Вскоре он вышел по обыкновению за шестью экземплярами «Что Происходит...», раздал пять из них и вскоре уже сидел развалясь на своем стуле и со вкусом смаковал шестой.
   Разоблачительные колонки, к счастью, со времени пятипроцентного скандала обходили «Эктрин» стороной, но, как выяснилось, некоторые наши коллеги не были столь удачливы.
   — Знаете ли вы, — заговорщически начал Алек, — что кое-кто из соседей-финансистов имеет маленький гешефт на стороне? Менеджеры по инвестициям дают платные советы брокерам.
   — Откуда сведения? — Гордон оторвал взгляд от гроссбуха.
   Алек помахал газетой.
   — Евангелие от сороки.
   — Евангелие означает «благая весть», — сказал я.
   — И все-то тебе известно. — Он ехидно покосился на меня и принялся читать вслух:
   — "Вопреки распространенному мнению, отнюдь не все так называемые менеджеры в торговых банках отличаются корпоративным аристократическим благородством". — Он зыркнул исподлобья. — Ну-ка, повтори, что ты сказал. — И продолжал читать:
   — "По нашим сведениям, четверо менеджеров из одного такого учреждения уютно дополняют свой средний заработок, частным порядком переправляя фондовые средства трем биржевым брокерам. Имена будут раскрыты в нашем следующем номере. Читайте эту же страницу".
   — Такое случалось и раньше, — философски заметил Гордон. — И будет случаться потом. Искушение есть всегда. — Он нахмурил брови. — Тем не менее меня удивляет, что их старшие управляющие и директора этого не замечали.
   — Зато теперь заметят, — хихикнул Алек. — Это уж точно.
   — Да это чертовски легко, — размечтался я. — Заложить в компьютер программу, отслеживающую жульничество, и мы сможем предупредить распространение поветрия в «Эктрине».
   — Это возможно? — удивился Гордон. — Мм... Сделать объединенную программу, в которую заносится каждая сделка отдела инвестиций с любым биржевым брокером, со всеми подробностями, и тогда проверить легко. Любую неожиданность можно будет засечь — Но это же дикая работа, — сказал Гордон.
   Я покачал головой.
   — Не думаю. Я там приручил программиста, могу его загрузить, если хотите.
   — Давайте поговорим с остальными. Посмотрим, что они скажут.
   — Отдел инвестиций вскинется, — сказал Алек. — Начнутся вопли оскорбленной добродетели.
   — Это защитит их от подобных инсинуаций. — Гордон указал на листки «Что Происходит...».
   Правление согласилось, и в результате я два дня просидел с программистом, сооружая плотину против возможных утечек.
   Гордону в эти дни вроде бы хуже не становилось, его болезнь внешне не прогрессировала. Что он чувствовал внутри, узнать было трудно, поскольку сам он не говорил и терпеть не мог, когда его спрашивали. Но в те несколько раз, когда я видел Джудит после Пасхи, она говорила, что ему настолько хорошо, насколько можно было надеяться.
   Лучшим из этих случаев было июльское воскресенье, когда Пен устраивала в своем клэфемском доме прием; предполагался обед на открытом воздухе, но лето расстроило планы холодным ветром. Внутри оказалось намного приятнее, поскольку Пен приготовила подписанные карточки с местами за длинным обеденным столом и посадила меня рядом с Джудит, а Гордона по правую руку от себя.
   Остальные гости запомнились смутно, в большинстве это были врачи разных специальностей или фармацевты, подобно хозяйке. Джудит и я, вежливо перемолвившись с соседями по сторонам, большую часть времени беседовали друг с другом, ведя два разговора одновременно, один вслух, один на языке взглядов; и прекрасно друг друга понимали.
   Когда большая часть гостей покинула дом, Гордон, Джудит и я остались пособить Пен с уборкой того, что она определила как «за семь обедов — один ответ».
   То был день, когда представилась естественная возможность коснуться друг друга, когда поцелуи и объятия, самые теплые, соответствовали случаю, когда весь мир мог наблюдать за Джудит и мной и не видеть между нами ничего, кроме прочной и спокойной дружбы: день, когда мне, как никогда, отчаянно захотелось быть с ней рядом.
