— Хлеб, изготовленный на дрожжах, несомненно содержал алкоголь до того, как был испечен. Если вы смешиваете дрожжи с водой и сахаром, вы получаете алкоголь и двуокись углерода, а это и есть тот газ, что заставляет тесто подниматься. Пузырьки воздуха в выпечке пахнут вином... простая химия, моя дорогая, никакой магии. Хлеб — основа жизни, а алкоголь — ее радость.
   Под шутки и звон бокалов я мог слушать Кальдера часами.
   Рождественская вечеринка в доме Гордона Майклза была в какой-то мере отголоском прошлого, поскольку на ней большую часть времени присутствовала аптечная подруга Джудит, Пен Уорнер. Я смог узнать ее достаточно хорошо, и понравилась она мне очень сильно, что и входило, а может быть, и не входило в намерения Джудит. Так или иначе, наша дружба зародилась все в тот же сказочный аскотский день.
   — Вы помните Блуждающего Огня? — спросила Пен. — На свой выигрыш я купила картину.
   — А я свой бессовестно просадил.
   — Серьезно? — Она оглядела меня с головы до ног и покачала головой.
   — На вас не похоже.
   — А что на меня похоже? — с любопытством спросил я, а она ответила, забавляясь:
   — Разумная леность и скучная добродетель.
   — Ничего подобного, — возмутился я.
   — Ха-ха.
   Она мне показалась не такой полной, как в Аскоте, но, возможно, ее фигуру просто изменила другая одежда. А в глазах ее была все та же печаль, и врожденное достоинство, и неожиданная искорка юмора. Очевидно было, что она провела двенадцать часов — а это был канун Рождества, — отмеряя пилюли людям, чьи недуги проявили невежество в выборе времени, и намеревалась вернуться туда в шесть утра. Между тем она появилась в доме Майклзов в длинном праздничном восточном одеянии и в соответствующем расположении духа, и в течение вечера мы вчетвером поедали куропаток (с помощью пальцев) и жареные каштаны и с ребяческим наслаждением играли в настольные игры.
   Джудит нарядилась в розовые розы и жемчуга и выглядела на двадцать пять. Гордон заблаговременно инструктировал меня: «Надевайте все, что вам нравится, ведь это неофициально», и сам блистал в бархатном пиджаке цвета сливы и галстуке-бабочке. Моя свежекупленная шерстяная кремовая рубашка, которая в магазине выглядела несколько театральной, здесь казалась совершенно уместной, так что по всем меркам вечер прошел в веселье и согласии, гораздо более непринужденно и легко, чем я ожидал.
   Домашнее хозяйство Джудит, пока я там был, являло собой поэму неощутимости. Еда появлялась из морозильника и буфета, остатки исчезали в посудомоечной машине и в мусоросборнике. Работа распределялась по необходимости, однако сидение и болтовня имели приоритет; а такая простота достигается, как я догадывался, ценой заблаговременных тяжких трудов.
   — Пен завтра вернется во втором часу, — сказала Джудит в полночь первого вечера. — Тогда выпьем и откроем подарки, и будет у нас рождественский пир в половине четвертого. Потом завтрак утром, и мы с Гордоном пойдем в церковь. — Приглашение повисло в воздухе, но я легонько покачал головой. — Ну, вы сами сможете позаботиться о себе, когда мы уйдем.
   На прощание перед сном она меня поцеловала, по-дружески, в щеку, а Гордон улыбнулся и махнул рукой, и я отправился в спальню, отделенную от них общим залом, и целый час, пока не заснул, старательно вообще не думал (или не очень много думал) о Джудит в пеньюаре и без него.
   Завтракали мы в домашних халатах. На Джудит был красный, стеганый, полностью скрывавший фигуру.
   Они переоделись и отправились в церковь. «Помолитесь за меня», сказал я и пошел обследовать местность.
