Грекова Ирина

Дамский мастер


   И.Грекова
   Дамский мастер
   1
   Я пришла с работы усталая, как собака. Мальчишки - ну, конечно! играли в шахматы. Это какая-то мужская болезнь. Я сказала:
   - Черт знает что такое! Опять эти дурацкие шахматы. До каких пор?
   На столе было типичное свинство. Пепельница разбухла от окурков. В пивных бутылках медленно надувались и лопались гигантские пузыри.
   - Типичные свиньи, - сказала я. - Дела у вас нет, что ли? И это накануне сессии...
   - Лапу, - подобострастно сказал Костя.
   - Не будет тебе лапы. Свиньи, иначе не назовешь. Приходишь домой как в кабак. Хоть бы один раз пепельницу за собой вынесли! Неужели я, пожилая женщина...
   - Прикажете возражать? - спросил Коля.
   - Прекратить хамство! - крикнула я.
   - Лапу, - потребовал Коля.
   Мне улыбаться совсем не следовало, но губы как-то сами разъехались, и я дала ему руку.
   - Не ту! - заорал Коля как оглашенный. - Левую, левую!
   (Левая ценится дороже - на ней родинка.)
   - А мне и правая хороша, мы - люди маленькие, - сказал Костя.
   Я дала ему правую. Оба прицеловались - каждый к своей руке. Две наклоненные головы. Соломенно-желтая и угольно-черная. Дураки мои. Сыновья мои. Только не думайте, что вы дешево отделались. Я еще сердита.
   - Сейчас же убрать со стола! - крикнула я, чтобы не демобилизовываться.
   Костя, кряхтя, взвалил на плечо пепельницу, Коля стал вытирать стол какими-то брюками.
   Голодная я была, как собака.
   - Обедали?
   - Нет. Тебя ждали.
   - А дома что-нибудь есть?
   - Ничего. Сейчас сбегаем.
   - Нет, это черт знает что такое, - сказала я, распаляя себя. - Неужели же...
   - ...ты, пожилая женщина... - услужливо подсказал Коля.
   - Да! Я! Пожилая женщина! - заорала я. - Да, черт возьми! Пожилая! Работающая! Вас, дураков, воспитывающая!
   - Но, заметьте, не воспитавшая, - скромненько вставил Коля.
   - Да, к сожалению, не воспитавшая! Вся жизнь к черту! Ни за грош пропала жизнь!
   - Не гоношись, подруга, - миролюбиво сказал Костя.
   Я взяла бутылку и хотела бросить на пол, но не бросила.
   - Нет, хватит с меня этого кабака. Уеду от вас. Живите сами.
   - Живи и жить давай другим, - снова ровненьким голоском сообщил Коля.
   - Довольно дурацких замечаний! Я говорю серьезно. Жизнь - не цирк.
   - Как вы сказали? - переспросил Костя. - Жизнь - не цирк? Разрешите записать.
   Он вынул записную книжку, послюнявил карандаш и нацелился.
   - Жизнь... сами понимаете... жизнь... не... цирк, - записал он.
   - И вообще, - перебила я его очень громко, - мне это все надоело! Надоело! Понятно вам? Уеду в Новосибирск. Или, еще лучше, выйду замуж.
   - Ото! - заметил Костя. - Это дает!
   - А что? По-вашему, я уже не могу ни за кого выйти замуж?
   - Только за укротителя, - сказал Коля.
   Тьфу, черт возьми!
   Я вышла и хлопнула дверью.
   Молока бы выпить, что ли. Я открыла холодильник. Он был пустой и обросший, с одной-единственной увядшей редиской на второй полке. Не холодильник, а склеп. Никакого молока, разумеется, нет и в помине. А утром было. "Спороли", как говорила покойная няня.
   ...Нет, хватит с меня этого, хватит, думала я, расчесывая волосы и со злобы выдирая целые пучки. Не могут два молодых идиота сами о себе позаботиться, не говоря уж о матери... Подумаешь, "лапу"! Лижутся, а мать голодная. Надоело все, надоело... И эти волосы дурацкие, ни два ни полтора; полудлинные, неухоженные... А сколько седых появилось! И все на каких-то нелепых местах, например, за ушами, не то что у людей, те благородно седеют - с висков... Глупо седею, бездарно. А эти самодельные букольки на лбу! Сама, старая дура, на бигуди закручивала. Спать больно, плохо...