   С тех пор я видел ее еще дважды; оба раза она заходила за Гордоном в банк, поскольку они вместе куда-то собирались. Оба раза я выкраивал пять минут, чтобы побыть с ней, напряженно держась в рамках любезности — просто сослуживец Гордона, занимающий разговором его жену, пока сам Гордон разделывался с делами.
   Жены, как правило, не приходили в банк: мужья обыкновенно присоединялись к ним там, куда они направлялись. Во второй раз Джудит сказала:
   — Я не хочу часто так делать. Я просто хотела увидеть вас, если уж вы оказались поблизости.
   — Я всегда здесь, — сказал я. Она кивнула. Она была сдержанной и спокойной, как всегда, одетая в скромное, но изящное голубое платье, открывающее жемчуга. Каштановые волосы блестели, глаза сияли, нежные губы тронула улыбка; и было в ней врожденное и неосознанное очарование.
   — Я иногда... ну... испытываю жажду, — сказала она.
   — А я так постоянно, — шутливо сказал я.
   Она сглотнула.
   — Просто бывает момент...
   Мы стояли в вестибюле, не касаясь друг друга, в ожидании Гордона.
   — Просто увидеть тебя... — Она словно не была уверена, понимаю ли я, но я понимал.
   — То же самое со мной, — признался я. — Иногда думаю: прийти в Клэфем, постоять под окнами... Просто увидеть, как ты идешь в булочную.
   Просто увидеть тебя, хоть на мгновение.
   — Ты серьезно?
   — Но я не прихожу. Ты ведь можешь послать за хлебом Гордона.
   Она тихонько хихикнула, помня, что находится в банке; тут появился и муж, на ходу торопливо сражаясь с рукавами пальто. Я бросился помочь ему, а он сказал жене:
   — Прости, дорогая, застрял на телефоне, знаешь, как это бывает.
   — Я была очень рада, — она поцеловала его, — поболтать с Тимом. Великолепно. Ну, мы готовы?
   Они отправились к своим вечерним радостям, помахали на прощанье и оставили меня тщетно разрываться на части.
   Однажды в ноябре Гордон сказал в офисе:
   — Не хотите ли прийти в воскресенье к нам на обед? Джудит говорит, что уже сто лет вас по-настоящему не видела.
   — С радостью.
   — Джудит сказала, что придет Пен.
   Пен, моя подруга. Моя дуэнья.
   — Отлично, — решительно сказал я. — Чудесно.
   Гордон удовлетворенно кивнул и пожаловался, что, увы, не получится повторить прошлое Рождество, они с Джудит так радовались тогда. Они собираются к его сыну и невестке в Эдинбург, давно обещали; к сыну от первой, давно покойной жены и внукам, двойняшкам семи лет.
   — Вы повеселитесь, — сказал я с завистью.
   — Это маленькие горластые бандиты.
   Зазвонил его телефон, тут же звякнул мой, и заимодавство пошло своим чередом. Надо бы и мне, подумал я, стать почтительным сыном и провести Рождество с матерью в Джерси, как она хотела, и мы будем смеяться и играть в трик-трак, и я, как обычно, опечалю ее тем, что не привезу с собой подругу, предполагаемую производительницу маленьких бандитов.
   — Почему же, милый, — как-то спросила она меня несколько лет назад почти с отчаянием, — ты не выберешь одну из этих вполне приличных девушек и не женишься на ней?
   — Ни с одной из них я не хотел бы провести всю свою жизнь.
   — Но ты же спишь с ними?
   — Да, мама.
   — Ты чересчур привередлив.
   — Должно быть, так.
   — Ты не можешь вечно оставаться одиноким, — недовольно сказала она.
   — У других сыновья умеют заводить себе постоянных подруг, иногда живут с ними многие годы, хоть и не женятся, так почему ты не можешь?
   Я улыбнулся подстрекательству к тому, что когда-то называлось грехом, поцеловал ее и сказал ей, что предпочитаю жить один, но когда-нибудь найду совершенную девушку и полюблю навеки; и вот не успел я оглянуться, как нашел ее, замужем за другим.
   Подошло воскресенье, и я отправился в Клэфем, отведать привычной горькой сладости.
