Смена веры повлекла перемену в политике. Сколоченное с невероятным трудом политическое равновесие в Восточной Европе рухнуло. Болгария, опустошенная разгромом движения комитопулов (1001—1019), перестала служить буфером между Византией и печенегами, осмелевшими от ощущения, что сельджуки уже подходят к Византии с востока. Только этим народным подъемом можно объяснить то самоубийственное наступление, которое начали печенеги на северную границу Византии в 1046 г. Прежние энергичные императоры — Никифор Фока, Иоанн Цимисхий и Василий Болгаробойца — справились бы с этим вторжением легче, чем со Святославом, но время было не то, и Константин Мономах, после нескольких тяжелых поражений, в 1031 г. мог видеть передовые отряды печенегов со стен Константинополя.
   После этого в течение 40 лет печенеги, осевшие на Балканском полуострове, были для Византии кошмаром. Несколько раз судьба империи висела на волоске. Гибель подкрадывалась к Константинополю с обоих берегов Босфора, ибо и там и тут были потомки древних туранцев — печенеги и сельджуки. Спасли Византию только половецкие ханы Тугоркан и Боняк, разгромившие печенежское войско при Лебурне в 1091 г. За истекшее время земли печенегов разделили гузы и куманы (половцы). Эти этносы совсем не походили на печенегов, а значит, и отношения с ними были другими. Угроза со стороны стихии ислама для православной Руси и Византии отодвинулась на три века.

78. Конец каганатов

   Что такое «конец эпохи»? Современники его ждут, но не замечают, так как он происходит не за несколько дней, а в течение десятилетий. Так, католики с ужасом ждали 1000 г., думая, что придет конец света. Ничего не произошло, и все об этом забыли.[554] Но именно после 1000 г. распалась на две части единая христианская церковь, исчезли последние реликты Великого переселения народов, началась активная война между исламом и «христианским миром» и многое другое, о чем пойдет речь. Современникам мешала аберрация близости, но для нас смена ритмов очевидна.
   Занимающая наше внимание эпоха замечательна тем, что тогда одновременно существовали и взаимодействовали суперэтносы всех отмеченных нами возрастов. Самыми старшими были суперэтносы Восточной Европы, сложившиеся во II—IV вв., — русо-славянский и византийский. Оба они находились в третьей фазе этногенеза, наслаждаясь плодами культуры, взращенными их предками. Несколько моложе были суперэтносы, возникшие в VI—VII вв., — арабоязычный мир ислама, раджпутская Индия и Китай династии Сун. Их развитие шло более интенсивно, и вследствие этого они также утратили значительную долю способности к сопротивлению, что характерно для третьей фазы.
   На подъеме был западноевропейский суперэтнос, проявивший себя тем, что разорвал железный обруч империи ранних Каролингов и создал в IX в. удобные для себя формы бытия: средневековые «нации» и феодальные институты. За 200 лет в нем накопилось столько сил, что он перешел от обороны к активному наступлению на всех направлениях. В Испании в XI в. сломлена мощь арабов, потомки которых были вынуждены пригласить из Африки диких туарегов. В Англии тогда же уничтожен реликт Великого переселения народов — англосаксонское королевство. В Германии началось наступление на славянские племена лютичей и бодричей. В Италии французские нормандцы выгнали мусульман из Сицилии, а византийцев — из Апулии. Но пассионарное напряжение продолжало расти, и на повестке дня были Крестовые походы.
   В XI в. в Восточной Европе исчезли все четыре каганата. Мы видели, как произошла гибель Хазарии. Несколько иначе сложилась судьба Венгрии — наследницы Аварского каганата. Венгрию погубили не поражения, а победы. За время грабительских походов в Европе мадьярские богатыри набрали множество пленниц: испанок, француженок, немок, итальянок, славянок и гречанок… у всех родились дети. Как известно, малых детей воспитывают матери, а потом сыновья получают мужскую военную подготовку. Так было и здесь, причем общепонятным и военным языком был венгерский. Только говорить на нем стали представители разных этносов, находившихся в фазе пассионарного подъема. Эти новые венгры не могли любить старых — кочевников и язычников, обидевших их матерей и бабушек. Их число росло с каждой победой и каждым набегом, а в 1000 г. наступил их час. Король Стефан произвел монархическую революцию, т. е. отнял власть у вельмож — старых мадьярских богатырей, запретил древнюю веру и принял католичество. Опорой его были пленные и дети пленниц. Так в XI в. Венгерский каганат превратился в королевство, где население состояло из европейцев, сменивших родные языки на венгерский.
