— Она на подходе, — тихо сказал Найджел. — Приготовьтесь.
   Кобыла издала хрюкающий звук, и ее вздувшиеся бока напряглись. Мы стояли молча, наблюдали и не вмешивались. Показалось копытце, обтянутое поблескивающей полупрозрачной пленкой, за ним очертания длинной, узкой головы, потом очень быстро последовал весь жеребенок, шлепнулся на солому, окутанный испарениями, пленка разорвалась, свежий воздух проник в легкие, и новая жизнь началась вместе с первой трепетной судорогой вздоха.
   «Изумительно!» — подумал я.
   — Он в порядке? — нагибаясь, спросил Оливер, уже не в силах сдержать откровенную тревогу.
   — Само собой. — Найджел пригляделся. — Чудесный жеребеночек. Только передняя ножка согнута...
   Он встал на колени рядом с жеребенком, который уже неловко силился приподнять голову, и нежно подставил руки, чтобы помочь высвободить согнутую ножку из пленки и распрямить ее. Он коснулся ее... и замер. Мы увидели все.
   Нога не была согнута. Она кончалась культей у колена. Дальше не было кости, не было щетки, не было копыта.
   Джинни рядом со мной всхлипнула, захлебнулась и резко выскочила в открытую дверь, во тьму. Сделала неуверенный шаг, второй — и бросилась бежать, бежать в никуда, бежать от настоящего, от будущего, от непредставимого. От беспомощного маленького создания, лежащего на соломе.
   Я бежал за ней, прислушиваясь к ее шагам, шуршащим по гравию, потом перестал их слышать и понял, что она свернула на траву. Я побежал медленнее, следуя за ней по дорожке к выгульному дворику, не видя ее, но зная, что она где-то на тропе между загонами. Глаза мои медленно привыкали к темноте, и наконец я увидел ее неподалеку: она стояла на коленях у одного из столбов и глухо рыдала в полном, недетском отчаянии.
   — Джинни, — шепнул я.
   Она вскочила и бросилась ко мне, точно к спасителю, с силой вцепилась в меня, ее тело содрогалось от плача, лицом она зарылась в мое плечо, и я крепко ее обнял. Мы стояли так, пока не прошел приступ, пока, вытащив платок из кармана джинсов, она не смогла заговорить.
   — Одно дело знать теоретически, — выдавила она голосом, полным слез; ее тело все еще судорожно вздрагивало. — Я читала те письма. Я знала. Но видеть... это другое дело.
   — Да, — сказал я.
   — И это значит... — Она несколько раз вздохнула, пытаясь взять себя в руки. — Это значит, что мы потеряем наш завод. Так ведь? Потеряем все?
   — Я еще не знаю. Слишком рано что-то утверждать.
   — Бедный папа. — Слезы медленно текли по ее щекам, но это был безобидный дождь после урагана. — Не знаю, как он сможет это перенести.
   — Не впадай в отчаяние. Если есть способ спасти вас, мы его найдем.
   — Вы имеете в виду... банк?
   — Я всех имею в виду.
   Она вытерла глаза, высморкалась и наконец, сделав шаг назад, высвободилась из моих рук, достаточно сильная, чтоб покинуть убежище. Мы не спеша вернулись во двор жеребят и не нашли там никого, кроме лошадей. Я отпер закрытую верхнюю дверцу стойла Плюс Фактора и заглянул внутрь; увидел, что кобыла безропотно стоит там, а жеребенка нет, и задумался, чувствует ли она грызущую тоску потери.
   — Папа и Найджел забрали его, так? — спросила Джинни.
   — Да.
   Она кивнула, довольно легко это приняв. Смерть для нее была частью жизни, как для всякого ребенка, который рос рядом с животными. Я закрыл дверь стойла Плюс Фактора, и мы с Джинни пошли обратно в дом, а небо на востоке светлело, и занимался новый день, воскресенье.