   За обедом я на пробу упомянул, что видел мальца, который пытался убить Кальдера, и они отреагировали так живо, как я и ожидал. Гордон сказал:
   — Вы, конечно же, сообщили в полицию?
   А Джудит добавила:
   — Он опасен, Тим.
   Я покачал головой.
   — Нет. Не думаю. Надеюсь, что нет. — Я криво улыбнулся и рассказал им все про Рикки Барнета и Индийского Шелка, и давление обстоятельств, которое привело к попытке применить нож. — Не думаю, что он повторит что-либо подобное. Он уже так вырос после этого, что чувствует себя другим человеком.
   — Надеюсь, что вы правы, — вздохнул Гордон.
   — Подумать только, что Индийского Шелка купил именно Дисдэйл, сказала Пен. — Разве не странно?
   — Притом, что он утверждал, будто стеснен в средствах, и пожелал продать места в ложе в Аскоте, — добавила Джудит.
   — М-м... — сказал я. — Но после того, как Кальдер вылечил лошадь, Дисдэйл чуть не сразу ее продал и получил немалую прибыль, как я понял.
   — В этом весь Дисдэйл, — осуждающе сказал Гордон. — Отчаянно рисковать, ставить на карту все до последнего гроша, хватать добычу, если повезет, и быстро смываться. — Он усмехнулся. — К Аскоту, по-моему, он спустил всю прибыль с Индийского Шелка и остался при своих. Люди его склада легко наживают тысячи и так же легко их теряют.
   — Он должен испытывать колоссальную веру в Кальдера, — задумчиво сказала Пен.
   — Не такую уж колоссальную. Пен, — сказал Гордон. — Вдвое больше того, что живодер заплатил бы за тушу.
   — А ты бы купил умирающую лошадь? — спросила Джудит. — То есть если бы Кальдер сказал, мол, купи, и я ее вылечу, ты бы ему поверил?
   Гордон с нежностью взглянул на нее.
   — Я не Дисдэйл, дорогая; не думаю, чтобы я ее купил.
   — И именно так, — подчеркнул я, — Фред Барнет лишился Индийского Шелка. Он думал, что могущество Кальдера — один обман, и не захотел швыряться такими деньгами, только чтобы это проверить. Но Дисдэйл захотел. Купил лошадь и, по-видимому, заплатил Кальдеру... который похвастался своим успехом по телевидению и чуть не был убит за это.
   — Вся эта история — ирония судьбы, — сказала Пен, и мы продолжили несвязную дискуссию за кофе.
   Я остался до шести, потом Пен ушла в свою лавочку — она работала в воскресенье вечером, — а Гордон к этому времени устал, и я поехал домой в Хэмпстед в обычном состоянии после Джудит: полу-насытившийся-полуголодный.
   К концу ноября по приглашению Оливера Нолеса я отправился на еще один воскресный обед, на этот раз на конный завод в Хартфордшире.
   Ничего удивительного, что это оказался один из школьных выходных Джинни и она появилась и свистнула Сквибсу, который семенил за мной через дворы.
   — А вы знаете, что у нас здесь было в мае сто двадцать две кобылы одновременно? — похвасталась она.
   — Немало, — поразился я.
   — Получилось сто четырнадцать жеребят, и только одна кобыла и двое жеребят умерли. Просто невероятный рекорд, правда?
   — Твой отец — большой мастер.
   — Как и Найджел, — нехотя признала она. — Отдадим ему должное.
   Не удержавшись, я улыбнулся.
   — Его сейчас здесь нет, — сказала Джинни. — Он вчера поехал в Майами, валяться на солнышке.
   — Найджел?
   Она кивнула.
   — Он каждый год в это время уезжает. Говорит, что набирается сил перед зимой.
   — И всегда в Майами?
   — Ему там нравится.
   Поместье вновь было таким, каким я увидел его впервые: тот же стылый холод ноября, то же неспешное, тихое созревание. Джинни, уютно закутавшись в пухлую куртку, выдала нескольким кобылам в первом дворе морковки из кармана и повела меня без задержки мимо пустых загонов, мимо второго двора, двора жеребят и случного сарая.