   Хуже было в Болгарии. В 1001—1019 гг. протекала ее последняя война с Византией, превратившаяся в агонию. Как каганат Болгария была уничтожена начисто, а когда она возродилась в 1185 г., это было влахо-славянское царство с местной культурной традицией.
   По-иному пошла история четвертого каганата — Руси — и сопредельной с ней Степи. И тут торжество христианства было сопряжено с важными событиями и общественными перестройками, совпавшими со сменой фаз этногенеза.
   Традиционная ориентация Руси на Византию, давшая столь положительные результаты со времени Ольги и Владимира, при Ярославе Мудром была пересмотрена. Отчасти причина лежала в изменениях внутри самой Византии, где былой твердый порядок сменился расхлябанностью, но, с другой стороны, усилились и окрепли связи с католической Европой, и наконец этнические процессы внутри Руси толкали правительство к поискам новых решений. В совокупности это повело к изменениям политики, существенным не только для Руси, но и для окрестных этносов — половцев, торков, хазар и хазарских иудеев, а их реакция, в свою очередь, породила события, отозвавшиеся на всей истории Восточной Европы. Чтобы разобраться в сверхсложной ситуации переломного момента, окинем взглядом все страны, так или иначе связанные с этими событиями.
   После смерти Василия Болгаробойцы (1025) его брат Константин VIII, дряхлый самодур, сменил дельных, способных сотрудников своего брата на льстецов и кутил, помогавших ему транжирить средства, выжимаемые с населения в качестве налогов на армию. Чудо еще, что армия иной раз одерживала победы.
   Наследницей престола была дочь Константина — 50-летняя Зоя, трижды выходившая замуж за красавцев, бездарных и бессовестных. Первого — Романа III Аргира — утопили в бане, второй — Михаил IV — умер от стресса, третьего — Михаила V Калафата (Конопатчика) — ослепили, и лишь четвертый — Константин IX Мономах — пережил страшную старуху императрицу (1050) и умер в обстановке всеобщего недовольства и презрения от чумы (1055). Власть перешла к младшей сестре Зои — монахине Феодоре, которая перед смертью в 1056 г. передала престол «старикашке» Михаилу Стратиотику, низвергнутому военной знатью, восставшей в 1057 г. Однако вождь военных Исаак Комнин был пострижен в монахи, а престол перешел к Константину Дуке (1059—1067), который вернулся к политике своих предшественников: обиранию народа, уничтожению лучших полководцев, чтобы они не стали опасными, награждениям высших чиновников (синклита) и заигрыванию со столичной толпой в поисках популярности.
   Византийская империя в начале XI в.
 
   Само собой понятно, что сила Византии падала, но инерция, накопленная в минувшие полтораста лет, была столь значительна, что катастрофа отодвинулась до 1081 г. и оказалась неокончательной. В инерционной фазе этногенеза возможна регенерация, инициаторами которой в Византии стали провинциалы, не растратившие своей пассионарности вдали от соблазнов столицы. Постоянная война была менее губительна, чем утонченная роскошь.
   Из краткого перечисления ничтожеств на престоле понятно, почему Византия уже в начале этой фазы стала терять уважение соседей, в первую очередь русских. В 1043 г. Ярослав Мудрый решил поискать других друзей и предложил Генриху III, королю Германии и императору Священной Римской империи (1039—1056), руку своей дочери, чем Генрих III не соблазнился.[555]
   Тут-то бы следовало обидеться, потому что было высказано явное пренебрежение Русской державе. Тем не менее Ярослав, забыв, что он «мудрый», начал войну против Византии, ибо на константинопольском базаре в драке убили русского купца. Поход возглавил сын Ярослава — Владимир, потерпевший полное поражение: русский флот был сожжен греческим огнем, уцелевшие ладьи выброшены бурей на берег, где византийская конница заставила сдаться сухопутную армию. Пленники были ослеплены и возвратились домой калеками. Византия была еще слишком сильна для Руси.
   Ярослав продолжал искать контакты в Европе. Тогда же, в 1043 г., он выдал свою сестру замуж за польского короля Болеслава, который за это освободил 800 пленных русов. Затем он выдал своих дочерей: Анастасию — за венгерского короля Андрея I, Елизавету — за норвежского короля Гаральда III Гардраду, Анну — за французского короля Генриха I, а сыновей женил: Изяслава — на польской королевне, Святослава — на немецкой графине и только Всеволода — на дочери Константина Мономаха. Перевес в брачной дипломатии был явно на стороне католической Европы.