   Работа в поместье продолжалась. Оливер звонил различным владельцам кобыл, присланных для случения с другими тремя жеребцами, сообщал, что жеребята родились живыми и здоровыми, кроме одного, который умер в утробе, весьма сожалею. Голос его звучал твердо, ровно, властно; многоопытный капитан вернулся на мостик, и видно было, как в его истерзанную душу час за часом возвращается твердость. Я восхищался им; я собирался всеми силами биться за то, чтобы дать уйму время, чтобы достичь компромисса и предотвратить окончательный крах.
   Джинни, приняв душ и позавтракав, облачилась в юбку и свитер и отправилась с утренним визитом к Уотчерлеям. Вернулась она, улыбаясь; такова упругость юности.
   — Обе их кобылы чувствуют себя лучше, — доложила она, — и Мэгги говорит, ходят слухи, будто у Кальдера Джексона дела пошли хуже, его двор наполовину пуст. Радости Мэгги нет предела, по ее словам.
   У меня мелькнула мысль, что и для Уотчерлеев крах Оливера будет означать возвращение к ржавчине и сорнякам, но вслух я заметил:
   — Должно быть, мало сейчас больных лошадей.
   — Мэгги говорит, мало больных лошадей с богатыми хозяевами.
   После обеда Джинни заснула на диване и выглядела такой по-детски безмятежной, а когда проснулась, на нее накатила ночная боль.
   — Ой, вы знаете... — По ее лицу поползли слезы. — Мне снилось, что ничего не было. И что этот жеребенок — только сон, всего лишь сон...
   — Ты и твой отец, — сказал я, — вы оба храбрые люди.
   Она шмыгнула и утерла нос тыльной стороной ладони.
   — Вы хотите сказать, — задумалась она, — что бы ни случилось, мы не потерпим поражение?
   — Угу.
   Она всмотрелась в меня и чуть погодя кивнула.
   — Если даже и так, мы начнем сначала. Мы будем работать. Он уже поступал так раньше, вы знаете.
   — У вас обоих есть этот дар.
   — Хорошо, что вы приехали. — Она смахнула подсыхающие слезы со щек.
   — Бог знает, что бы тут было без вас.
   Я пошел с ней по дворам с вечерним обходом; уборка и кормление шли своим чередом. Джинни, как обычно, сходила на склад, набила карманы морковью и то и дело совала ее кобылам, весело переговариваясь с парнями, прилежно выполнявшими поденную работу. Никто из них, видя и слыша ее, не мог и представить, что на нее рушатся небеса.
   — Вечер добрый, Крис, как сегодня ее копыто?
   — Здравствуй, Денни. Ты его что, утром завел?
   — Привет, Пит. У нее такой вид, будто она со дня на день ожеребится.
   — Добрый вечер, Шон. Как у нее дела?
   — Эй, Сэмми, она сегодня хорошо ест?
   Парни отвечали ей так, будто говорили с самим Оливером, открыто и с уважением, и по большей части не прерывали своего занятия. Когда мы покидали первый двор, я на мгновение оглянулся, и мне вдруг показалось, что один из работников был Рикки Барнет.
   — Кто это? — спросил я Джинни.
   Она проследила за моим взглядом и увидела парня, который спешил к крану, размахивая пустым ведром в одной руке, а в другой держа полуобгрызенное яблоко.
   — Шон. А что?
   — Он кого-то мне напоминает.
   Джинни пожала плечами.
   — Нормальный парень. Они все нормальные, пока Найджел за ними смотрит, только он это не слишком часто делает.
   — Он работал всю ночь, — мягко сказал я.
   — Ну, наверное.
   Кобылы во втором дворе большей частью уже разродились, и Джинни этим вечером особенно приглядывалась к жеребятам. Работники до их денников еще не добрались, и Джинни внутрь не заходила, предупредив меня, что кобылы могут очень энергично защищать новорожденных жеребят.
   — Не угадаешь, когда она лягнет тебя или укусит. Папа не любит, чтоб я входила к ним одна. — Она засмеялась. — Он все еще считает меня маленькой.
   Мы прошли во двор жеребят, где работник, отзывавшийся на имя Дэйв, водворял разбухшую, тяжело ступающую кобылу в стойло.
