— Человек по имени Оливер Нолес, — сказал Бэл. — Владелец конного завода. Он вышел на меня через тренера лошадей, с которым я немного знаком, поскольку наши жены в отдаленном родстве. Оливер Нолес хочет купить, теперешний владелец не прочь продать. Всем им нужны наличные. — Он усмехнулся.
   — Старо как мир.
   — Ваше мнение? — спросил Генри.
   Вэл пожал элегантными плечами.
   — Слишком рано судить. Однако я полагаю, что, если это вас всех заинтересует, мы можем попросить Тима предварительно прощупать почву. Помимо всего прочего, у него есть предпосылки: так сказать, многолетнее знакомство со скачками.
   Над столом пронесся легкий веселый шепоток.
   — Что вы об этом думаете? — спросил меня Генри.
   — Разумеется, я это сделаю, если хотите.
   Кто-то на дальнем конце стола недовольно заметил, что это пустая трата времени и коммерческие банки нашего уровня не могут заниматься такой ерундой.
   — Наша дорогая королева, — иронически возразили ему, — занимается этой ерундой. И, говорят, знает наизусть Племенную Книгу.
   Генри улыбнулся.
   — Не вижу, почему бы и нам в нее не заглянуть. — Он кивнул мне. Действуйте, Тим. Держите нас в курсе.
   Следующие несколько рабочих дней я поочередно то грыз карандаши с программистом, то организовывал синдикат из нашего и трех других банков, чтобы ссудить двенадцать целых четыре десятых миллиона фунтов на короткий срок под высокий процент одной международной строительной компании: закрыть брешь в текущей наличности. Где-то в промежутках я обзванивал знакомых, собирая информацию и мнения об Оливере Нолесе — не потому, что за жеребца запрашивали чрезмерную цену, а просто такова была обычная предварительная процедура.
   Ознакомление с предпосылками, вот как это называлось. Только когда предпосылки были приемлемыми, могли вестись дальнейшие переговоры о ссуде.
   Оливер Нолес по отзывам был человек здравомыслящий и сдержанный. Ему сорок один год, и у него конный завод в Хартфордшире. В хозяйстве имелись три жеребца-производителя, обильный запас кормов для привозных кобыл и сто пятьдесят акров пастбищ, унаследованных им после смерти отца.
   В разговоре с управляющими местных банков всегда внимательно прислушиваешься к тому, о чем они умалчивают, но управляющий банка Оливера Нолеса умалчивал не о многом. Ни в малейшей степени не обсуждая дела своего клиента в деталях, он сказал, что одноразовые крупные ссуды всегда выплачивались должным образом и что деловая хватка мистера Нолеса заслуживает похвалы. Из такого источника это звучало как панегирик.
   — Оливер Нолес? — сказал давний приятель по скачкам. — Лично не знаком. Поспрашиваю у людей. — И через час перезвонил с новостями:
   — Кажется, он тип неплохой, но его женушка только что улизнула с канадцем. Может, он поколачивал ее тайком, кто знает? А еще говорят, что он так же честен, как любой коннозаводчик, пока его ни на чем не поймали. А как поживает ваша матушка?
   — Прекрасно, благодарю вас. Она в прошлом году вышла замуж. Живет в Джерси.
   — Вот и хорошо. Она милая леди. Всегда покупала нам мороженое. Я ее обожал.
   Улыбаясь, я положил трубку и попытал счастья в инспекции по кредитам.
   Никаких черных меток, ответили мне; Нолес вполне платежеспособен.
   Я сообщил Гордону через комнату, что, по-моему, отовсюду нам дают зеленый свет, и в тот же день за ленчем повторил новости для Генри. Тот обвел взглядом стол и получил в ответ несколько кивков и несколько гримас, а остальные ничего не решили.
   — Сами, конечно, мы все не потянем, — сказал Вэл. — Но это не совсем то, с чем мы могли бы обратиться к нашим обычным источникам. Они подумают, что мы рехнулись.