   Церковный разрыв Руси с Византией состоялся в 1051 г., когда Ярослав поставил митрополитом в Киеве русского священника Илариона, уже упоминавшегося выше автора «Слова о законе и благодати». В том же году монах Антоний основал Киево-Печерский монастырь, ставший впоследствии цитаделью русского православия, тогда как Греческая митрополия базировалась на церкви Св. Софии.
   Европа в XI в.
 
   Такое изменение княжеской политики не могло быть просто проявлением самодурства правителя. Очевидно, на Руси были антивизантийские настроения, настолько сильные, что они толкнули русских воинов в безнадежный морской поход на Константинополь. Греческий сановник и писатель Михаил Пселл, очевидец событий, считает причиной русского похода 1043 г. «старую вражду». «Это варварское племя, — пишет он, — все время кипит злобой и ненавистью к Ромейской державе и, непрерывно придумывая то одно, то другое, ищет предлога для войны с нами».[556]
   Пселл не прав! Русский корпус варангов (варягов) сражался за православную веру и Византию в Сирии и в Италии с 988 по 1081 г. Симпатии к грекам на Руси были сильны, но в этот переломный год оформились и антипатии. Поэтому следует сделать вывод, что около 1043 г. впервые оформилось движение русского западничества, которое нет-нет да и вспыхивало раньше. Как уже было отмечено, первым русским западником был Святополк Окаянный. Но как только выяснилось, что его поддерживают поляки и связанные с ними евреи, а это обнаружилось в 1018 г., при его вторичном воцарении, русские воины, приведшие на престол в Киев Святополка, напали на живших в Киеве евреев и сожгли их дома.[557] Киевляне радикально изменили отношение к великому князю и убивали разведенных на постой поляков. Святополку пришлось бежать к печенегам, ибо воины и киевляне ему в поддержке отказали.
   Отсюда со всей очевидностью вытекает, что далеко не все киевляне ненавидели греков и обожали католиков. Впоследствии мы встретимся с целой грекофильской партией, избравшей своим вождем зятя базилевса — Всеволода Ярославича, будущего переяславского князя.
   Но кто же тогда составлял партию, враждебную грекам? Эта партия была влиятельна настолько, что смогла развязать войну из-за убийства в драке одного из своих членов, тогда как обычно в таких случаях было принято ограничиваться денежной компенсацией — вирой. Надо полагать, что греки предпочли бы отделаться уплатой виры хотя бы потому, что мобилизация армии и флота стоила дороже. Этот эпизод привлек к себе внимание А.А. Шахматова,[558] и Д.С. Лихачева[559] отметивших, что инициатива наступательных действий принадлежала не русичам, а варягам, которые и довели русское войско до поражения.
   В числе варягов, спровоцировавших бессмысленную и безнадежную войну, назван Ингвар Путешественник. После поражения он покинул русов, выброшенных бурей на берег, и отправился в «Серкланд»,[560] т. е. Серир на Кавказе, очевидно, решив, что там грабить легче. Около 1043 г. 3 тыс. варангов поднялись с моря по р. Риони и были разбиты грузинами — эриставом Липаритом и царем Багратом IV.[561] Там ли погиб Ингвар Путешественник или в другом месте — несущественно. Важно другое: с этого времени киевские князья перестали верить в непобедимость варягов и стали избегать конфликтов с греками.
   Но были на Руси люди, не любившие ни греков, ни немцев. И было их немало. Но так как без друзей жить нельзя, то они обращали взоры на Восток, где тоже были христиане, и не только несториане. В Мерве в 1048 г. находилась резиденция православного митрополита,[562] которому подчинялись православные Средней Азии. Эта партия избрала своим знаменем Святослава Ярославича, впоследствии князя черниговского.
   Великий раскол церквей 1054 г. изолировал русских западников от католических стран, ибо переход в латинство стал рассматриваться в Киеве как вероотступничество. Но Ярослав, его сын Изяслав и внук Святополк II, нуждаясь в деньгах, покровительствовали киевской колонии немецких евреев, осуществлявших связь киевских князей с католической Европой. Деньги, попадавшие в княжескую казну, евреи получали с местного населения, скорбевшего о том, что евреи «отняли все промыслы христиан и при Святополке имели великую свободу и власть, через что многие купцы и ремесленники разорили ся».[563] Тот же источник сообщает, что евреи «многих прельстили в их закон»,[564] но как интерпретировать это сведение, неясно. Скорее всего это навет, но сам факт наличия религиозных споров и дискредитации православия подтверждается древним автором — Феодосием Печерским, который имел обыкновение спорить с евреями в частных беседах, «поелику желал быть убитым за исповедание Христа».[565] Что его надежды были небезосновательны, мы увидим позже, но его роль в поддержке Изяслава и уважение народа спасли Феодосия от мученического венца.