   ...Не буду им готовить обед, пусть сами о себе заботятся...
   А с волосами этими что-то нужно делать. Остричься, что ли? Жалко... Уже года три, как отращиваю, столько трудов пропадет... Нет, хватит, остригусь. "Остригусь и начну" - так говорил мой папа. Беспокойно жил мой папа, до самой смерти все хотел "начать"... "Остригусь и начну"...
   - Я ухожу, - сказала я мальчикам.
   - Куда? - спросил Костя.
   - Замуж, - ответил Коля.
   2
   А улица была прекрасная, вся в свежих каплях недавнего дождя. Листья на липах - светлые, новенькие, отлакированные, и поливальная машина катилась, сияя радугой, зачем-то поливая уже мокрый асфальт. Я купила мороженое и шла, покусывая твердую, украшенную розой верхушку. Зубы тихонечко ныли, но мне было хорошо так обедать - на ходу, мороженым. Что-то студенческое.
   Ноги еще легки, весенний день еще длинен, люди идут, торопятся, много хорошеньких, остригусь и начну.
   А вот и парикмахерская. В огромной витрине - фотографии девушек в масштабе три к одному, каждая натужно бережет прическу. Надпись: "Здесь производятся все виды обслуживания в порядке общей очереди".
   Идти так идти. Я потянула высокую тяжелую дверь с вертикальной надписью: "К себе". Внутри пахло сладким одеколоном, паленым волосом и еще чем-то противным. Сидело и стояло десятка два женщин.
   У, какая очередь! Может, уйти? Нет, решено, выстою.
   Я спросила:
   - Кто последний?
   Несколько голов повернулось ко мне и не ответило.
   - Скажите, пожалуйста, кто последний?
   - Здесь последних нет, - сострила черномазенькая с задорным зубом.
   - Крайнюю ищете, гражданочка? - спросила пожилая, в голубых носочках, с седоватой мочалкой на голове. - Крайняя будто за мной занимала, да ушла.
   Руки у нее были красные, натруженные и тяжело лежали между колен.
   - Так я буду за вами, можно? А как вы думаете, товарищи, сколько придется ждать?
   - Часа два в крайнем случае, - ответила пожилая.
   Другие молчали. Одна из них, статная, белая, как-то по-лебединому повернула шею, прошлась по мне ярко-синими глазами и отвернулась.
   Я, говорят, не робкого десятка, но почему-то робею женщин. Особенно когда их много и они заняты каким-то своим, женским делом. Мне всегда кажется, что они должны меня осуждать. За что? А за что придется. За мой почтенный возраст (тоже красоту наводить пришла!), за очки, английскую книгу в авоське. В этой очереди меня сразу потянуло к той, пожилой, в носочках. И она, видно, тоже заприметила меня. Две бабушки. Она потеснилась на стуле, давая мне место.
   - Садись, чего там. Сказано, в ногах правды нет.
   Я осторожно примостилась на самый краешек.
   - Да ты не бойся, всей задницей садись. Поместимся: у меня-то постная. Была, да вся вышла.
   Уселись.
   - Хочу шестимесячную сделать, - сказала она. - Боюсь, муж любить не станет. Что-то начал к одной молодой похаживать.
   - А дети есть?
   - Сыновья. Двое.
   - И у меня двое.
   - А муж гуляет?
   - Нет у меня мужа.
   Она помолчала.
   - Кому как повезет, - сказала она, подумав. - У меня хоть и гуляет, да не пьет, а у тебя и вовсе нет. Ты все-таки не бросай, надейся. Не такая уж слишком пожилая, из себя полная.
   - Я не бросаю, - сказала я.
   - Следующий! - крикнул из дверей жирный мастер в белом халате, с ярко-зеленым галстуком.
   Черненькая с зубом подскочила и ринулась вперед.
   Женщины загалдели.
   - Не ее очередь!
   - Не пускать!
   - Я на шестимесячную, - отбивалась она.
   - Все на шестимесячную!