   Генри кивнул.
   — Нам нужно организовать приватную подписку среди своих. Я знаю пару-тройку человек, которые могут войти в долю. Два миллиона дадим сами, по-моему, это и все, на что мы можем решиться. Два с половиной — уже перебор.
   — Я не одобряю, — сказал несогласный директор. — Это безумие. А что, если чертова тварь сломает ногу?
   — Существует страховка, — кротко сказал Генри. Среди наступившего короткого молчания я сказал:
   — Если вы собираетесь ввязаться в это дело, я могу узнать мнение специалистов о родословной Сэнд-Кастла, а потом устрою анализы крови и семени. И еще: знаю, что это необычно для ссуды, но, по-моему, кому-то типа Вэла неплохо бы лично встретиться с Оливером Нолесом и посмотреть на него вблизи. Слишком рискованно ставить такую сумму на лошадь без тщательной проверки.
   — Только послушайте, кто это говорит, — вставил несогласный директор, но без особого недоброжелательства.
   — Гм, — задумчиво промычал Генри. — Что вы скажете, Вэл?
   Вэл Фишер провел рукой по своему гладкому лицу.
   — Надо ехать Тиму, — сказал он. — Он провел всю подготовительную работу, а я о лошадях знаю только то, что они едят траву.
   Несогласный директор чуть не вскочил на ноги в порыве чувств.
   — Слушайте, — воскликнул он, — это же смехотворно! Как мы можем финансировать лошадь?
   — Ну, что ж, — ответил Генри. — Разведение чистопородных животных — большой бизнес, десятки тысяч людей во всем мире посвящают этому жизнь.
   Смотрите на это занятие как на любое другое производство. Мы же вкладываем деньги в постройку кораблей, в машины, в текстиль, продолжайте сами. И, заметьте, ничто из этого, — улыбаясь, закончил он, — не может умножать капитал, производя себе подобных.
   Несогласный медленно покачал головой.
   — Безумие. Совершенное безумие.
   — Езжайте и поговорите с Оливером Нолесом, Тим, — велел Генри.
   Однако я решил, что, прежде чем выслушивать самого Оливера Нолеса, благоразумнее будет хотя бы в общих чертах ознакомиться с финансовой стороной племенного разведения. Тогда я буду лучше представлять, разумно ли то, что он предлагает, или нет.
   Сам я не знал никого, кто бы разбирался в предмете, но одна из прелестей коммерческого банка — разветвленная сеть людей, которые могут найти людей, у которых есть необходимая информация. Я разжег сигнальный костер, и с отдаленных, невидимых за дальностью горных вершин ко мне повалили ответные клубы дыма.
   Мне сообщили, что лучше всего обратиться к Урсуле Янг.
   — Она агент по торговле лошадьми, или попросту барышник. Умна, словоохотлива, отлично знает свое дело. Она когда-то работала на конном заводе, так что и в коневодстве тоже разбирается. Она говорит, что объяснит вам все, что угодно, только если вы сможете подъехать к ней на встречу: на этой неделе она будет в субботу на скачках в Донкастере, и она слишком занята, чтобы специально выбирать время для разговора.
   Я отправился на север в Донкастер поездом и встретился с этой леди на ипподроме, где должны были состояться последние в этом году гладкие скачки.
   Она ждала, как было условлено, у входа для членов клуба, и на ней был приметный красный бархатный берет. Она затащила меня в бар, к уединенному столику, где нас никто не мог прервать.
   Лет пятидесяти, грубоватая, подтянутая, безапелляционная, она была склонна обходиться со мной как с ребенком. Но она же терпеливо прочитала мне бесценную лекцию о выгодах владения племенным жеребцом.
   — Остановите меня, — сказала она вначале, — если я скажу что-нибудь, чего вы не поймете.
   Я кивнул.