   — Найджел сказал, что она нынче ночью родит, — сообщил он Джинни.
   — Он обычно не ошибается.
   Мы прошли мимо случной площадки и попали к жеребцам, где Ларри и Рон в центре двора купали Летописца (который стояло таким видом, будто перетрудился), не жалея воды, энергии и проклятий.
   — Берегись ног, — предупредил Ларри. — На него опять наехало.
   Джинни наделила морковками Ротабоя и Длиннохвостого, и под конец мы подошли к Сэнд-Кастлу. В нем было то же величие, та же харизма, что и всегда, но Джинни протянула ему причитающийся лакомый кусочек, поджав губы.
   — Он здесь ни при чем, — со вздохом сказала она. — Но я хотела бы, чтобы он никогда не выигрывал скачек.
   — Или чтобы мы позволили ему погибнуть на дороге?
   — Ох, нет! — Она вздрогнула. — Мы не могли, даже если б знали...
   Милая девочка, подумал я; многие люди лично переехали бы его грузовиком.
   Мы вернулись домой через загоны, и Джинни ласкала каждую морду, что вытягивалась поверх брусьев, и раздавала остатки хрустящего оранжевого лакомства.
   — Не могу поверить, что всему этому придет конец, — сказала она, оглядывая испещренные конскими силуэтами просторы. — Просто не могу поверить.
   Я попробовал было намекнуть, что им с Оливером, возможно, было бы удобнее, если я уеду сегодня вечером, но они дружно запротестовали.
   — Не надо, — с тревогой сказала Джинни, а Оливер утвердительно кивнул. — Пожалуйста, Тим, останьтесь, если можете.
   Я согласился и позвонил Майклзам, и на этот раз ответила Джудит.
   — Дайте я с ней поговорю. — Джинни вырвала трубку из моих рук. Мне очень нужно.
   А мне, печально подумал я, мне ведь тоже очень нужно поговорить с ней, услышать ее голос, омыть свою душу ее душой. Я не могу вечно быть чьей-то бессменной опорой, мне тоже нужно утешение.
   Мне достались крохи после Джинни. Банальные слова и что-то, что скрывайтесь за ними; все как всегда.
   — Береги себя, — сказала она под конец.
   — Ты тоже.
   — Да. — Слово было выдохом, слабым, отдаленным, точно она произнесла его, отведя трубку от губ. Щелкнула, разъединившись, связь, и Оливер оживленно известил нас, что наступило время для виски, время для ужина; время для чего угодно, что отвлекло бы от дум.
   После ужина Джинни решила, что спать ей совсем не хочется, и вместо этого она пойдет погуляет.
   — Хочешь, я провожу тебя? — спросил я.
   — Нет. Я в порядке. Просто захотелось пройтись. Полюбоваться на звезды.
   Она поцеловала отца в лоб и закуталась в толстый, теплый кардиган.
   — Я не буду выходить из поместья. Если понадоблюсь, найдешь меня скорее всего на дворе жеребят.
   Он ласково и рассеянно кивнул ей, она помахала мне рукой и вышла на воздух. И, как будто он дожидался, пока мы останемся одни, Оливер хмуро спросил меня, как скоро, по моему мнению, банк решит его судьбу. Мы вкратце прикинули его устрашающие перспективы и часа два обсуждали возможные выходы.
   Где-то около десяти, когда мы по крайней мере дважды повторили все сказанное и зашли на третий круг, в заднюю дверь замолотили кулаками.
   — Что там еще? — нахмурился Оливер, поднялся и вышел.
   Я не разобрал торопливых слов, только крайнюю срочность в возбужденном голосе, от которой вдруг пошли мурашки по коже.
   — Она где? — громко и отчетливо спросил Оливер. — Где?
   Я пулей вылетел в прихожую. Какой-то парень стоял в дверном проеме, тяжело дыша, вытаращив глаза, испуганный до крайности. Оливер уже на ходу бросил мне через плечо:
   — Он говорит, Джинни лежит на земле без сознания.