   - Я тоже на шестимесячную! - пискнула я.
   - Сказано: все виды операций...
   - В порядке общей очереди! А это разве порядок?
   Общая очередь орала и волновалась.
   - Не хулиганьте, гражданочка, - сказал жирный. - Всех обслужим, как один человек, будьте уверены.
   Черненькая прошмыгнула в зал. Шум продолжался.
   - Он с ней живет, - сказала белая, с лебединой шеей.
   - Ну что ж, что живет... Порядок тоже нужно знать. Мало ли кто с кем живет.
   - А вот потребуем жалобную книгу...
   - Заведующего...
   - Позвать заведующего!
   Седая старушка за барьером гардероба взялась за вязанье. В кабине кассы розовая кассирша в голубом от белизны халате зевнула, вынула зеркальце и, напряженно растянув рот, стала ваксить толстые ресницы.
   Именно эти ресницы меня взорвали. Робости как не бывало. Я подошла к кассе:
   - Жалобную книгу.
   Она поглядела неприязненно:
   - А че вам нужно жалобную книгу?
   - Не ваше дело. Любой посетитель в любой момент может потребовать жалобную книгу.
   Очередь зарокотала, теперь уже против меня:
   - Сразу чуть что...
   - Одного человека приняли, а она жалобную книгу...
   - Она в жалобную напишет, а людям неприятности...
   - Тоже понимать нужно... Работают люди...
   Не любят у нас жалобщиков. Но я уже закинулась.
   - Гражданка, - сказала я голосом милиционера, - если вы мне сейчас же не дадите жалобную книгу...
   Кассирша вышла из кабины:
   - Я вам сейчас заведующего позову.
   Вышел заведующий - чернокудрый детина с лицом мясника:
   - Чего вам, гражданка?
   Я объяснила ему, что мастер только что принял женщину без очереди. Ссылалась на свидетелей, но те молчали. Он выслушал меня без выражения лица и потом крикнул в зал, как кличут собаку:
   - Роза!
   Вышла конопатенькая парикмахерша в марлевом тюрбане.
   - Роза, обслужишь гражданку без очереди.
   - Слушаю, Руслан Петрович.
   - Да разве я об этом? - заволновалась я. - Да разве мне нужно без очереди?
   Руслан повернулся и вышел.
   - Роза, - обратилась я к ней, - поймите, я совсем не о себе. Я только против беспорядка.
   - Сами беспорядок делаете, несознательные, - сказала Роза и тоже ушла.
   Я вернулась в очередь. Женщины молчали. Даже пожилая в носочках не подвинулась, а крепко сидела на своем стуле.
   Ну и пусть...
   Ждать еще долго. Прислонясь к прохладной, маслом крашенной стене, я стояла и думала.
   ...А хорошо бы все-таки уехать в Новосибирск. Дали бы мне однокомнатную квартиру... Или, еще лучше, номер в гостинице, где прошлый раз жила. Уж больно домик хорош - смешной, разноцветный: ухо зеленое, брюхо розовое. Кругом лес, трава на участке человеку по шею, зеленая, густая, чистая, с султанами. На улицах птицы поют. А по тротуарам - математики, физики, очкастые, бородатые, молодые, веселые...
   ...А еще хорошо бы, может быть, и в самом деле пойти замуж, выкинуть такое коленце, за старого друга, друга молодости, и уехать к нему в Евпаторию. Он всю жизнь меня любил, любит и сейчас, знаю. Теперь уже старенький - на сколько же лет старше меня? На десять? Как это говорится: старый - это тот, кто старше меня на десять лет. Ну что ж? Взять выйти замуж и уехать. Пусть они наконец-то привыкнут сами о себе думать. А работа? Ну, найду что-нибудь полегче. А то и вовсе поживу без работы. Буду в море купаться, в садике цветы посажу, кур заведу... А что? Стирать буду, белье вешать, голубое от синьки, на солнечном каменистом дворе... Руки мыльные, волосы взмокнут, растреплются, отведу их с лица локтем... А тут он подойдет, по плечу погладит: "Устала, родная моя? Отдохни, голубчик". "Нет, я еще ничего". Чепуха, бред.