   У подножия серебристой рождественской елочки в гостиной Майклзов ожидали подарки в ярких обертках, и тайная инспекция выявила, что один из них предназначался мне от Пен. Я перешел через продлеваемую ветром лужайку, сгорбившись и сунув руки в карманы, раздумывая, чем ее отдарить, и тут, как часто бывает, случай подтолкнул меня к решению.
   Маленький мальчик гулял со своим отцом, держась за веревку бумажного змея, и я остановился посмотреть.
   — Какая прелесть, — сказал я. Мальчик не обратил на меня внимания, но отец отвечал:
   — А маленький вымогатель недоволен. Я подарил ему змея, а он сказал, что хочет роликовые коньки.
   Змей, фосфорически светящийся китайский дракон с крыльями бабочки и длинным цветистым хвостом, парил и кружил, как радостный дух в рождественских небесах.
   — Вы не подарите его мне? — спросил я. — В обмен на роликовые коньки? — Я объяснил проблему: необходимость быстро достать подарок.
   Папаша и дитя посоветовались, и сделка была заключена. Я осторожно смотал тесемку и принес трофей в дом, гадая, что, ради всего святого, печальный аптекарь может подумать о подобной штуке; но когда Пен развернула золотистую бумагу (выпрошенную для этой цели у Джудит), то пришла в восторг и потащила всех обратно на улицу, смотреть, как она будет его запускать.
   День был исполнен счастья. Мне никогда, с самого детства, не было так хорошо на Рождество. Так я им и сказал и поцеловал Джудит без стеснения под белой омелой, и Гордон, казалось, не имел ничего против.
   — Вы родились с солнцем в душе, — сказала Джудит, ласково прикоснувшись к моей щеке, а Гордон кивнул и добавил:
   — Он ни о чем не печалится и не знает скорби.
   — Скорбь и печаль придут со временем, — сказала Пен, ничего в особенности не пророча. — Они приходят ко всем нам.
   Утром после Рождества я отвез Джудит через Лондон в Хэмпстед, чтобы она положила цветы на мотилу матери.
   — Я знаю, вы подумаете, что это неразумно, но я всегда езжу. Она умерла в «день подарков», когда мне было двенадцать. Только так я могу вспомнить ее... и почувствовать, что у меня вообще была мать. Я обычно езжу одна. Гордон считает, что я слишком сентиментальна, и не любит эти посещения.
   — Ничего плохого в сентиментальности нет, — сказал я.
   Как раз в Хэмпстеде я и жил, в верхнем этаже, снимая половину дома у своего друга. Я не был уверен, знает Джудит об этом или нет, и ничего не говорил, пока она не оставила розовые хризантемы на квадратной мраморной плите, лежащей вровень с дерном, и пообщалась немного с воспоминаниями, витающими здесь.
   Когда мы медленно шли назад к железным воротам, я неопределенно сказал:
   — Моя квартира всего в полумиле отсюда. Эта часть Лондона застроена особняками.
   — Да?
   — Угу.
   Через несколько шагов она заговорила:
   — Я знала, что вы живете где-то неподалеку. Если помните, вы не позволили нам отвезти вас из Аскота до самого дома. Вы сказали, что Хэмпстед слишком далеко.
   — Так и есть.
   — Не для сэра Галахада той звездной ночью.
   Мы подошли к воротам и остановились, чтобы она могла оглянуться. Я был полон до краев и ее беспредельной близостью, и своим подавленным желанием; а она вдруг посмотрела мне прямо в глаза и произнесла:
   — Гордон тоже знает, что вы здесь живете.
   — А знает он, что я чувствую? — спросил я.
   — Не знаю. Он не говорил.
   Мне так хотелось пройти эти оставшиеся полмили: такой короткий путь для машины и как далеко он может завести... Мое тело горело... пульсировало от жажды... и я вдруг ощутил, что непроизвольно стискиваю зубы.
   — О чем вы думаете? — спросила она.
   — Ради Бога... черт возьми, вы прекрасно знаете, о чем я думаю... и мы сию же минуту возвращаемся в Клэфем.
   Она вздохнула.
   — Да. Наверное, мы должны вернуться.