   — Отлично. Скажем, вы приобрели коня, который выиграл Дерби, и хотите обратить ваш золотой прииск в капитал. Вы прикидываете, сколько, по вашему мнению, могли бы выручить за коня, затем делите это на сорок и пытаетесь продать каждый из сорока паев по этой цене. Возможно, продадите, возможно, и нет. Это зависит от коня. За Троянцем, например, выстроятся в очередь. Но если ваш победитель не чистопороден до отвращения или малоизвестен вне Дерби, вы получите прохладный отклик и должны будете снизить цену. Пока понятно?
   — Гм, — сказал я. — Почему именно сорок частей?
   — Вы что, вообще полный чайник? — изумилась она.
   — Поэтому я и здесь.
   — Ну, что ж. Жеребец покрывает сорок кобыл за сезон. Сезон длится примерно с февраля по июнь. Кобыл привозят к жеребцу, разумеется. Сам он всегда остается на месте. Сорок — это просто обычная норма: физическая, я имею в виду. Некоторые способны и на большее, но у большинства истощаются силы. Так что принятое число — сорок. Теперь, скажем, у вас есть кобыла, и вы вычислили, что, если случить ее с определенным жеребцом, вы можете получить жеребенка высшего класса. Тогда вы попытаетесь занять одно из этих сорока мест. Эти места называются номинациями. Вы обращаетесь за номинацией либо прямо в конюшню, где стоит жеребец, либо через такого агента, как я, или даже через объявление в газете для заводчиков. Продолжать дальше?
   — Добивайте, — кивнул я.
   Она коротко усмехнулась.
   — Люди, которые вступают в пай на жеребца, иногда имеют собственных чистокровных кобыл, от которых хотят получить племенное потомство. — Она сделала паузу. — Может быть, я должна объяснить более доходчиво, что все, у кого есть пай, автоматически получают номинацию каждый год.
   — Ага, — сказал я.
   — Да. Так что, скажем, у вас есть пай и, следовательно, есть номинация, но у вас нет кобылы, которую можно послать к жеребцу. Тогда вы продаете вашу номинацию тому, у кого есть кобыла, а остальное вам уже известно.
   — Я вас внимательно слушаю.
   — После первых трех лет номинации могут измениться в цене и фактически часто идут с аукциона, но, конечно, в течение первых трех лет цены фиксированы.
   — Почему «конечно»?
   Она устало вздохнула.
   — Потому что первые три года неизвестно, каким будет потомство этого жеребца. Кобылы вынашивают жеребят одиннадцать месяцев, и первый помет не может выступать на скачках, пока не достигнет двух лет. Если вы произведете подсчет, вы поймете, что жеребец будет стоять в стойле три сезона и, следовательно, покроет сто двадцать кобыл, прежде чем наступит решающий момент.
   — Верно.
   — Так что при фиксированном взносе за жеребца в первые три года вы делите стоимость жеребца на сто двадцать, вот и все. Это и есть взнос, назначаемый за жеребца, за то, что он покроет кобылу. Из этого и состоит сумма, которую вы получаете, если продадите свою номинацию.
   Я прищурился.
   — Это значит, — сказал я, — что если вы продадите ваши номинации за три года, то возместите полную сумму вашего первоначального вклада?
   — Именно так.
   — А после этого... каждый раз, каждый год, когда вы продаете ваши номинации, это чистый доход?
   — Да. Облагаемый налогом, разумеется.
   — И как долго это может продолжаться?
   Она пожала плечами.
   — Десять-пятнадцать лет. Зависит от потенции жеребца.
   — Но это...
   — Да, — кивнула она. — Одно из самых выгодных вложений капитала на свете.
   Бар за нашими спинами наполнялся людьми, они громко разговаривали и дышали себе на пальцы, спасаясь от промозглого уличного холода. Урсула Янг одобрила согревающее в виде виски с имбирной настойкой, а себе я заказал кофе.
   — Вы не пьете? — с легким неодобрением поинтересовалась она.