   - Кто желает обслуживаться? - раздался резкий мальчишеский голос.
   Я очнулась.
   Рядом с очередью стоял паренек, лет восемнадцати, с хохолком на макушке. Весь какой-то не то чтобы просто тощий, а узкий: узкое бледное лицо, тонкие, до острых локтей голые руки, и на бледном диковатом лице горящие темные глаза. Не то олененок, не то волчонок.
   - Кто здесь желает обслуживаться? - повторил он. На очередь он глядел презрительно, словно не он их, а они его должны были обслуживать.
   - Я хочу...
   - И я хочу...
   - И я...
   - Я первая сказала!
   - Нет, я!
   Очередь снова загудела.
   - Между прочим, обязан предупредить вас, - сказал паренек, - я еще не мастер, а только стажер и вполне могу вас изуродовать.
   Женщины примолкли.
   - Нет уж, мы лучше здесь, чин чинарем, - вздохнула пожилая.
   Я решилась:
   - Давайте уродуйте.
   Паренек быстро рассмеялся. Было что-то диковатое не только в глазах его, но и в улыбке. Зубы острые, ярко-белые.
   - Это вы хорошо сказали: уродуйте. Я, со своей стороны, постараюсь вас не изуродовать. Пройдемте.
   Он провел меня не в зал, а в какую-то заднюю каморку. Два мастера, не в белых уже, а в черных халатах, колдовали над двумя женскими головами, откинутыми назад, в помятые жестяные тазы. Один бритвенной кисточкой накладывал краску, другой разглядывал на свет зеленую жидкость в мензурке. Неужто в зеленый тоже красят?
   Пахло здесь как-то по-другому, душно и тускло. У двери два узкобрючных подозрительных шкота с косо срезанными бачками вели пониженными голосами странную беседу: "Тридцать "лонды" плюс пятьдесят фиксажа". Пахло спекуляцией.
   - Не стесняйтесь, - сказал паренек, - я вас за той перегородкой обслужу.
   Шаткая голубая перегородка покачивалась, словно дышала. На стене в золотой паршивой рамочке висела грамота: "Передовому предприятию".
   Я села в кресло.
   - Выньте шпильки, - приказал паренек.
   Я вынула.
   Он приподнял прядь волос, пощупал, пропустил сквозь пальцы, взял другую.
   - Волос посечен, - сказал он. - Результат самозакрутки. Какую операцию желаете?
   - Остричь... И шестимесячную, если можно.
   - Все можно. Можно и шестимесячную. Только предупреждаю, для теперешнего времени эта завивка несовременна. Со своей стороны, могу вам предложить химию.
   - То есть химическую завивку?
   - Именно. Самый современный вид прически. Имейте в виду, за рубежом совсем прекратили шестимесячную, целиком перешли на химию.
   - Чем же эта химия отличается от шестимесячной?
   - Небо и земля. Шестимесячная - это баран. Может быть, кому-нибудь и правится баран, по я лично против барана. Химия дает более интересную линию прически, как будто она раскидана ветром.
   Мне вдруг захотелось, чтобы у меня прическа была раскидана ветром.
   - Валяйте свою химию, - сказала я. - А долго это?
   - Часа четыре, не меньше. Если халтурно, то можно сделать и за два часа, но я не привык работать халтурно.
   - Что же это - до одиннадцати?
   - Если не до полдвенадцатого.
   ...Эх, Коля и Костя там без обеда... Догадаются ли дурни что-нибудь купить себе? Ничего, пусть привыкают.
   - Ладно, делайте.
   - А вы не беспокойтесь, - вдруг сказал парень, - я по своей квалификации не ниже мастера, если не выше. Мне сейчас выгоднее быть стажером, чем мастером. План не требуют, и ответственности меньше. Я могу свободно экспериментировать, если кто предоставит свою голову.
   - А я и не беспокоюсь, - ответила я. - Было бы о чем. Подумаешь, красоту какую погубите.
   Он опять рассмеялся по-своему, быстро показав зубы.
   - Это вы интересно сказали. Подумаешь, красоту какую. Это верно.
   Ну что ж, сама напросилась.
   - А как вас зовут? - спросила я.
   - Виталик.