   Наконец мы, как всегда, очутились на дворе жеребцов, где любопытство заставило обитателей выглянуть наружу, едва они заслышали наши шаги. Джинни с отцовским апломбом одарила их морковками и лаской, и Сэнд-Кастл милостиво позволил ей погладить его по храпу.
   — Он сейчас тихий, — сообщила она. — В это время года он на пониженном питании.
   Я почувствовал, какая масса знаний скрывается за простыми словами.
   — Чем ты собираешься заниматься, когда окончишь школу?
   — Вот этим, разумеется. — Она потрепала жеребца по шее. — Помогать папе. Как его ассистент.
   — И больше ничего?
   Она помотала головой.
   — Я люблю жеребят. Я вижу, как они рождаются, и слежу, как они растут. И не хочу ничего другого и не захочу никогда.
   Мы покинули жеребцов и прошли между загонами, населенными кобылами и жеребятами, по тропинке к Уотчерлеям. Сквибс трусил впереди и метил столбы ограды. Хозяйство соседей, чье ветхое состояние я только мельком увидал, погнавшись за сбежавшими пятью миллионами, оказалось нынче почти таким же опрятным, как и метрополия; покраска была явно обновлена, и бурьян напрочь исчез.
   — Папа не выносит беспорядка, — сказала Джинни, когда я прошелся насчет чистки оружия. — Уотчерлеям правда крепко повезло, что папа и аренду выплачивает, и хозяйство приводит в порядок, и нанимает их присматривать за животными в конюшне. Может, Боб и ворчит немного, что он себе не хозяин, но Мэгги говорила мне только на прошлой неделе, что она во веки веков благодарна Кальдеру Джексону, который украл у них дело.
   — Вряд ли он украл его, — мягко возразил я. — Ну, вы знаете, что я хочу сказать. Если вы такой зануда, скажите лучше. — Она хихикнула. — А Мэгги наконец купила себе кое-что из одежды, и я за нее рада.
   Мы вошли во двор, заглянули в денники, и Джинни извлекла последние морковины и приласкала обитателей, и кобыл, и подросших жеребят, и поговорила с ними, и все они приветливо тянулись к ее рукам, нежно обнюхивая ее и пофыркивая. Вокруг нее был мир, она была в мире, и там, где она находилась, утихала растущая боль.

Год третий: апрель

   Отправившись, как обычно, за «Что Происходит...», Алек вернулся с букетом желтых тюльпанов, и теперь они стояли у него на столе в пивной кружке, излучая сиянье весны, прямые, как гвардейцы.
   Гордон писал заметки; почерк его сделался еще мельче. Двое старших коллег считали дни до пенсии. Жизнь офиса; обычный день.
   Мой телефон зазвонил, и я, не отрываясь от письма человека, который выращивал помидоры и просил продлить ему ссуду (поскольку ему вот сию минуту понадобилась новая теплица величиной в пол-акра), не сразу нашарил трубку.
   — Это Оливер Нолес, — сказал голос. — Это вы, Тим?
   — Привет, — тепло отозвался я. — Как у вас, все в порядке?
   — Нет.
   Слово прозвучало болезненно резко, и я весь подобрался мысленно и физически.
   — В чем дело?
   — Вы можете приехать? — спросил он, не отвечая прямо. — Я очень обеспокоен. Я хочу с вами поговорить.
   — Что ж... Воскресенье вас устроит?
   — Вы можете приехать сегодня? Или завтра?
   Я мысленно прикинул объем работ и число деловых встреч.
   — Давайте тогда завтра вечером. Если дело касается банка.
   — Дело касается банка. — Тревога в его голосе была слышна совершенно отчетливо и с легкостью сообщалась мне.
   — Вы не можете сказать, в чем проблема? — спросил я. — Сэнд-Кастл в порядке?
   — Не знаю, — был ответ. — Поговорю с вами, когда вы приедете.
   — Но, Оливер...
   — Слушайте, — прервал он. — Сэнд-Кастл в добром здравии, он не сбежал и ничего не натворил. Сложно объяснить по телефону. Мне нужен ; ваш совет, вот и все.
   Больше он ничего не сказал и оставил меня с заглохшей трубкой в руке и мерзким осадком неопределенности в душе.