   — Что значит... наверное?
   — Ну, я... — Она остановилась. — Я хотела сказать только, что мы должны. Простите... я просто... на минуту... почувствовала искушение.
   — Как в Аскоте? — спросил я.
   Она кивнула.
   — Как в Аскоте.
   — Только здесь и сейчас, — сказал я, — у нас есть место, и время, и возможность на что-нибудь решиться.
   — Да.
   — И что мы собираемся делать... Ничего. — Полувопрос, полуутверждение; полнейшая невозможность.
   — Что мы мучаемся? — вдруг вспыхнула она. — Почему мы не можем просто завалиться в вашу кровать и провести приятный часок? Почему надо во все на свете впутывать эту чертову честь?
   Мы прошли по дороге туда, где я оставил машину, и я поехал на юг, тщательно соблюдая ритуал остановки у светофора; на всем пути до Клэфема они таращили на меня круглые красные глаза.
   — Было очень приятно, — сказала Джудит, когда мы подкатили к крыльцу ее дома.
   — Мне тоже.
   Мы вошли внутрь, точно расстались, и только когда я увидел, как улыбается ни о чем не подозревающий Гордон, я осознают, что не смог бы вернуться сюда, если бы все обернулось иначе.
   В тот же день был обед, и Пен снова вынырнула из своих неотмеренных пилюль. Я рассказал про свой визит к Кальдеру. Пен, как можно было предвидеть, живо заинтересовалась и сказала, что она бы дорого дала, чтобы узнать, какой такой декокт был в холодильнике.
   — Что такое декокт? — поинтересовалась Джудит.
   — Отвар вещества в воде. Если вы распускаете вещество в спирте, это тинктура.
   — Сколько надо прожить, чтоб во всем этом разобраться!
   Пен рассмеялась.
   — К вопросу о лекарствах: как насчет карминатива, анодина и вермифуга? Они так роскошно перекатываются на языке...
   — А что они означают? — вмешался Гордон.
   — Избавляет от газов, избавляет от боли, избавляет от глистов.
   Гордон рассмеялся вместе со всеми.
   — Давайте примем немного тинктуры виноградного анодина. — Он подлил вина в наши стаканы. — Вы серьезно верите, Тим, что Кальдер исцеляет лошадей прикосновением?
   — Я уверен, что он в это верит, — задумчиво сказал я. — Не знаю, позволяет ли он наблюдать. И даже если позволит, что можно увидеть? Не думаю, что он говорит лошадям: «Вам нужно побольше спать и гулять на воздухе».
   Джудит удивилась:
   — Вы говорите так, будто хотели бы, чтоб это было правдой. Да ведь Гордон и Гарри воспитали вас как Фому неверующего!
   — Кальдер производит впечатление, — сознался я. — И его поместье тоже. И гонорар, который он берет. Он не мог бы назначать такие высокие цены, если бы не получал реальных результатов.
   — Он выписывает травы из-за границы? — спросила Пен.
   — Я не спрашивал.
   — Почему вы так думаете? — заинтересовался Гордон.
   — Ну... — Пен подумала. — Кое-что из того, о чем упоминал Тим, довольно экзотические вещи. Желтокорень — иначе гидрастис, говорят, в прошлом им лечили практически все, что только может прийти в голову, но нынче он в основном используется в микроскопических дозах для глазных капель.
   Должно быть, импортируется из Америки. А фо-ти-тьенг — это Hydrocotyle asiatica minor, также называемый эликсиром долголетия, — этот растет, насколько мне известно, в тропических джунглях на Дальнем Востоке. Я вот о чем: по-моему, если лошадей пользуют подобными снадобьями, то это должно широко практиковаться.
   Если на меня произвел впечатление Кальдер, то, возможно, еще большее — Пен.
   — Не знал, что аптекари так здорово разбираются в травах.
   — Я просто интересовалась, изучала их свойства, — возразила она. О старинных снадобьях очень скупо упоминается на официальных фармацевтических курсах, и почему-то даже о дигиталисе и пенициллине мало сведений.