   - Терпеть не могу таких имен: Валерик, Виталик, Владик, Алик... Только и слышишь: ик, ик, ик... Это заикание, по-моему, ужасно не свойственно русскому языку.
   - Как вы сказали? Не свойственно русскому языку? В каком смысле?
   - Раньше таких окончаний не было, они теперь развелись. Что-то в них сентиментальное, сюсюкающее. Представьте себе, например, героев "Войны и мира": Николай Ростов, Андрей Болконский, Пьер Безухов. Вообразите, если бы их звали: Колик, Андрик, Льерик...
   Он опять засмеялся.
   - Интересно. Значит, нельзя говорить Виталик?
   - Не то что нельзя, а лучше не надо.
   - А как же меня звать?
   - Просто Виталий. Хорошее, звучное имя. "Виталий" - значит "жизненный".
   - Позвольте, я запишу.
   Он вынул из кармана халата большую потрепанную записную книжку.
   - Виталий - жизненный. В этой записной книжке я, между прочим, цитирую разные мысли.
   - Какие мысли?
   - Разные, относящиеся к разным сторонам жизни. Например, такая мысль: кто своего времени не уважает, сам себя не уважает. Между прочим, верно.
   - Чья же это мысль?
   - Моя. Голова чистая?
   Я не сразу поняла:
   - Как будто бы. Вчера мыла.
   - Под вашу ответственность.
   Ох, и строг. Я чувствовала себя как больной у хирурга и с робостью разглядывала незнакомые инструменты.
   - А это что за топорик?
   - Дамская бритва. Стрижка под химию всегда выполняется бритвой по мокрому волосу. Ниже голову.
   В его коротких командах ("ниже голову") было что-то неуютное, не парикмахерское. Обычно парикмахеры женскую голову именуют "головкой". Он сурово отсекал мокрые пряди, приподнимал их, подкалывал, расчесывал, снова резал. Прошло с полчаса. Он заговорил:
   - Если не ошибаюсь, вы сказали, что Виталик говорить нельзя. А как, например, Эдик? Есть такое имя - Эдик? У меня, между прочим, товарищ Эдик.
   - Вероятно, он Эдуард.
   - Эдуард - это же не русское имя?
   - Нет, не русское.
   - Откуда же у нас, русских, такое имя?
   - Была такая мода одно время, по-моему, глупая.
   - А у вас дети есть?
   - Два сына.
   - Какого возраста?
   - Старшему двадцать два, младшему - двадцать.
   - Как и мне. Мне тоже двадцать, двадцать первый. А как ваших детей зовут?
   - Коля и Костя. Простые русские имена. Самые хорошие.
   - А я думал, интереснее - Толик или Эдик. Или еще Славик.
   - Это вам только кажется. Когда у вас будут дети, я вам советую назвать их самыми простыми именами: Ваня, Маша...
   Это его позабавило. Не знаю, простые ли имена или идея, что у него будут дети.
   Он все еще стриг. Сколько времени, оказывается, нужно, чтобы оболванить одну женскую голову...
   - Скоро? - спросила я.
   - Ниже голову. Нет, еще не скоро. Операция сложная. Извините, если я вас спрошу. Вот вы упомянули в своем разговоре несколько имен и фамилий: Николай, кажется, Ростовский, Андрей Болконский и еще Пьер... Как будто Пьер. Какая его фамилия?
   - Пьер Безухов.
   - Так вот, я хотел вас спросить. Пьер - это разве русское имя?
   - Нет, французское. По-русски - Петр.
   - Так вот вы, кажется, упомянули выражение, что Виталик или, скажем, Эдик не в духе русского языка. А сами употребили такое французское имя, как Пьер.
   Ай да парень! Поймал-таки меня. Думал-думал и поймал.
   - Да, вы правы. Мой пример не совсем оказался удачен.
   - И какие эти люди, о которых вы говорите? Андрей, и Николай, и Пьер? Они русские?
   - Русские. Но, знаете, в те времена в высшем обществе было принято говорить по-французски...
   - А в какие это времена?
   - Во времена "Войны и мира".
   - Какой войны? Первой империалистической?
   Я чуть не засмеялась, но он был очень серьезен. Я видела в зеркале его строгое, озабоченное лицо.