   Парень повернулся и побежал, за ним Оливер и я, наступая ему на пятки, и по тому, как пыхтел парень, я сообразил, что Джинни находилась в дальнем конце поместья, далеко за коттеджем Найджела и общежитием конюхов, скорее всего у ворот, выходящих на нижнюю дорогу.
   Мы добежали туда без передышки, парень уже вдвое складывался на каждом вдохе, и нашли Джинни: она лежала на боку на твердом асфальте, сбоку стоял на коленях другой конюх, в тусклом лунном свете были видны лишь силуэты, размытые, смутные очертания.
   Оливер, за ним я рухнули на колени, и Оливер спросил парней:
   — Что случилось, что случилось? Она упала?
   — Мы только нашли ее, — отвечал второй конюх. — Мы возвращались из паба. Но она повернулась, сэр, она что-то говорила.
   Джинни и правда слегка дернулась и сказала:
   — Папа.
   — Да, Джинни, я здесь. — Он протянул руку и погладил ее. — Сейчас мы тебе поможем. — В его голосе прозвучало облегчение, но ненадолго.
   — Папа, — пробормотала Джинни, — папа.
   — Да, милая, я здесь.
   — Папа...
   — Она вас не слышит, — озабоченно сказал я.
   Он повернул ко мне лицо; во тьме блеснули его глаза.
   — Вызовите «скорую». Телефон у Найджела в доме. Скажите, чтоб гнали машину как можно быстрей. Боюсь, ее нельзя двигать... Вызовите «скорую».
   Я сорвался было выполнять поручение, но одышливый конюх сказал:
   — Найджела нет. Я туда стучал. Там никого, и все заперто.
   — Я вернусь обратно.
   Я ворвался в дом и постарался угомонить свое хриплое дыхание, чтобы мои слова прозвучали разборчиво.
   — Скажите им, чтоб подъезжали снизу, от деревни... маленькое ответвление справа... там, где развилка. Оттуда миля... широкие железные ворота, слева.
   — Понятно, — бесстрастно сказал голос. — Уже выезжают.
   Я стащил со своей постели стеганое ватное одеяло, бросился бегом через поместье и нашел все, как было.
   — Они едут, — сказал я. — Как она?
   Оливер как мог тщательно подоткнул одеяло вокруг своей дочери.
   — Она все время что-то говорит. Только звуки, не слова.
   — Па... — сказала Джинни. Веки ее дрогнули и слегка приоткрылись.
   — Джинни, — настойчиво повторил Оливер. — Папа здесь.
   Ее губы пошевелились и что-то неразборчиво прошептали. Глаза смотрели в никуда, поблескивали, но это отражался в них лунный свет, и ни признака сознания.
   — О Господи, — пробормотал Оливер. — Что с ней случилось? Что могло случиться?
   Два конюха стояли рядом и неловко переминались, не зная, что ответить.
   — Пойдите откройте ворота, — приказал им Оливер. — Встаньте на дороге. Просигнальте «скорой», когда она подъедет.
   Они побежали будто с облегчением; подъехала «скорая», вспыхнули огни, два человека в спецодежде проворно подхватили Джинни и осторожно уложили на носилки. Оливер попросил их дождаться, пока он выкатит «Лендровер» из гаража Найджела, и через короткое время «скорая» рванула в больницу, а мы с Оливером поехали следом.
   — Как удачно, что у вас есть ключ, — пришло мне в голову. Надо было что-то говорить, хоть что-нибудь.
   — Мы всегда держим его в той банке на полке.
   На банке было написано: «Черная Смородина. Таблетки от кашля. Принимать по назначению».
   Оливер вел машину как автомат, держась позади фонарей «скорой».
   — Почему они не едут быстрей? — спрашивал он, хотя они ехали с приличной скоростью.
   — Наверное, не хотят ее трясти.
   — Думаете, у нее удар?
   — Она слишком молода.
   — Нет. У меня была двоюродная сестра... Аневризма аорты, когда ей было шестнадцать.
   Я покосился на его лицо: жесткое, суровое, сосредоточенное.