   Большинство аптек не торгуют непредписанными лекарственными травами, но я торгую, и, честно говоря, они помогают куче народу.
   — А вы сторонница чесночных припарок на детские пятки при судорожном кашле? — спросил Гордон.
   Оказалось, что нет. Мы посмеялись.
   — Если кто-то верит в Кальдера, — решительно заявила Джудит, пусть верит в него, и в чесночные припарки, и во все вместе взятое.
   Мы вчетвером провели вместе приятный день и вечер, и когда Джудит и Гордон отправились спать, я проводил Пен до ее дома, куда она отправлялась каждую ночь, и свежий воздух улицы наполнил мои легкие.
   — Вы ведь возвращаетесь домой завтра, так? — спросила она, шаря в поисках ключей.
   Я кивнул.
   — Утром.
   — Мы хорошо позабавились. — Она наконец нашла ключи и вставила один из них в замок. — Не хотите зайти?
   — Нет... Немного пройдусь.
   Она отперла замок и встала в дверях.
   — Спасибо за змея... он так блестел. И давайте распрощаемся, хотя я догадываюсь, что, если Джудит выдержит, я еще вас увижу.
   — Выдержит что? — спросил я.
   Она поцеловала меня в щеку.
   — Спокойной ночи. И верите или нет, но травка, известная под названием «цветок страсти», помогает от бессонницы.
   Насмешка повисла в воздухе, как улыбка Чеширского Кота. Пен вошла в дом и закрыла за собой дверь, а я беспомощно остался стоять на крыльце, и мне очень хотелось позвать ее обратно.

Год второй: февраль

   Ян Паргеттер был убит первого февраля, примерно в час дня.
   Я узнал о его смерти от Кальдера. В тот вечер меня что-то подтолкнуло, и я позвонил ему, чтобы запоздало поблагодарить за прием, пригласить на ответный обед в Лондон и порасспрашивать, как ему понравилось турне по Америке.
   — Кто? — непонимающе отозвался он, когда я представился. — Кто?
   Ах, Тим... Слушайте, я не могу сейчас говорить, я просто не в себе... Погиб мой друг, я больше ни о чем думать не могу.
   — Простите, — не очень уместно сказал я.
   — Да... Ян Паргеттер... но вы, наверное, его не знаете...
   На этот раз я вспомнил сразу. Ветеринар. Большой, надежный; рыжеватые усы.
   — Я встречался с ним, — сказал я, — у вас дома.
   — Правда? Ах, да. Меня это так оглушило не могу сосредоточиться.
   Слушайте, Тим, позвоните в другой раз, ладно?
   — Да, конечно.
   — Дело не только в том, что он много лет был моим другом, — продолжал он. — Я просто не знаю... Я правда не знаю, что будет без него с моим делом. Он посылают мне столько лошадей... такой хороший друг... я совершенно оглушен... Слушайте, позвоните потом... мне жаль, Тим. — Он дрожащей рукой положил трубку, и она тренькнула.
   В тот момент мне показалось, будто он хотел сказать, что Ян Паргеттер погиб при каком-то несчастном случае, и только на следующий день, когда мне на глаза попалась заметка в газете, я осознал разницу.
   "Ян Паргеттер, хорошо известный, весьма уважаемый ветеринарный хирург Ньюмаркета, вчера утром был найден мертвым в своем доме. Полиция подозревает ограбление. Утверждают, что Паргеттер получил повреждение черепа. Из дома исчезли определенные медикаменты. Тело Паргеттера было обнаружено миссис Джейн Халсон, приходящей горничной. Ветеринар проживал со своей женой и тремя маленькими дочерьми, все они отсутствовали дома во время нападения.
   Миссис Паргеттер, как сообщили ночью, очень страдает, и ей прописаны седативные средства".