   — В дневное время не особенно.
   Она неопределенно кивнула, ее взгляд бегло обследовал окружающее общество, ее мысли уже вернулись к повседневным делам.
   — Еще вопросы есть? — сказала она.
   — Я обязательно подумаю, как только мы расстанемся.
   Она кивнула.
   — Я буду здесь до конца скачек. Если я вам понадоблюсь, вы найдете меня около весовой.
   Мы уже собирались расходиться, когда в бар вошел человек, чью внешность, раз увидев, невозможно забыть.
   — Кальдер Джексон! — воскликнул я.
   Урсула покосилась через плечо.
   — Да, это он.
   — Вы его знаете? — спросил я.
   — Его все знают. — Она говорила подчеркнуто ровным тоном, как бы не желая выдавать своих мыслей. Та же самая реакция, отметил я, которую он вызывал у Генри, у Гордона и у меня.
   — Вам он не нравится? — предположил я.
   — Ни то, ни другое. — Она пожала плечами. — Он для меня часть общей картины. Судя по тому, что о нем говорят, он иногда добивается потрясающих результатов. — Она бросила на меня быстрый взгляд. — Наверное, вы видели его по телевизору, когда он превозносил значение трав?
   — Я встречался с ним в июне, — сказал я, — в Аскоте.
   — Бывает. — Она поднялась со стула, и я встал вместе с ней, искренне благодаря ее за помощь.
   — Не за что, — сказала она. — Всегда к вашим услугам. — Она помолчала. — Думаю, нет смысла спрашивать, из-за какого жеребца затевалась эта болтовня?
   — Извините, нет. Это касается клиента.
   Она слегка улыбнулась.
   — Вы знаете, где меня искать, если вам понадобится агент.
   Чтобы добраться до двери, мы должны были пройти рядом с Кальдером.
   Мимоходом я подумал, узнает ли он меня, вспомнит ли через столько месяцев.
   В конце концов, я не был запоминающейся личностью, просто стандартные шесть футов без малого, глаза, нос и рот, расположенные примерно в нужных местах, а сверху темные волосы.
   — Привет, Урсула, — сказал он, и его голос легко пробился сквозь общий гул. — Ужасно холодный день.
   — Кальдер. — Она кивнула ему, как знакомому. Его взгляд скользнул по моему лицу, миновал его и вновь обратился к моей спутнице. Затем последовала классическая сцена узнавания. Он застыл, посмотрел опять на меня, глаза его удивленно расширились.
   — Тим, — недоверчиво сказал он. — Тим... — И защелкал пальцами, воспроизводя в памяти трудную фамилию. — Тим Эктрин!
   Я кивнул. Он обратился к Урсуле:
   — Вы знаете, что Тим спас мне жизнь?
   Она изумленно выслушала его объяснение, потом изумленно спросила, почему я ей не рассказал.
   — Разумеется, я об этом читала, — сказала она. — И была очень рада, что вы уцелели, Кальдер.
   — Вы больше ничего об этом не слышали? — спросил я его. — От полиции, от кого-нибудь еще?
   Он покачал кудрявой головой.
   — Ничего не слышал.
   — Мальчик не сделал второй попытки?
   — Нет.
   — Вы хоть сколько-нибудь представляете, откуда он взялся? — спросил я. — Я знаю, вы сказали полиции, что не знаете, но... ну, может, вам просто нужно было так сказать.
   Однако он весьма решительно покрутил головой и сказал:
   — Если бы я мог помочь в поимке маленького ублюдка, я бы тотчас это сделал. Но я не знаю, кто это был. Я, строго говоря, его и не разглядел толком, но твердо знаю, что я, дьявол побери, его никогда не видел.
   — Как идут исцеления? — поинтересовался я. — Трепетные прикосновения?