   — Сэнд-Кастл? — спросил Гордон.
   — Оливер говорит, что он в добром здравии.
   — Эта лошадь застрахована от всего — и на чудовищную сумму, так что особо не тревожьтесь, — отмахнулся Гордон. — Это что-нибудь малозначительное.
   По голосу судя, это отнюдь не было малозначительно, и когда я на следующий день оказался на конном заводе, выяснилось, что значило это много.
   Оливер выскочил навстречу мне, когда я только подрулил к стоянке перед фасадом, и на его лице были явственно видны глубокие морщины, которых я не помнил.
   — Заходите, — сказал он, стиснув мою руку. — Я серьезно боюсь. Я не знаю, что мне делать.
   Мы прошли в дом, в контору-гостиную, и он указал мне на кресло.
   — Сядьте и прочтите. — Он подал мне письмо. Никаких «прекрасная погода» и «как поживает Джинни»; только эта отрывистая команда. Письмо было датировано 21-м апреля.
   "Дорогой Оливер!
   Я не выражаю недовольства, поскольку, заплатив взнос, получаешь всего лишь шанс, но вынуждена сообщить вам, что жеребенок Сэнд-Кастла у моей кобылы Стальной Пружины родился с половиной уха. Это самочка, кстати говоря, и, полагаю, на ее скорости это не скажется, но ее внешний вид безнадежно испорчен. Очень печально.
   Надеюсь увидеть вас в ближайшее время на торгах. Ваша Джейн".
   — Это очень плохо? — хмуро спросил я. Вместо ответа он молча подал мне второе письмо. Оно гласило:
   "Уважаемый м-р Нолес!
   Вы просили сообщить вам, как пройдут роды у моей кобылы Жирандетты, которая вам так пришлась по душе. Она благополучно произвела на свет чудесного жеребенка мужского пола, но, к несчастью, он умер через шесть дней. Мы сделали вскрытие, и выяснилось, что у него были деформированы сердечные клапаны, что-то наподобие врожденного порока сердца.
   Это большой удар для меня, в денежном смысле тоже, но что поделаешь, такова жизнь. Искренне ваш, Джордж Пейдж".
   — А теперь это, — сказал Оливер и подал мне третье письмо.
   Бланк со штампом хорошо известного и весьма уважаемого конного завода; само письмо короткое, бесстрастное.
   "Уважаемый сэр!
   Жеребенок женского пола рожден 31 марта от Корн.
   Производитель: Сэнд-Кастл. Деформированы передние ноги. Уничтожен".
   Я вернул Оливеру письма и с растущим предчувствием спросил:
   — Насколько часты вообще такие уродства?
   Оливер сдавленно произнес:
   — Случаются. Иногда случаются. Но эти письма — еще не все. Было два телефонных звонка — один этой ночью. Еще два жеребенка погибли от порока сердца. Еще два! Всего пятеро с отклонениями. — Черные зрачки-впадины уставились на меня. — Это уже слишком. — Его передернуло. — А что же другие тридцать пять? Надеюсь... надеюсь, им больше...
   — Если вы ничего не слышали, значит, они определенно в порядке.
   Он безнадежно покрутил головой.
   — Кобылы разбросаны по всей стране. Они приносят жеребят там, где им предстоит следующее спаривание. Никакой обязательной причины нет, чтоб управляющие конными заводами сообщали мне, когда родился жеребенок и как он выглядит. То есть некоторые поступают так из любезности, но они не обязаны, как и я. В смысле как владелец кобылы, а не менеджер жеребца.
   — Да, понимаю.
   — Так что могут быть и другие жеребята с деформациями... просто я о них не слышал.
   Последовала долгая напряженная пауза; в мои банковские мозги медленно закрадываются холодный ужас. На лбу Оливера выступила испарина, угол рта задергался: он попытался разделить свою тревогу на двоих и вместо того удвоил ее.
   Телефон внезапно зазвонил, заставив нас обоих подпрыгнуть.
   — Ответьте, — попросил хозяин. — Пожалуйста.
   Я открыл было рот, желая возразить, что это всего лишь обычный звонок, звонить могут по любому поводу; потом просто поднял трубку.
   — Оливер Нолес? — спросила трубка.