   Путь казался бесконечным, но вот он кончился у огромной, сияющей огнями больницы, растянувшейся на целый городок. Люди в спецодежде открыли задние дверцы машины, Оливер припарковал «Лендровер», и мы вошли в ярко освещенный приемный покой и увидели, как они вносят Джинни в занавешенный бокс и как потом выходят со своими носилками; мы поблагодарили их, и они ушли.
   Медсестра указала нам на стулья и велела посидеть, пока она сходит за доктором. Помещение было пустым, тихим; все наготове без суеты. Десять часов, воскресная ночь.
   Пришел доктор в белом халате, с болтающимся стетоскопом. Индиец, молодой, черноволосый, потирающий глаза большим и указательным пальцами. Он прошел за занавеску вместе с сестрой, и около минуты Оливер стискивал и разжимал кулаки, не в силах сдержать тревогу.
   Голос доктора слышался очень ясно, индийский акцент не мешал.
   — Не было смысла везти ее сюда. Она мертва.
   Оливер вскочил на ноги, одним прыжком пересек сияющий чистотой пол и лихорадочно отдернул занавеску.
   — Она не мертва. Она говорила. Двигалась. Она не мертва.
   Я в ужасе рванулся за ним. Она не могла умереть, никак не могла, вот так скоро, и больница даже не будет пытаться ее спасти. Она не могла.
   Доктор, нагнувшийся над Джинни, выпрямился, отнял руку от ее головы и посмотрел на нас.
   — Это моя дочь, — сказал Оливер. — Она не мертва.
   Что-то вроде утомленного сострадания выразилось в плечах доктора.
   — Мне очень жаль, — сказал он. — Она умерла.
   — Нет! — Слово мучительно сорвалось с губ Оливера. — Вы ошиблись.
   Позовите кого-нибудь еще.
   Медсестра всплеснула руками, но молодой доктор мягко сказал:
   — Пульса нет. Сердце не бьется. Зрачки не реагируют. Она умерла минут десять назад, может быть, двадцать. Я могу позвать кого-нибудь еще, но тут ничего не поделаешь.
   — Но почему? — не мог понять Оливер. — Она разговаривала.
   Темный доктор взглянул туда, где Джинни лежала на спине с закрытыми глазами, каштановые волосы обрамляли очень бледное лицо. Ее одежда была расстегнута для удобства прослушивания, виден был белый бюстгальтер, и медсестра также распустила посвободнее корсаж ее юбки. Джинни выглядела такой юной, такой беззащитной, она лежала немо, недвижимо, и я оцепенел, неспособный поверить, как и Оливер, неспособный принять то, что так чудовищно изменилось.
   — У нее череп разбит, — сказал доктор. — Если она разговаривала, значит, она умерла по дороге, в машине. Когда поврежден череп, такое бывает. Мне очень жаль.
   Снаружи взвыла сирена «скорой помощи», и за дверьми, через которые мы входили, вдруг возник шум, засуетились люди, возбужденные голоса отдавали несвязные распоряжения.
   — Автомобильная авария, — выкрикнул кто-то, и глаза доктора скользнули мимо нас к новой нужде, к будущему, а не к прошлому.
   — Я должен идти, — проговорил он, и медсестра, закивав, сунула мне в руку то, что держала: белый плоский пластиковый флакон.
   — Это вы можете забрать, — сказала она. — Это было заткнуто у нее за корсажем, на животе.
   Она собралась было прикрыть Джинни простыней, но Оливер остановил ее.
   — Я сам это сделаю. Я хочу побыть с ней.
   Молодой доктор кивнул, и мы с ним и медсестрой покинули бокс и задернули за собой занавеску. Наступила недолгая тишина, и доктор окинул взглядом три или четыре штуки носилок, прибывших ко входу, и глубоко вздохнул, как будто выбирая остатки энергии из дальних резервов.
   — Я на дежурстве тридцать часов, — сообщил он мне. — А сейчас пабы открыты. Десять часов, воскресенье. Пьяные водители, пьяные пешеходы. Всегда одна и та же история.