   Его глаза коротко вспыхнули; с его точки зрения вопрос, видимо, был верхом дерзости и невоспитанности, но вспомнив, должно быть, что обязан мне жизнью, он ответил любезно:
   — Вознаграждаются. Приятно знать, что приносишь пользу.
   Стандартные ответы, подумал я. Как всегда.
   — Ваши конюшни полны, Кальдер? — спросила Урсула.
   — Если потребуется, всегда есть вакансия, — обнадежил он. — Вы хотите послать ко мне лошадь?
   — У одной моей клиентки есть жеребчик-двухлетка, который едва на ногах стоит, и тренер уже отчаялся понять, в чем дело. Она — в смысле клиентка — вспомнила о вас.
   — Я хорошо справляюсь с общей слабостью такого вида.
   Урсула нерешительно наморщила лоб.
   — Она переживает, что Ян Паргеттер сочтет ее вероломной, если она отошлет вам своего жеребенка. Паргеттер уже несколько недель его лечит, да, видно, безуспешно.
   Кальдер увещевающе улыбнулся.
   — Мы с Яном Паргеттером в хороших отношениях, уверяю вас. Он иногда даже уговаривает владельцев посылать ко мне лошадей. Очень мило с его стороны. Понимаете, мы совместно обсуждаем каждый случай и приходим к соглашению. В конце концов, мы оба считаем, что первоочередная наша цель — выздоровление пациента. — Снова мелькнуло впечатление, что он повторяет заученные слова.
   — Ян Паргеттер — ветеринар? — без особого любопытства спросил я.
   Оба посмотрели на меня.
   — Э-э... да, — сказал Кальдер.
   — Он один из тех, кто обслуживает Ньюмаркет, — добавила Урсула. Очень прогрессивен, не боится пробовать новые средства. Десятки тренеров на него молятся.
   — Вы просто спросите его, Урсула, — вмешался Кальдер. — Ян подтвердит, что не возражает, когда владельцы посылают ко мне своих лошадей.
   Даже если широта его кругозора не распространяется на лечение руками, он по крайней мере верит, что я не сделаю пациентам хуже. — Это прозвучало как самокритичная шутка, и мы все улыбнулись. Мы с Урсулой Янг еще минуты две слонялись по бару, а за нашими спинами Кальдер вежливо отвечал на очередной бессмертный вопрос.
   — Да, — говорил он, — всем средствам против хронического кашля у лошадей я предпочитаю отвар лакричного корня, куда добавлено немного инжира. Вы процеживаете микстуру и подмешиваете ее в обычный корм лошади...
   Дверь за нами закрылась, и голос смолк.
   — А ведь он, должно быть, устает, все время объясняя свои методы, сказали я. — Удивительно, что он никогда не огрызается.
   Женщина рассудительно заметила:
   — Кальдер зависит от телевизионной популярности, хорошего отношения публики и врачебных успехов, именно в таком порядке. Ему принадлежит конюшня в предместье Ньюмаркета, там около тридцати денников. До того, как Кальдер ее купил, конюшня была постоянным местом тренировок — и сейчас она почти всегда полна. Только что заболевшие или давно заезженные клячи всех посылают к нему либо от искренней веры, либо в качестве последней надежды. Я не претендую, что разбираюсь в лечении травами, а что до их сверхъестественной целительной силы... — Она покачала головой. — Одно несомненно: каковы бы ни были его методы, у лошадей, покидающих его двор, обычно куда более здоровый вид, чем у поступающих туда.
   — Кто-то в Аскоте говорил, что он возвращает умирающих лошадей к жизни.
   — Гм...
   — Вы в это не верите?
   Она посмотрела мне прямо в глаза, мудрая деловая женщина, всю свою жизнь посвятившая чистокровным животным.
   — Умирающие, — сказала она, — термин относительный, когда дело не заканчивается смертью.
   Я оценил это по достоинству и слегка поклонился.
   — Но если быть справедливой, — добавила она, — я знаю, наверное, что он полностью и навсегда вылечил десятилетнюю племенную кобылу от колита, который обыкновенно приводит к смертельному исходу.