   Сколько же таких немногословных печальных сообщений, подумал я, и сколько скорбящих, потерявших близких. Это был первый из моих знакомых, которого убили, и несмотря на то, что наше знакомство было совсем непродолжительным, меня очень расстроила его смерть. И если меня настолько выбила из колеи смерть случайного встречного, как же, подумал я, можно вообще прийти в себя, :если убьют того, кого хорошо знал и любил. Как тогда справиться с гневом? Смириться с жаждой мести?
   Я, конечно же, читал высказывания мужей и жен, которые «не ожесточились» после убийства супруга, и никогда не мог этого понять. Смерть Яна Паргеттера вызвала во мне ярость по отношению к тому, кто самонадеянно решил, что имеет право убить человека.
   Благодаря Аскоту и Сэнд-Кастлу мой доселе дремавший интерес к скачкам, казалось, окончательно готов был пробудиться, и этой зимой я потратил три или четыре субботы, чтобы съездить в Кемптон или Ньюбери и посмотреть скачки с препятствиями. С Урсулой Янг мы уже были в приятельских отношениях, и именно от этой бодрой, хорошо информированной лошадиной свахи я получил больше сведений о Яне Паргеттере и его смерти.
   — Выпьете? — предложил я в Кемптоне, прячась в поднятый воротник от пронизывающего ветра.
   Она посмотрела на часы (сколько я ее видел, она ничего не делала, не сверившись со временем) и согласилась пропустить глоток. Виски для нее, кофе для меня, как и в Донкастере.
   — Теперь признайтесь, — потребовала она, крепко стиснув стакан и крича мне в ухо сквозь общий гул бара, набитого такими же продрогшими клиентами, жаждущими согреться изнутри, — когда вы задавали все те вопросы про паи на жеребцов, имелся в виду Сэнд-Кастл?
   Я улыбнулся, но не сказал ни слова, усердно заслоняя свой кофе от толчков соседских локтей.
   — Видимо, так, — заключила она. — Смотрите — вон столик. Быстрей за него.
   Мы уселись в углу, а над нашими головами грохотал бар, и кабельное телевидение транслировало повтор решающих моментов прошлых заездов. Урсула приблизила свою голову к моей.
   — Вот это выкинул номер Оливер Нолес!
   — Вы одобряете? — поинтересовался я.
   Она кивнула.
   — Он с одного хода попал в дамки. Быстро соображает. Толковый мужик.
   — Вы его знаете?
   — Да. Частенько встречались на торгах. Он женат на воображале, которая бросила его ради канадского миллионера или кого-то еще, и, может быть, еще поэтому он метит в экстра-класс; просто, чтоб ей доказать. — Урсула жестко улыбнулась. — Она сделала ему по-настоящему больно. Надеюсь, у него все получится.
   Она отпила половину своего виски, и я заговорил про Паргеттера. Ее лицо исказилось от гнева, такого же, какой чувствовал я сам.
   — Его никогда не бывало дома по вечерам, он вечно спасал жизнь какого-нибудь средненького жеребенка с коликами. Ну что за скотство! Он домой за полночь пришел, а убийца был уже в доме, наверное, тащил все, что попадало под руку. Понимаете, жена Яна с детьми гостила у матери. Полиция считает, убийца думал, что дом опустел на всю ночь. — Ее передернуло. — Он ударил Яна по затылку медной лампой, взял ее со стола в гостиной. Схватил, что попалось. Не обдумывая заранее. Так по-дурацки... — Она разволновалась, как, наверное, каждый, кто его знал. — Вот горе-то! Он ведь был по-настоящему хорошим человеком, хорошим врачом, все его любили. И вот из-за такой ерунды, да и то впустую... Полиция нашла кучу серебра и украшений, завернутых в одеяло. Оно валялось там же, в комнате. Они считают, что вор перепугался и бросил все, когда Ян вернулся домой... пересмотрели весь дом, и пропал только его чемоданчик с инструментами и кое-какие лекарства, которые он брал с собой в тот вечер... не из-за чего убивать... даже наркоману. Ничего там такого не было. — Она замолчала и перевела взгляд на свой почти опустевший стакан, и я предложил ей повторить.
