Нет ситуации, дающей лучшую возможность наблюдать прочность и устойчивость сил, борющихся за здоровье, чем психоаналитическая терапия. Конечно, психоаналитик сталкивается с устойчивостью сил, противодействующих самоосуществлению и счастью человека, но когда ему удается понять гнет тех условий,-- особенно детского периода,-- которые привели к подавлению плодотворности, его не может не поражать тот факт, что большинство его пациентов давно бы отказались от борьбы, если бы ими не двигало стремление достичь психического здоровья и счастья. Само это стремление служит необходимым условием излечения невроза. Хотя процесс психоанализа состоит в достижении более полного понимания диссоциированных чувств и идей человека, интеллектуального понимания, как такового, не достаточно для изменения. Этот вид понимания дает человеку возможность осознать, в какие тупики он попал, и понять, почему его попытки разрешить свои проблемы были обречены на неудачу; но оно лишь расчищает путь тем силам в человеке, какие служат достижению и сохранению физического здоровья и счастья. Да, одного лишь интеллектуального понимания недостаточно; терапевтически действенно эмпирическое понимание, в котором интеллектуальное знание себя дополнено эмоциональным. Такое эмпирическое понимание зависит от силы присущего человеку стремления к здоровью и счастью.
   Проблема психического здоровья и невроза нераздельно связана с этической проблемой. Можно сказать, что во всяком неврозе заключена моральная проблема. Неудача в достижении личной зрелости и цельности с точки зрения гуманистической этики является моральной неудачей. В более строгом смысле многие неврозы являются выражением моральных проблем, а невротические симптомы проистекают из неразрешенных моральных конфликтов. Например, человек может страдать приступами головокружения, для которого нет органической причины. Рассказывая о своем симптоме, он случайно упоминает о том, как ему удается справляться с определенными трудностями в своей работе. Он преуспевающий преподаватель, которому приходится выражать идеи, идущие вразрез с его собственными убеждениями. Однако он считает, что разрешил проблему, сохранив и положение преуспевающего человека, и свою моральную чистоту. И он "доказывает" самому себе правильность своего убеждения множеством усложненных рационализаций. Его приводит в раздражение указание психоаналитика, что его симптом может иметь что-то общее с его моральной проблемой. Но последующий анализ показывает, что он заблуждался насчет себя самого, приступы головокружения были реакцией лучшей части его Я, его в основе своей моральной личности на тот образ жизни, который заставлял его поступаться своей честностью и подавлять свою искренность.
   Даже если человек по видимости деструктивен только по отношению к другим, он попирает закон жизни в себе так же, как и в других. На религиозном языке этот закон был выражен следующим образом: человек сотворен по образу Божьему, и любое насилие над человеком есть грех против Бога. На светском языке мы бы сказали, что все, что мы делаем,-- доброго или злого,-другому человеку, мы также делаем и себе. "Не делай другим то, что ты не хотел бы, чтоб они делали тебе" -- это один из самых главных принципов этики. Но этот принцип справедлив и в таком выражении: "Все, что ты делаешь другим, ты также делаешь и себе". Если мы противодействуем силам, питающим жизнь любого другого человека, это неминуемо оборачивается против нас самих. Наше собственное развитие, счастье и жизнестойкость основываются на уважении к этим силам, и никто не может отнимать их у других, сам оставаясь при этом невредимым. Уважение к жизни, жизни других и своей собственной -- это составной элемент самого процесса жизни и условие психического здоровья. В известном смысле деструктивность по отношению к другим представляет собой патологическое явление, сравнимое со стремлением к самоубийству. Хотя человек может успешно игнорировать или рационализировать разрушительные импульсы, он,-- его организм, так сказать,-- не может не реагировать и не отзываться на действия, противоречащие тому самому закону, благодаря которому поддерживается и его жизнь, и всякая жизнь. Мы обнаруживаем, что деструктивная личность несчастна, даже если ей удается достичь целей ее деструктивности, подрывающей ее собственное существование. И наоборот, здоровая личность не может не восхищаться и не приходить в волнение от проявлений благородства, любви и мужества; ибо это те качества, на которых покоится ее собственная жизнь.