   — Он обихаживает только скаковых лошадей?
   — О нет, он возьмет всякую животинку, от пони до случайной лошади.
   Но это все ценные лошади, для хозяев, я имею в виду. Не думаю, что лечебница Кальдера слишком уж дешевая.
   — Непомерные цены?
   — И этого я не слышала. Справедливые, полагаю, если считаться с результатами.
   Мне показалось, что о Кальдере Джексоне я узнал чуть ли не больше, чем о паях на жеребцов, но у меня, в конце концов, был к нему обоснованный интерес. Отчего-то хочется, чтобы жизнь, которую ты спас, приносила реальную пользу миру. Не могу сказать, что это логично, но так оно и есть. Я был рад, когда оказалось, что Кальдер действительно лечит лошадей, пусть даже его собственными неортодоксальными способами; но если я желал при этом теплее отнестись к нему как к личности, у меня мало что вышло.
   Урсула Янг отправилась по своим делам, и хотя мне в этот день еще попадались на глаза и она, и Кальдер, я не подошел к ним поговорить. Я вернулся в Лондон поездом, утром в воскресенье просидел два часа на телефоне и в полдень того же воскресенья выехал в Хартфордшир на поиски Оливера Нолеса.
   Столетней постройки кубический особняк из красного кирпича имел нежилой вид. На мой вкус, его могли бы оживить вьющиеся растения, но Оливеру Нолесу были не по душе смазанные контуры: бескомпромиссная аккуратность и чистота обнаженных линий отличали решительно каждый уголок его владений.
   Его земля была поделена на множество загонов различных размеров, и каждый окружен безукоризненно ровной оградой из белых перекладин. Содержание их, как я прикинул, затормозив перед крыльцом на дорожке из гравия, сквозь который не пробивалось ни единой травинки, должно было обходиться в целое состояние. Несколько кобыл с жеребятами паслись в дальних загонах, склонив головы к траве, вынюхивая последние ломкие стебельки умирающего года. День сегодня был холодный, пасмурное солнце уже опускалось за отдаленные холмы, под застывшим небом сгущались зимние сумерки, в сыром воздухе пахло прелью, дымом горящих поленьев и палой листвой.
   Никаких опавших листьев как таковых не наблюдалось. Ни цветочных клумб, ни декоративных живых изгородей, ни деревьев окрест. Бесплодный ум, подумал я, стоит за делом, цель которого — плодотворение жизни.
   Оливер Нолес, собственной персоной отворивший на мой стук парадную дверь, оказался приятным худощавым мужчиной, по виду образованным, быстрым в движениях, с манерами одновременно властными и учтивыми. Привык командовать, определил я; это у него в крови. Положительный, прямодушный, владеет собой. К тому же в его сдержанности есть своеобразное обаяние.
   — Мистер Эктрин? — Улыбаясь, он пожал мне руку. — Должен признаться, я ожидал кого-нибудь... постарше.
   На это есть несколько ответов, к примеру, «время об этом позаботится» или «завтра стану постарше», но они не показались мне уместными. Вместо этого я сказал: «Я представлю отчет». Это должно было его успокоить и в самом деле успокоило, и он пригласил меня в дом.
   Можно было предсказать, что интерьер будет таким же тягостно опрятным. Просмотренные газеты и журналы складывались стопкой в отведенное место. Мебель старинная, хорошо отполированная, латунные ручки сияют, персидские ковры вызывают почтение. Хозяин провел меня в гостиную, которая служила ему и кабинетом; стены в ней были густо увешаны фотографиями жеребцов, кобыл и жеребят, и из окна, за широкой площадкой, посыпанной гравием, была видна арка, выходящая на обширный конюшенный двор.