   — Нет, спасибо, пожалуй, одной достаточно. А то разнюниться тянет.
   Понимаете, мне нравился Ян. Он был стоящим человеком. Удавила бы эту тварь, которая его убила!
   — Думаю, Кальдер Джексон разделяет ваши чувства, — сказал я.
   Она подняла взгляд. Ее лицо, отлично сохранившееся для пятидесяти лет, исполнилось неподдельного участия.
   — Кальдеру будет страшно недоставать Яна. Не так много вокруг ветеринаров, которые не только пускают целителя на свой порог, но и обращаются с ним как с коллегой. У Яна не было профессиональной ревности. Это большая редкость. Очень хороший человек. От этого еще хуже.
   Мы вновь вышли на промозглый ветер, и я в тот день проиграл пять фунтов, о чем Лорна Шиптон обязательно наябедничала бы дядюшке Фредди, если бы узнала.
   Две недели спустя по приглашению Оливера Нолеса я еще раз посетил его хозяйство в Хартфордшире, и хотя снова было воскресенье и еще стояла зима, атмосфера в поместье разительно изменилась. Там, где раньше все погружено было в тихую зимнюю спячку, теперь пробудилась недремлющая суета и рвение; где рассеянно бродили по загонам матки с жеребятами, теперь неспешно разгуливали толпы кобыл с огромными животами.
   Посев приближался к жатве. Жизнь поспела, вот-вот она появится на свет, а во тьму упадут новые семена. Я не был, строго говоря, сельским ребенком (десять акров лесистого холма в Суррее), и для меня рождение животных оставалось чудом и праздником; для Оливера Нолеса, по его словам, это служило постоянным источником беспокойства, прибылей и потерь.
   — Полагаю, — откровенно сказал он, сопровождая меня в первый большой двор, — что к одной вещи я мысленно не подготовился: к значению жеребят, которые должны будут здесь родиться. Я имею в виду... — Он обвел рукой терпеливые головы, выглядывающие над рядами нижних дверок. — ...Этих кобыл предназначали для лучших жеребцов. У них легендарные родословные. Они — история. — Его благоговение было почти ощутимо. — Вы понимаете, я не сознавал, сколько тревог они мне принесут. Мы всегда старались делать для жеребят все, что могли, мы ведь обязаны, но если какой-нибудь умирал, это не было трагедией. А с этими... — Он виновато улыбнулся. — Мало, оказывается, просто приобрести Сэнд-Кастла. У нас должна быть очень прочная репутация, чтобы нам доверяли содержание элитных племенных кобыл.
   Мы с ним прогуливались вдоль ряда денников, и он описывал мне в деталях происхождение каждой кобылы, к которой мы подходили, и жеребенка, которого она вынашивает, и даже на мой непросвещенный взгляд это звучало так, словно все победители Дерби и Оукса за прошедшую половину столетия имели отношение к грядущему поколению.
   — У меня не было сложностей с продажей номинаций Сэнд-Кастла, — говорил хозяин. — Даже по сорок тысяч фунтов. Я мог выбирать в какой-то мере, какую кобылу принять. Так странно было отказываться от кобыл, которых я считал неподходящими!
   — Нет ли искушения, — ненавязчиво поинтересовался я, — продать больше сорока мест? Чтобы... э-э... принять сверх нормы взнос... не облагаемую налогом наличность... по-тихому?
   Его это скорей позабавило, чем оскорбило.
   — Не скажу, что такого не делают ни на одном из существующих заводов. Но я не буду делать этого с Сэнд-Кастлом, по крайней мере; в этом году. Он еще слишком молод. И еще не проверен, разумеется. Некоторые жеребцы даже и сорока кобыл не выдерживают... и осторожные заводчики имеют обыкновение заглядывать в генеалогическое древо, но в происхождении этого коня нет и намека на то, что он может оказаться бессильным и неплодовитым. Я бы не взялся за все это, если бы имел хоть какие-то сомнения.