   Б. ВЫТЕСНЕНИЕ И ПЛОДОТВОРНОСТЬ
   Представление о том, что человек по сути своей деструктивен и эгоистичен, ведет к концепции, усматривающей нравственное поведение в подавлении тех злых стремлений, которые человек позволил бы себе без постоянного самоконтроля. Согласно этому принципу, человек должен быть сам себе сторожевым псом; в первую очередь, он должен признать, что его природа зла, и, во-вторых, он должен направить свою силу воли на борьбу с присущими ему злыми склонностями. Подавлять зло или потворствовать ему -- вот что тогда составляло бы для человека альтернативу.
   Психоаналитическое исследование предлагает множество данных относительно природы подавления, различных его видов и их последствий. Мы можемразграничить (1) подавление исполнения злого побуждения, (2) подавление осознания такого побуждения и (3) конструктивную борьбу с побуждением.
   В первом случае подавляется не само побуждение, а действие, которое могло бы из него последовать. Подходящий пример -- человек с сильными садистскими устремлениями, которому доставляет удовлетворение и наслаждение мучить других или властвовать над ними. Допустим, страх осуждения и усвоенные им моральные правила не позволяют ему привести в исполнение свое побуждение; поэтому он воздерживается от такого исполнения и не делает то, что ему хотелось бы сделать. Хотя нельзя отрицать, что этот человек добился победы над собой, но в действительности он не изменился; его характер остался тем же; и чем мы можем восхищаться в нем, так это его "силой воли". Но если отвлечься от моральной оценки такого подавления, то его действенность как предохранительной меры против деструктивных склонностей человека неудовлетворительна. Потребовались бы такие чрезвычайные меры как "сила воли" или страх перед строгими санкциями, чтобы удержать такого человека от исполнения его побуждения. Так как всякое решение было бы результатом внутренней борьбы с упорно противодействующими добру силами, шансы на победу добра были бы столь сомнительны, что с точки зрения интересов общества этот тип подавления слишком ненадежен.
   Гораздо более эффективный способ борьбы со злыми устремлениями состоит, кажется, в том, чтобы не допустить их в сознание во избежание сознательного искушения. Этот вид подавления Фрейд назвал "вытеснением". Вытеснение означает, что побуждению, хотя оно и существует, не позволяется вступать в область сознания, или оно быстро устраняется из него. Используем тот же пример: садистская личность, как правило, не осознает своего желания разрушать или властвовать; нет ни искушения, ни борьбы.
   Вытеснение злых устремлений -- это вид подавления, на который авторитарная этика тайно и явно полагается как на самый надежный путь к добродетели. Но хотя и верно, что вытеснение является мерой, предупреждающей действие, оно намного менее эффективно, чем полагают его защитники.
   Вытеснить побуждение -- значит удалить его из сферы сознания, но это не значит вычеркнуть его из жизни. Фрейд показал, что вытесненное побуждение продолжает оказывать свое действие и глубоко влиять на человека, хотя он и не осознает его. Воздействие на человека вытесненного побуждения даже не обязательно слабее, чем если бы оно было осознано; основное различие в том, что вытесненное побуждение действует не открыто, а скрыто, так что человек избавлен от знания того, что он делает. Наш садист, например, не осознавая своего садизма, может считать, что распоряжаются другими людьми, как он думает, для их же пользы, или потому, что у него развитое чувство долга.
   Но, как показал Фрейд, вытесненные влечения находят выход не только в таких рационализациях. Например, у человека может сформироваться "реактивное образование", прямо противоположное вытесненному влечению, как, например, сверхзаботливость или сверхдоброта. И тем не менее, сила вытесненного влечения находит косвенное проявление, и этот феномен Фрейд назвал "возвратом вытесненного". В данном случае человек, чья сверхзаботливость возникла как реактивное образование против его садизма, может употреблять эту "добродетель" с тем же эффектом, как если бы он поступал явно по-садистски: тираня и контролируя. Хотя он считает себя добродетельным и возвышенным, его воздействие на других зачастую даже еще разрушительнее, потому что ведь трудно защититься от столь высокой "добродетели".