   Я сумрачно сидел на стуле и поджидал Оливера. Белый пластиковый флакон оклеен был фабричной этикеткой, гласившей: «Шампунь». Я засунул его в карман куртки и задумался, только ли из-за перегруженности доктор не спросил, как был пробит череп Джинни, не спросил, упала ли она на камень, на бордюр тротуара или... ее ударили.
   Остаток ночи и весь следующий день шли своим жутким чередом, поистине омерзительная монотонность вопросов, ответов, формальностей и бюрократизма, и место больничных чиновников постепенно заняла полиция, и Оливер пытался пересилить горе, мглой застлавшее его разум.
   Мне казалось, что ему причиняют зло, не позволяя остаться одному. Для них он был всего лишь один из многих и многих людей, потерявших близких, и хотя они внешне обходились с ним сочувственно, все эти подписи, сведения и домыслы нужны были для их бумаг, а вовсе не для его блага.
   С раннего утра поместье наводнила толпа полисменов, и мало-помалу выяснилось, что весь здешний край облюбовал маньяк, который выпрыгивал из кустов на юных девушек, оглушал их до потери сознания и затем насиловал.
   — Только не Джинни... — потрясенно возразил Оливер.
   Старший полицейский чин покачал головой.
   — В этом случае нет. Ее одежда еще была на ней. Однако мы не можем не принять в расчет, что это мог быть именно тот преступник и что его спугнули ваши конюхи. Когда молодых девушек бьют по голове среди ночи, это чаще всего сексуальное нападение.
   — Но она была на моей земле, — не поверил Оливер.
   Полицейский пожал плечами.
   — Можно подобраться через окрестные насаждения.
   Это был светловолосый человек, чье поведение свидетельствовало не столько о природной грубости, сколько о том, что за долгие годы он привык видеть ужасное. Детектива звали старший инспектор Вайфолд, как он представился. Был он примерно сорока пяти лет, с виду казался суровым, и за день я убедился, что он скорее упрям, нежели проницателен, судя по результатам, а не по тому, сколько он вкалывал.
   Он утвердился в мысли, что нападение на Джинни имело сексуальные цели, и почти не слушал, когда выдвигали другие версии, упирал на то, что у нее не было с собой денег, и подчеркивал, что она не покидала территории поместья.
   — Она могла разговаривать с кем-то у ворот, — сказал он, покрутившись какое-то время у нижнего подъезда. — Кто-то шел по дороге. А детальные показания мы должны получить от ваших конюхов, хотя, по их предварительным утверждениям, они были не в общежитии, а внизу, в деревне, в пабе.
   Он приходил и уходил, появляясь время от времени с новыми вопросами в течение всего дня, и я скоро потерял счет часам. Я пытался — Оливер, наверное, тоже — в его присутствии как можно меньше думать о самой Джинни.
   Если бы не это, я, наверное, расплакался бы, безо всякой пользы для других.
   Я оттолкнул мысль о ней, отгородился от нее, зная, что позже, наедине с собой, я ее впущу.
   С утра несколько раз кто-нибудь из конюхов заходил в дом спросить, что делать с такой-то кобылой, у которой трудные роды; явился Ленни, которому надо было узнать, когда вести Ротабоя на случную площадку. Они переминались с ноги на ногу, не знали, куда девать руки, говорили, что так потрясены, так сожалеют...
   — Где Найджел? — спросил Оливер.
   Его не видать, отвечали они. Он этим утром не показывался на дворе.
   — Вы не искали у него в доме? — Оливер был скорее раздражен, чем обеспокоен: еще одно бремя на сломанную спину.
   — Его там нет. Дверь заперта, и он не отвечает.
   Оливер нахмурился, потянулся к телефону и набрал номер. Длинные гудки. Он обратился ко мне:
   — Вон на доске ключ от его коттеджа, третий крючок слева. Сходите и посмотрите... если можно.
   — Конечно.
   Я вышел вместе с Ленни, который без устали твердил мне, как все это огорчило ребят, особенно Дэйва и Сэмми, которые ее нашли. Они все ее любили, говорил он. Все конюхи, живущие в общежитии, говорят, что, если бы эти вернулись домой пораньше, ее вообще бы не тронули.