   - Виталий, разве вы никогда не читали "Войны и мира"?
   - А чье это произведение?
   - Льва Толстого.
   - Постойте. - Он снова вынул записную книжку и стал листать. - Ага. Вот оно, записано: Лев Толстой, "Война и мир". Это произведение у меня в плане проставлено. Я над своим общим развитием работаю по плану.
   - А разве вы в школе "Войну и мир" не проходили?
   - Мне школу не удалось закончить. Жизнь предъявила свои требования. Отец у меня сильно пьющий и мачеха слишком религиозная. Чтобы не сидеть у них на шее, мне не удалось закончить образование, я, в сущности, имею неполных семь классов, но окончание образования входит в мой план. Пока не удается заняться этим вплотную из-за квартирного вопроса, но все же я повышаю свой уровень, читаю разные произведения согласно плану.
   - И что же вы сейчас читаете?
   - Сейчас я читаю Белинского.
   - Что именно Белинского?
   - Полное собрание сочинений.
   Он открыл фибровый чемоданчик и из-под груды бигуди, деревянных палочек, флаконов и еще чего-то вытащил увесистый коричневый том.
   Я открыла книгу. Собрание сочинений Белинского, том первый. "Менцель, критик Гете"...
   - Виталий, неужели вы все это читаете?
   - Все подряд. Я не люблю разбрасываться. К концу этого года у меня намечено закончить полное собрание Белинского...
   - А кто же вам составляет план?
   - Я сам. Конечно, пользуясь советами более старших товарищей. Я посещал свою учительницу русского языка, она мне дала несколько наименований. Некоторые из клиентов, более культурные, тоже помогают в работе над планом.
   - Но ведь это очень долго! Подумать только, Виталий! Год на Белинского?
   - Ну что же, что год. Я еще молодой.
   ...Стрижка как будто приближалась к концу. Мне было боязно взглянуть в зеркало. Всей кожей головы я чувствовала, что острижена коротко, уродливо, неприлично. А, была не была! Назло им обреюсь наголо...
   - Виталий, - спросила я, - а что вы собираетесь делать дальше?
   - Смочить составом, накрутить...
   - Нет, я не о голове своей, а о вашей жизни. Что вы собираетесь делать дальше?
   - Этот вопрос у меня тоже подработан. Буду повышать себя в своем развитии, сдам за десятилетку...
   - А потом?
   - Потом я хотел бы в институт.
   - Какой институт?
   - Этого я еще не знаю. Может быть, вы посоветуете какой-нибудь институт?
   - Это довольно трудно - ведь я не знаю ваших вкусов, способностей. А сами вы чем хотели заниматься?
   - Я бы хотел заниматься диалектическим материализмом.
   Я даже рот открыла. Любопытный парень!
   - В качестве кого, Виталий? Что бы хотели вы - преподавать? Или быть теоретиком, развивать науку?
   - Нет, я не сказал бы преподавать. Я не чувствую склонности к преподаванию. Нет, я именно, как вы сказали, хотел бы развивать науку.
   - А какие у вас есть основания думать, что вы к этому способны? Ведь это не просто!
   - Во-первых, у меня много оснований. Прежде всего, я с давнишнего детства охотно читаю политическую литературу, как-то: "Новое время", "Курьер Юнеско" и другие издания. В школе я всегда был передовиком по изучению текущего момента...
   - Но ведь от этого еще далеко до научной работы. Ведь...
   Я запнулась. Он смотрел в зеркало суженным взглядом, поверх бигуди, флаконов, ножниц.
   - Я думаю, - твердо сказал он, - что я мог бы принести пользу, если бы занялся диалектическим материализмом. А вы не знаете, где специализируются по этой профессии?
   - Знаю, - ответила я. - Московский государственный университет, факультет философии.
   ...Операция была длинная, и мы провели вместе весь вечер. Виталий сосредоточенно возился с моими волосами, накручивал их на деревянные палочки в форме однополого гиперболоида, смачивал составом, покрывал пышной мыльной пеной, споласкивал раз, споласкивал два, крутил на бигуди, сушил, расчесывал. Он уже устал, и на узком лбу, по обе стороны от длинных прямых бровей, выступили капельки пота. Было уже без четверти одиннадцать, когда он последний раз провел щеткой по моей голове и отступил, а я позволила себе взглянуть в зеркало.