   Совершенно отличен от подавления и вытеснения третий вид реакции на разрушительные влечения. В то время как при подавлении влечение продолжает сохраняться, и запрещено только его исполнение, а при вытеснении само влечение устраняется из сознания и действует (до некоторой степени) скрытым образом, при третьем виде реакции жизнеутверждающие силы в человеке вступают в борьбу с разрушительными и злыми влечениями. Чем лучше человек осознает их, тем в большей степени он способен сопротивляться им. Участвуют не только его воля и разум, но и те эмоциональные силы, на которые посягает его деструктивность. У садиста, например, такая борьба с садизмом разовьет подлинную доброту, которая становится чертой его характера и освобождает его от задачи быть для самого себя сторожевым псом и постоянно употреблять свою силу воли на "самоконтроль". При такой реакции главное внимание сосредотачивается не на ощущении собственной негодности и раскаянии, а на собственных плодотворных силах. Итак, в результате плодотворного конфликта между добром и злом само зло становится источником добродетели.
   С точки зрения гуманистической этики нравственная альтернатива не между подавлением зла и потворством ему. И вытеснение, и потворство представляют собой только две стороны рабства, и реальная нравственная альтернатива не здесь, а между вытеснением-потворством, с одной стороны, и плодотворностью -- с другой. Цель гуманистической этики не вытеснение человеческого зла (что поощряется пагубным воздействием авторитарного духа), а плодотворное использование присущих человеку первичных потенциальностей. Добродетель пропорциональна уровню плодотворности, достигнутой человеком. Если общество заинтересовано в том, чтоб сделать людей добродетельными, оно должно быть заинтересовано в том, чтоб сделать их плодотворными, а значит и создать условия для развития плодотворности. Первое и самое важное из этих условий -- это чтобы развитие и становление каждого человека было целью всякой социальной и политической деятельности, чтобы человек был только ближайшей и конечной целью, но не средством для кого-то или чего-то вне себя самого.
   Плодотворная ориентация составляет основу свободы, добродетели и счастья. Бдительность -- вот цена добродетели, но не бдительность стражника, который должен стрелять в злого заключенного; скорее бдительность рационального существа, которое должно осознать и создать условия для своей плодотворности и устранить факторы, мешающие ему и тем самым творящие зло, проявлению которого прежде можно было воспрепятствовать лишь посредством внешней или внутренней силы.
   Авторитарная этика внушает людям идею, что чтобы быть хорошими, требуется огромное и беспрерывное усилие; что человек должен постоянно бороться с собой; и каждый его ложный шаг может оказаться роковым. Эта идея вытекает из авторитарной предпосылки. Если бы человек был таким злым существом и если бы добродетелью была только его победа над самим собой, тогда, в самом деле, задача была бы чрезвычайно трудна. Но если добродетель -- это то же, что и плодотворность, то достичь ее -- хотя и не простое, но и не такое уж непосильное и трудное дело. Как мы уже показали, желание плодотворно применить свои силы присуще человеку, а усилий требует, главным образом, устранение препятствий в самом себе и в окружающей обстановке, мешающей ему следовать своим склонностям. Как человек, ставший бесплодным и деструктивным, все больше теряет силы и оказывается как бы в порочном кругу, так человек, осознающий свои силы и плодотворно их использующий, обретает новые силы, веру, счастье, и ему все меньше грозит отчуждение от самого себя; он создал, можно сказать, "счастливый круг". Переживание радости и счастья является, как мы уже показали, не только результатом плодотворной жизни, но и стимулом к ней. Вытеснение зла может иметь в качестве истока самобичевание и тяжелые переживания, но ничто так не способствует добродетели в гуманистическом понимании, как переживание радости и счастья, которые сопутствуют всякой плодотворной деятельности. Само умножение радости, которое может дать культура, сделает для этического воспитания ее членов больше, чем могли бы сделать все угрозы наказания и проповеди добродетели.