   — Денники кобыл, — сказал он, проследив за моим взглядом. — За ними денники жеребят. 3а ними площадка для случки, а в дальнем ее краю еще денники жеребцов. Коттедж моего старшего конюха, затем общежитие для работников, вон те крыши в низине. — Он остановился. — Может быть, вы хотите осмотреть?
   — Очень хочу, — сказал я.
   — Тогда пойдемте. — Он повел меня к заднею двери, захватив по пути пальто и свистнув черную охотничью собаку. — Ну-ка, Сквибс, пойдем, старина, — сказал он, с нежностью глядя, как его пес в экстазе скребет лапами порог. — Глоток свежего воздуха тебе не повредит.
   Мы пошли к конюшенной арке втроем. Сквибс носился кругами и зигзагами, уткнувшись носом в гравий.
   — Это у нас самое тихое время года, — сказан Оливер Нолес. — У нас, разумеется, есть здесь свои кобылы, и еще несколько на содержании. Он посмотрел на мое лицо, проверяя, понял ли я, и решил все равно объяснить. — Они принадлежат владельцам, которым негде их держать. Нам платят за их содержание.
   Я кивнул.
   — Потом у нас есть жеребята, которых кобылы родили прошлой весной, и, разумеется, три жеребца. Общее число на данный момент семьдесят восемь.
   — А следующей весной, — спросил я, — к вашим жеребцам будут прибывать кобылы?
   — Правильно. — Он кивнул. — Их привозят сюда за месяц или за пять недель до того, как должны появиться на свет те жеребята, которых они уже вынашивают, чтобы они оставались около жеребцов в течение следующего месяца. Они рожают жеребят здесь, ведь жеребята слишком нежны, чтобы сразу после рождения отправляться в путь.
   — И... как долго они остаются здесь?
   — Около трех месяцев, а дальше мы надеемся, что кобыла с жеребенком вне опасности.
   — Так что пауза небольшая, — заметил я. — Между... ээ... беременностями?
   Он взглянул на меня с вежливой насмешкой.
   — Кобылы могут забеременеть уже через девять дней после того, как ожеребятся, но мы обычно считаем, что это рановато для случки. Половая охота — течка, как вы бы назвали — длится шесть дней, потом наступает интервал в пятнадцать дней, затем опять шестидневная течка, и на этот раз мы их случаем. — Он добавил:
   — Природа не машина, и этот цикл не работает с точностью до минуты. У некоторых кобыл течка длится всего два дня, у других вплоть до одиннадцати. Мы стараемся, чтобы кобыла была покрыта два или три раза, пока она в течке, тогда больше шансов, что она понесет. Многое зависит от суждения конюха, и у меня как раз сейчас работает замечательный парень, у него на кобыл шестое чувство, можно сказать.
   Он быстро провел меня через первый большой прямоугольный двор, мимо денников, в которых были открыты верхние половинки двойных дверей — оттуда с любопытством высовывались длинные темные лошадиные морды, — и через проход в дальнем конце, который вел во второй двор почти такого же размера, но там двери были сплошь закрыты.
   — Ни один из этих денников в настоящее время не занят, — пояснил хозяин, обведя рукой кругом. — Эти места понадобятся к тому времени, как прибудут кобылы.
   За вторым двором располагался третий, гораздо меньше, и там двери тоже были закрыты.
   — Денники жеребят, — объяснил Оливер Нолес. — Сейчас, разумеется, они все пусты.
   Черный пес семенил впереди нас, зная дорогу. Вслед за денниками жеребят открылся широкий проход между двумя маленькими загонами примерно по пол-акра каждый, а в конце прохода слева выросло довольно обширное строение с рядом окон под самой крышей.
   — Случный сарай, — лаконично прокомментировал Оливер Нолес, извлекая из кармана брюк увесистую связку ключей и отпирая дверцу, вделанную в огромные раздвижные ворота. Он жестом пригласил меня внутрь, и я очутился на голом бетонном полу, окруженном белыми стенами с окнами высоко наверху, через которые слабо светило гаснущее солнце.