   Казалось, он больше старается подбодрить себя, чем меня; как будто размах и ответственность его обязательств только сейчас дошли до него, а дойдя, напугали. Я почувствовал легкую дрожь тревоги, но заглушил ее, успокаивая себя тем, что прошедший огонь и воду жеребец стоил продажной цены и его можно в случае чего продать вновь, не потеряв ничего. В этой мошне деньги банка хранились надежно.
   Время было более раннее, чем в мой прошлый визит, — одиннадцать утра, и видно было, что прибавилось работников: они чистили денники и носили корм и воду.
   — Я был вынужден дополнительно нанять людей, — сухо отчитался Оливер Нолес. — Временно, на сезон.
   — Трудно вербовать рабочую силу? — спросил я.
   — Да нет. Я каждую весну так делаю. Хороших оставляю на весь год, если они остаются, конечно: эти ребята приходят и уходят, когда им вздумается, — те, которые не женаты. Я придерживаю ядро, а прочих на осень и зиму посылаю красить заборы и тому подобное.
   Мы не спеша прошли во второй двор, где увидели тыльную часть Найджела, который заглядывал в денник, перегнувшись через нижнюю дверцу.
   — Помните Найджела? — сказал Оливер. — Моего управляющего конюшней?
   Найджел, как я заметил, был надлежащим образом поощрен.
   — А Джинни, — поинтересовался я, пока мы гуляли, — она сегодня дома?
   — Да, она где-то тут. — Он оглянулся кругом, точно ожидая, что она материализуется при звуке своего имени, но этого не произошло. — Как там дела, Найджел? — окликнул хозяин. Кустистые брови Найджела вынырнули из денника и нацелились на нас.
   — Флорадора уже ест, — сообщил он, указывая на поднадзорную леди; в голосе его слышалось облегчение. — А Паттакейк еще тужится. Я как раз туда возвращаюсь.
   — Мы тоже пойдем, — сказал Оливер. — Если вам интересно, — добавил он, вопросительно обернувшись ко мне.
   Я кивнул и пошел с ними по проходу в третий, меньший прямоугольный двор для жеребят.
   И здесь, где когда-то было пусто, теперь решительно зашевелилась жизнь. Денник, к которому Найджел нас подвел, был больше обычного и выстелен толстым слоем соломы.
   — Жеребята обычно рождаются ночью, — сказал Оливер, и Найджел кивком подтвердил. — Она начала около полуночи. Она просто лентяйка, да, девочка? — Он похлопал бурый крестец. — Всегда тянет. Каждый год та же история.
   — Ее не к Сэнд-Кастлу прислали? — спросил я.
   — Нет. Это одна из моих, — сказал Оливер. — Жеребенок от Летописца.
   Мы покрутились рядом несколько минут, но с Паттакейк не происходило изменений. Найджел, нежно прощупывая опытными руками вздутость под ее ребрами, сказал, что она, видимо, справится через час и что он пока останется с ней. Оливер и я двинулись вперед, мимо пока еще запертого случного сарая и дальше, по тропе между двух небольших загонов ко двору жеребцов. Все, как и раньше, блистало дотошной опрятностью.
   В одном из загонов высился четырехногий силуэт, смиренно опустивший голову.
   — Длиннохвостый, — сказал Оливер. — Получает больше воздуха, чем травы, ясное дело. Земля еще не прогрелась, и новая трава не выросла.
   Наконец мы подошли к последнему двору, и там был он, высокородный Сэнд-Кастл; он выглядывал из стойла, как обыкновенная лошадь.
   «Кто знает», — подумал я. Все было здесь: и гордое спокойствие аристократической головы, и любопытный взгляд, и настороженно вставшие торчком уши, но я не узнавал в нем того удивительного создания, которое видел в Аскоте. Я вдруг понял, что больше никто и никогда не увидит этот стрелой летящий огонь, эту высокую доблесть, от которой перехватывало горло; и казалось постыдным, что его принудили отречься от своего дара в надежде, что он передаст его другим.