   В. ХАРАКТЕР И МОРАЛЬНАЯ ОЦЕНКА
   Проблема моральной оценки обычно связана с проблемой свободы воли и детерминации. Одни считают, что человек целиком детерминирован обстоятельствами, которые вне его контроля, а идея о том, что человек свободен в своих решениях, это не что иное, как иллюзия. Из этой предпосылки следует вывод, что человека нельзя судить за его поступки, поскольку он не свободен в своих решениях. Другие придерживаются противоположной точки зрения: что человек обладает свободой воли, которой он может пользоваться независимо от психологических или внешних условий и обстоятельств; поэтому он ответствен за свои поступки, и по ним можно судить о человеке.
   Кажется, психолог вынужден согласиться с детерминизмом. Изучая развитие характера, он видит, что ребенок начинает свою жизнь с состояния нравственно нейтрального, и его характер формируется внешними влияниями, которые особенно значимы в ранние годы жизни, когда у него нет ни знания, ни силы изменить обстоятельства, определяющие его характер. К тому времени, когда человек мог бы попытаться изменить условия, в каких живет, его характер уже сформирован, и у него отсутствует побуждение тщательно рассмотреть эти условия и при необходимости изменить их. Если мы предположим, что моральные качества человека коренятся в его характере, то не правда ли, что, поскольку у него нет свободы формировать свой характер, то его нельзя и судить? Не правда ли, что чем глубже мы вникаем в условия, ответственные за формирование характера, тем неизбежнее верной представляется идея, что человека нельзя нравственно оценивать?
   Возможно, избежать альтернативы между психологическим пониманием и моральной оценкой нам поможет компромисс, который иногда предлагается сторонниками теории свободы воли. Признано, что в жизни людей существуют обстоятельства, лишающие их свободы воли и тем самым исключающие моральную оценку. Современное уголовное право, например, признает эту идею и не считает психически больного человека ответственным за свои действия. Защитники видоизмененной теории свободы воли идут дальше и допускают, что человек не психически больной, но невротик, и, следовательно, подверженный влиянию импульсов, какие он не в состоянии контролировать, также не может быть осужден за свои действия. Они признают, однако, что большинство людей обладают свободой поступать правильно, если они этого хотят, и, следовательно, их поступки должны подлежать моральной оценке.
   Но более близкое рассмотрение показывает, что и эта идея неприемлема. Мы склонны считать, что действуем свободно, потому что, как уже отмечал Спиноза, осознаем наши желания, но не осознаем их мотивов. Наши мотивы являются результатом особого сочетания сил, действующих в нашем характере. Всякий раз, как мы принимаем решение, оно определяется добрыми или злыми силами, в зависимости от того, какие из них преобладают. У некоторых людей одна из сил настолько подавляет все остальные, что тот, кто знает характер этих людей и принятые ими нормы ценностей, может предсказать, каким будет их решение (хотя они сами могут предаваться иллюзии, что делают свой выбор "свободно"). У других конструктивные и деструктивные силы сбалансированы таким образом, что их решения практически непредсказуемы. Когда мы говорим, что человек мог действовать по-разному, мы имеем в виду последний случай. Но сказать, что он мог действовать по-разному -- это означает лишь то, что мы не могли предсказать его действия. Однако его решение показывает, что одна группа сил была действеннее другой, поэтому и в данном случае решение человека было предопределено его характером. Следовательно, если бы у него был другой характер, он действовал бы иначе, но опять же строго в согласии со своим складом характера. Воля -- не абстрактная сила, которой человек обладает помимо своего характера. Напротив, воля -- это не что иное, как проявление его характера. Плодотворная личность, полагающаяся на свой разум и способная любить других и себя, имеет волю поступать добродетельно. Неплодотворная личность, не сумевшая развить эти качества и являющаяся рабом своих иррациональных страстей, не обладает такой волей.