   Ну и ну! Вот она какая, химия... Блестящая, живая масса темных волос, в которой светящимися паутинками потонули белые нити, казалась не волосами даже, а дорогим мехом - такой сплошной, целостной шапкой, так непринужденно облегли они голову. А эта изогнутая полупрядь, упавшая, словно ненароком, с левой стороны лба... словно прическу только что разбросало ветром...
   - Как вы удовлетворены? - спросил Виталий.
   - Замечательно! Да вы, оказывается, художник!
   - Меня рано называть художником, но если я буду заниматься этой специальностью, то постараюсь проявить себя как художник.
   - Спасибо, большое спасибо! А сколько я вам должна?
   - В кассу пять рублей новыми. А сверх того - зависит от желания клиента.
   ...По его лицу нельзя было сказать, удовлетворило ли его на этот раз "желание клиента". Деньги он взял просто и сухо сказал "спасибо".
   - До свидания, Виталий, - сказала я. - Как-нибудь я еще к вам зайду, ладно?
   - А я прекращаю работу в этой точке, - ответил он, - и возвращаюсь на свою старую точку. Все, что можно было взять здесь от мастеров, я уже взял.
   - А где же ваша старая точка?
   Он назвал адрес, телефон. Я записала.
   - Виталий... А как дальше?
   - Виталий Плавников.
   - Виталий Плавников, - записала я. - Буду вас помнить. Хороший вы мальчик, Виталий Плавников. Будем знакомы. Меня зовут Марья Владимировна Ковалева.
   Он подал мне руку и сказал:
   - Я тоже от вас почерпнул.
   3
   Я вернулась домой. В квартире было тихо (спят, паршивцы, наголодались и спят), но в моей комнате горел свет. Я вошла. На круглом столе под классическим оранжевым абажуром, стоял букет цветов, окруженный бутылками молока. На большой тарелке затейливо разложены бутерброды - боже ты мой, какие бутерброды - с ветчиной, с балыком, с икрой... В букет вложен конверт, в конверте - письмо. Каются, черти.
   Я достала письмо. Отпечатано на машинке. Две страницы. Что за чепуха?
   "Все свиньи земного шара сходны между собой по складу тела и по нраву. Голос свиней - странное хрюканье, которое не может быть названо приятным, даже когда выражает довольство и душевный покой..."
   (Фу-ты черт, какая ерунда! Что там дальше?)
   "...Самки свиней не так раздражительны, как самцы, но не уступают им в храбрости. Хотя они и не могут нанести значительных ран своими небольшими клыками, но тем не менее опаснее самцов, потому что не отступают от предмета своего гнева, топчут его ногами и, кусая, вырывают целые куски мяса..."
   (Вот оно куда клонят!)
   "Маленькие поросята действительно очень миловидны. Их живость и подвижность, свойственные молодости, составляют резкую противоположность лени и медленности старых свиней. Мать очень мало заботится о них и часто не приготовляет даже гнезда перед родами. Нередко случается, что она, наскучив толпой поросят, поедает нескольких, обыкновенно задушив их первоначально..." Брем, "Жизнь животных", т.2, стр.731-745.
   - Ой, мерзавцы, мерзавцы, - простонала я и все-таки не могла не смеяться, даже слезы потекли.
   В мальчишеской комнате что-то упало, и появился заспанный Костя в трусах.
   - Ну как? - спросил он. - Дошло?
   И вдруг, увидев меня, завопил:
   - Мать! Какая прическа! Потрясно! Николай, скорей сюда! Погляди, какая у нас мать!
   Вылез Коля, тоже в трусах.
   - От лица поруганных поросят... - бормотал он. И вдруг остолбенел. - Ну и ну, - только и сказал он. - Лапу!
   Я дала им по одной руке - Косте правую, Коле левую. И опять они целовали каждый свою руку, а я смотрела на две головы - соломенно-желтую и угольно-черную.
   ...Дураки вы мои родные. Ну куда же я от вас уйду...