   Весь этот раскол на несколько партий, под которым крылись субэтнические различия, заслуживает внимания, ибо лишь при Владимире Мономахе наступило торжество православия на Руси. Православие сплотило этносы Восточной Европы, хотя этому духовному единению сопутствовало политическое разъединение, о котором и пойдет речь ниже.

79. Важные перемены

   Ярослав Мудрый умер в 1054 г. киевским каганом — победителем ляхов, ятвягов, чуди и печенегов, законодателем, просветителем и освободителем Русской церкви от греческого засилья, но покоя стране он не оставил. Наоборот, и на границах, и внутри Русской земли события потекли по отнюдь не предусмотренным руслам.
   Неожиданным было то, что, несмотря на грандиозность подчиненной Киеву территории, Ярослав не мог разгромить маленькое Полоцкое княжество. Наоборот, он уступил полоцкому князю Брячиславу, внуку Владимира, Витебск и Усвят, что не дало ему желанного мира. Только в 1066 г. дети Ярослава — Изяслав и его братья — разбили на р. Немиге Всеслава Брячиславича Полоцкого, а потом, пригласив его на переговоры в Смоленск, схватили и заточили в поруб (сруб без двери, т. е. тюрьма) в Киеве. Освобожденный восставшими киевлянами 15 сентября 1068 г., Всеслав семь месяцев княжил в Киеве, а потом под давлением превосходящих сил польского короля Болеслава II[566] вернулся в Полоцк и после нескольких неудач отстоял независимость своего родного города.
   Столь же неожиданно было появление на южной границе Руси в 1049 г. гузов, или торков, бывших союзников Святослава, ныне врагов. Война с торками затянулась до 1060 г., когда они были разбиты коалицией русских князей и отогнаны к Дунаю. В 1064 г. торки попытались перейти Дунай и закрепиться во Фракии, но повальные болезни и соперничество их заклятых врагов — печенегов заставили торков вернуться и просить убежища у киевского князя. Расселенные по южной границе Руси, на правом берегу Днепра, торки стали верными союзниками волынских князей против третьего кочевого этноса, пришедшего по их следам, — половцев. Об этих надо сказать подробнее, а пока рассмотрим внутриполитическую обстановку на Руси.
   Правительство Ольги, Владимира и Ярослава, опиравшееся на славяно-росский субэтнос — потомков полян, собрало воедино огромную территорию — от Карпат до Верхней Волги и от Ладоги до Черного моря, подчинив все обитавшие там этносы. Со смертью Ярослава Мудрого оказалось, что киевская правящая кучка не может больше править единолично и вынуждена перейти к принципу федерации, хотя власть оставалась привилегией князей Рюрикова дома. Князья-наследники разместились в городах по старшинству: Изяслав — в Киеве и Новгороде, Святослав — в Чернигове и Северской земле, Всеволод — в Переяславле с «довеском» из Ростово-Суздальской земли, Вячеслав — в Смоленске, Игорь — во Владимире-Волынском. По закону, именуемому «Ряд Ярославль», наследование престола шло от старшего брата к следующему, а по кончине всех братьев — к старшему племяннику.[567]
   Что здесь: повышение пассионарного напряжения системы или понижение оного? Разберемся.
   Там, где уровень пассионарности растет, идет процесс оригинального становления культуры и формообразования, свойственного данному этносу. Там, где пассионарность на спаде, но инерция системы велика, обычны заимствования от соседей, а там, где инерция затухает, сохраняются привычные социальные институты, достаточные для удовлетворения потребностей систем с экстенсивными формами сельского хозяйства. Так и разделилась Восточная Европа на «городскую» — культурную колонию Византии — и «сельскую», постепенно перехватившую инициативу в политической жизни. С этой коллизией столкнулись Ярославичи.
   Предположению, что количество пассионариев на Руси выросло настолько, что они не умещались в Киевском княжестве и поэтому разошлись по дальним городам, противоречит географическое распределение уделов. Все три главных города — Киев, Чернигов и Переяславль — расположены очень близко друг от друга, а периферийные области не стремятся к отделению от метрополии и принимают княжеских посадников безропотно. И еще, три ведущих князя связаны с киевскими партиями: с германофилами — Изяслав, с грекофилами — Всеволод и с русофилами — Святослав, а младшие — Вячеслав и Игорь — бесцветные фигуры, рано сошедшие с арены политической истории.