   Идея о том, что наш характер -- это то, что определяет наши решения, ни в коем случае не является фаталистической. Человек, будучи, как и все прочие творения, зависимым от детерминирующих его сил, является единственным творением, наделенным разумом, единственным существом, способным понять сами эти силы, от которых он зависим, и благодаря пониманию активно влиять на свою судьбу и усиливать те элементы, какие влекут к добру. Человек -единственное существо, наделенное совестью. Совесть -- это голос, зовущий человека обратно к самому себе, он дает ему возможность понять, что он должен делать, чтобы стать самим собой, он помогает ему осознать цели своей жизни и нормы, необходимые для достижения этих целей. И поэтому мы не беспомощные жертвы обстоятельств, мы в самом деле способны изменять и подчинять своему влиянию силы внутри и вне нас и контролировать, по крайней мере, в некоторой степени условия, в которых нам дано жить. Мы можем способствовать упрочению тех условий, которые развивают стремление к добру и служат его осуществлению. Но притом, что мы обладаем разумом и совестью, позволяющими нам активно участвовать в собственной жизни, сами разум и совесть нераздельно связаны с нашим характером. Если деструктивные силы и иррациональные страсти получат превосходство в нашем характере, то это вредно отразится и на разуме, и на совести, и они не смогут должным образом выполнять свои функции. Конечно, последние являются самыми ценными нашими способностями, которые мы должны развивать и в согласии с которыми жить; но они не свободны, подвержены колебаниям и не существуют помимо нашего эмпирического Я; они являются силами внутри структуры нашей личности и, как всякая часть структуры, определены структурой, как целым, и сами определяют ее. Если мы основываем нашу моральную оценку человека на его решении, а он не волен в его выборе, то никакая моральная оценка невозможна. Как можем мы знать, например, был ли человек от рождения наделен такой жизнеспособностью, какая позволила бы ему сопротивляться воздействию окружающей среды в детстве и в последующие годы; или у него отсутствовала такая жизнеспособность и это заставляло его подчиняться силам внешнего воздействия? Как можем мы знать, присутствовало ли в жизни человека такое событие, как контакт с добрым и любящим человеком, что могло бы направить развитие его характера в определенное русло, тогда как отсутствие такого опыта могло повлиять на него противоположным образом? Нет, мы не можем этого знать. Даже если в своей моральной оценке мы исходим из предпосылки, что человек мог поступать по-разному, факторы его конституции и среды, влияющие на развитие его характера, так многочисленны и сложны, что практически невозможно прийти к окончательной оценке, так как в любом случае он мог развиваться иначе.
   Все, что мы можем сказать, это, что обстоятельства, как бы то ни было, привели к такому развитию, какое есть. Из этого следует, что если наша возможность оценивать человека зависит от нашего знания, что он мог бы действовать по-разному, мы, как исследователи характера, должны были бы признать поражение в вопросе об этических оценках.
   Но такой вывод неоправдан, потому что он основывается на ложной предпосылке и на смешении понятий оценки. Оценка может означать две разных вещи. Оценить -- значит выполнить мыслительные операции суждения или предсказания. Но "оценить" означает также исполнить роль "судьи", вынося оправдание или осуждение.
   Моральная оценка второго вида основывается на идее авторитета, возвышающегося над человеком и дающего ему оценку. Этот авторитет обладает привилегией оправдать или осудить и покарать. Его повеления непреложны, поскольку он возвышается над человеком и облечен мудростью и силой, недоступными человеку. Даже к образу судьи, который в демократическом обществе избирается людьми и теоретически не должен возвышаться над ними, примешивается нечто от древнего понятия судящего Бога. Хотя его персона и не заключает в себе никакой сверхчеловеческой власти, эта власть заключена в его должности. (Формы почтения, оказываемого судье, представляют собой уцелевшие пережитки почтения, оказываемого сверхчеловеческой власти; оскорбление суда психологически тесно связано с lse-majeste*). Но многие люди, не занимающие пост судьи, берут на себя роль судьи, готовые осуждать или оправдывать, когда выносят моральные оценки. В их установке часто содержится большая доля садизма и деструктивности. Возможно нет другого феномена, содержащего так много деструктивного чувства, как феномен "морального негодования", которое позволяет завидовать или ненавидеть, скрываясь под маской добродетели.[127] "Негодующая" особа на этот раз черпает удовлетворение в презрении к другому человеку и в отношении к нему как к существу "низкому", соединяя это с чувством собственного превосходства и праведности.