   — А вы что же, не в общежитии живете? — поинтересовался я.
   — Нет. Внизу, в деревне. У меня там дом. Сезонные работники, вот кто живет в общежитии. Понимаете, зимой оно закрыто.
   Тем временем мы добрались до коттеджа, и я стал звонить в дверной колокольчик, но молоточек звякал безрезультатно. Тряхнув головой, я вставил ключ в замок, отпер дверь и вошел.
   Занавески на окнах были задернуты, закрывая путь дневному свету. Я включил свет и прошел в гостиную, где повсюду в беспорядке валялись бумаги, тряпки, грязная посуда и слегка смердило лошадью.
   Найджела не было видно. Я заглянул в такую же грязную кухню и открыл дверь, за которой, как выяснилось, была ванная, и еще одну, за которой обнаружилась пустая комната с двуспальной кроватью, ничем не застеленной.
   Последняя дверь из коридора вела в спальню Найджела... и там он лежал, лицом вниз, полностью одетый, поперек стеганого покрывала.
   Ленни, наступавший мне на пятки, шарахнулся назад.
   Я подошел к кровати и пощупал шею Найджела за ухом. Ощутил пульс, колотивший как паровой молот. Услышал, как клокочет воздух в его глотке. Его дыхание могло бы усыпить крокодила, а на полу рядом с ним валялась пустая бутыль из-под джина. Я бесцеремонно потряс его за плечо, с полным отсутствием результата.
   — Он пьян, — сказал я Ленни. — Попросту пьян.
   По лицу Ленни шла зелень, точно его вот-вот стошнит.
   — Я думал... я думал...
   — Я знаю. — Я тоже инстинктивно испугался этого: беда не ходит в одиночку.
   — А что же мы скажем во дворе? — спросил Ленни. — Посмотрим.
   Мы вернулись в гостиную, где я воспользовался телефоном Найджела и доложил Оливеру:
   — Он в доску пьян. Не могу его растолкать. Ленни просит инструкций.
   После краткого молчания Оливер тускло сказал:
   — Передайте Ленни, пусть ведет Ротабоя на случную площадку в полпервого. Я пригляжу за дворами. И еще, Тим...
   — Да?
   — Могу я просить вас... если вы не возражаете, помочь мне здесь с делами?
   — Сию минуту иду.
   Бессвязный, жуткий день потянулся дальше. Я позвонил Гордону в банк, чтобы объяснить свое отсутствие, и с его позволения Джудит, чтобы поделиться горем. Я отвечал на бесчисленные звонки, выражающие соболезнование, по мере того как новость распространялась. Снаружи, в поместье, почти две сотни кобыл хотели есть, пить и рожать, и круговорот воспроизведения безжалостно продолжался.
   Где-то в два пополудни, шатаясь от усталости, вернулся Оливер, и мы с ним поели на кухне яичницу, не ощутив вкуса. Какое-то время он смотрел на часы и наконец спросил:
   — Сколько это времени, если отнять восемь часов? Не могу сообразить.
   — Шесть утра, — сказал я.
   — Ага. — Он потер лоб. — Наверное, я должен был еще ночью сообщить матери Джинни. — Его лицо исказилось. — Моей жене... в Канаду... — Он дернул кадыком. — Ладно, пусть спит. В два часа ей позвоню.
   Я оставил его наедине с этой гнусной задачей и поднялся наверх умыться, побриться и полежать хоть немного в кровати. Для этих целей пришлось снять куртку, и я, ненароком задев карман, вытащил оттуда пластмассовую бутылочку и поставил на полку в ванной, где я брился.
   Довольно странно, подумал я, что Джинни таскала ее, заткнув за пояс.
   Пластмассовый флакон с шампунем: дюймов шесть высотой, четыре в ширину, один в толщину, на одном из сужающихся концов отвинчивающаяся крышка. Белый ярлычок с надписью вручную «Шампунь» был налеплен поверх первоначальной коричневой с белым этикетки, часть которой виднелась еще по краям.