   Как было показано выше, правители всегда ограничены в волеизъявлениях направленностью своего окружения. Успех правители имеют тогда, когда их приближенные талантливы и помогают им искренне, не жалея себя. А уж к удельным князьям это приложимо больше, чем к любым другим венценосцам. Дружину, как и князя, кормил город. Численность дружин измерялась сотнями людей, а княжеских армий — десятками тысяч. Следовательно, сила была на стороне горожан, которые могли диктовать князьям линию поведения. Значит, политика князя определялась интересами кормившей его группы. Князья на это шли, так как это был для них единственный способ существовать и работать «по специальности». Поэтому часто пассивность того или иного князя определялась не его личными качествами, а незаинтересованностью горожан и дружинников в ненужных им предприятиях, хотя личные качества при проведении намеченных акций, конечно, имели свое значение.
   Теперь рассудим: если бы пассионарное напряжение в стране хотя бы кратковременно росло, то князья как военные специалисты разбирались бы нарасхват. Так и было в X в., когда новгородцы выпросили себе Владимира Святославича с Добрыней и дружиной. А 100 лет спустя появились безработные князья-изгои. Таковыми становились те несчастные, отцы которых умерли, не дождавшись очереди воссесть на золотом столе киевском. Для них не было места в жизни, ибо они не могли быть даже удельными князьями в маленьких городках иначе как по милости своих счастливых родственников. А если изгои не умели склонить своих братьев к любви и благости, им грозили изгнание в Византию или даже смерть. Таким образом, энергичные изгои волей-неволей становились врагами общества, их вскормившего и выбросившего с холодной жестокостью закоренелого эгоиста. Поэтому во второй половине XI в. на Руси стало беспокойно.
   Буквальный текст статьи закона об изгоях: «Изгоев трои: поповский сын грамоте не выучится, купец одолжает, смерд от верви отколется, а есть и четвертое — аще князь осиротеет». Смысл закона — в удержании людей в состоянии своего социального слоя с угрозой лишить права жить (гоить) неполноценного. Однако если сын священника склонен к военной службе (Алеша Попович), или крестьянин решил посвятить себя борьбе с разбойниками (Илья Муромец), или купец, рискнув на далекое путешествие, потерпел кораблекрушение (Садко) и обанкротился, то он не доблестный неудачник, а изгой, которому незачем жить. Значит, чтобы пользоваться покровительством закона, надо сидеть и никуда не лезть. Но ведь это защита «золотой посредственности», и тут Ярослав Мудрый смыкается с Октавианом Августом.
   А ведь и верно! Переход из фазы в фазу даже у разных этносов порождает сходные явления. В инерционной фазе этногенеза (при любом социальном строе) преобладают усталость и стремление избавиться от беспокойных элементов общества. Их выкидывают, но тем самым вынуждают сопротивляться и отвоевывать отнятое место в жизни. А так как одаренные пассионарии ищут иной судьбы, то они ее тем или иным способом находят, даже в героической гибели. Итак, стремление обывателя к покою привело его к постоянным волнениям, которых можно было бы избежать при некоторой эластичности законодательства.
   Но самую жестокую участь закон уготовил князьям-сиротам. Попович, купец, крестьянин имели выбор: смириться или бороться, а эти никак не могли продлить жизнь отцам и тем самым изменить свою судьбу. Они могли либо стать подхалимами, с тем чтобы им что-нибудь из благ перепало, либо бороться вплоть до гибели или победы. И кровь обагрила Русскую землю.
   Первыми изгоями оказались внуки Ярослава: Ростислав Владимирович, сын неудачливого военачальника похода на греков в 1043 г., скончавшегося в Новгороде в 1052 г., Борис Вячеславич, осиротевший в Смоленске в 1057 г., в возрасте одного года, и Давыд Игоревич, на год моложе Бориса, осиротевший двухлетним. Они были крайне несхожи по характеру, но все пассионарны и все участвовали в тьмутараканских событиях, потому что Тьмутаракань была самым удобным городом для неудачников, не имевших места в жизни на Руси.
   Легко себе представить, что чувствовали эти юные князья, наблюдая, как живут и чего ждут их двоюродные братья: Мстислав и Святополк Изяславичи в Киеве; Глеб, Роман, Давыд, Олег и Ярослав Святославичи в Чернигове, Владимир и Ростислав Всеволодичи в Переяславле! У них было все: богатство, образование, связи, перспективы, а князей-изгоев кормили, пока они были детьми, да и то только потому, что на Руси тогда не было голодных. А что дальше?