   Гуманистическая оценка этических ценностей имеет ту же логическую природу, что и рациональная оценка вообще. Ею оцениваются факты, и тот, кто оценивает, не считает себя богоподобным, высшим и уполномоченным осуждать или даровать прощение. Оценка человека как деструктивного, алчного, ревнивого, завистливого не отличается от врачебного заключения о нарушении работы сердца или легких. Допустим, нам надо дать оценку убийце, который, как мы знаем, является патологическим субъектом. Если бы мы изучили все данные относительно его наследственности, среды, в которой прошло его детство и последующая жизнь, мы, вполне вероятно, пришли бы к заключению, что он целиком находился под влиянием условий, над которыми был не властен; но это не означает, что мы не должны дать оценку совершенному им злу. Мы можем понять, как и почему он стал тем, что он есть, но мы можем также дать оценку, каков он есть. Мы можем даже допустить, что мы стали бы такими же, как он, доведись нам жить при тех же обстоятельствах; но хотя такие соображения и не позволяют нам взять на себя роль бога, они не мешают дать моральную оценку. Проблема понимания и оценки характера не отличается от понимания и оценки любых других человеческих дел и качеств. Если мне надо оценить достоинства пары ботинок или произведения живописи, я оцениваю их в соответствии с определенными объективными нормами, применимыми к данным предметам. Оценивая ботинки и произведения живописи как вещи низкого качества, я не изменю о них своего суждения, если кто-то сообщит мне, что сапожник и художник очень старательно работали, но определенные условия не позволили им выполнить свою работу качественнее. Я могу испытывать симпатию или сочувствие к сапожнику и художнику, чувствовать искушение помочь им, но я не вправе сказать, что не могу оценить их работу из-за того, что понимаю, почему она так плоха.
   Главная жизненная задача человека -- дать жизнь самому себе, стать тем, чем он является потенциально. Самый важный плод его усилий -- его собственная личность. Можно дать объективную оценку тому, насколько успешно человек справился с этой задачей, в какой степени сумел он реализовать свои потенциальности. Если он с этой задачей не справился, можно признать его поражение и оценить его как то, чем оно и является,-- как его моральное поражение. Даже если известно, что шансы на удачу у человека были ничтожны и любой в такой ситуации тоже потерпел бы поражение, все равно оценка остается прежней. Если кто-то полностью понимает все обстоятельства, сделавшие человека таким, каков он есть, он может испытывать сострадание к человеку, но это сострадание не отменяет справедливости оценки. Понять человека не значит простить непростительное; это значит лишь не обвинять человека как бы с позиций Бога или судьи, поставленного над человеком.
   и 6. АБСОЛЮТНАЯ И ОТНОСИТЕЛЬНАЯ, УНИВЕРСАЛЬНАЯ И СОЦИАЛЬНО ИММАНЕНТНАЯ ЭТИКА
   В самом деле, мы видим, что иногда какой-либо один объект действует на людей таким образом, что хотя он и не существует в наличности, однако они бывают уверены, что имеют его перед собой, и когда это случается с человеком бодрствующим, то мы говорим, что он сумасшествует или безумствует. Не менее безумными считаются и те, которые пылают любовью и дни и ночи мечтают только о своей любовнице или наложнице, так как они обыкновенно возбуждают смех. Но когда скупой ни о чем не думает, кроме наживы и денег, честолюбец -- ни о чем, кроме славы и т. д., то мы не признаем их безумными, так они обыкновенно тягостны для нас и считаются достойными ненависти. На самом же деле скупость, честолюбие, разврат и т. д. составляют виды сумасшествий, хотя и не причисляются к болезням.