Кононов Александр Терентьевич
На Двине-Даугаве (Повесть о верном сердце - 2)

   Александр Терентьевич КОНОНОВ
   ПОВЕСТЬ О ВЕРНОМ СЕРДЦЕ
   Книга вторая
   НА ДВИНЕ-ДАУГАВЕ
   1
   Каштаны еще не успели сбросить свою листву, желтую, как ярый воск; сегодня косые лучи солнца ударили в нее, и городской сад - маленький лоскут земли, скованный со всех сторон каменными домами - вспыхнул светлым огнем. Было что-то упрямо радостное в этом позднем пламени: красота, уже знакомая Грише Шумову и теперь вновь им встреченная...
   Как не хотелось уходить отсюда к видневшемуся через ограду крыльцу серого дома!
   Крыльцо было неприветливое, казенное, на двух железных столбах под ржавой крышей. Грузное здание глядело слепо: нижние стекла в окнах были сплошь замазаны белой краской.
   Что-то уж очень тихо было сейчас за этими невеселыми окнами...
   Опоздал?
   Гриша кинулся через улицу, бегом одолел чугунные ступени крыльца и изо всех сил толкнул тяжелую, будто тоже литую из металла, дверь. Она отворилась беззвучно, туго, нехотя. За дверью стоял необыкновенно нарядный швейцар, весь в галунах, в медных пуговицах, с пышной бородой, расчесанной на два клина. Между клиньями висела белая, отменно начищенная медаль.
   Никого больше кругом не было.
   В просторном помещении застоялась холодная и почему-то пахнувшая известкой тишина. Чинные ряды вешалок уходили куда-то вдаль, в сумрак. Широкая каменная лестница вела наверх, в простенке над нею висели громадные - с колесо - часы.
   Гриша замер - черные, тараканьи усики стрелок безучастно показывали время: близко к десяти.
   Он начал судорожно расстегивать пуговицы еще непривычного длинного до пят - форменного пальто. Теперь-то уж ни это пальто, ни фуражка с гербом - желтыми колючими ветками, цепко охватившими витые буквы "ДРУ", ничто его не утешало.
   Раздевшись, беспомощно стоял он перед величественным и равнодушным швейцаром, опустив свою беззащитную смешную, голую, как орех, голову, совсем недавно остриженную у цирюльника.
   Длинная стрелка часов обогнала короткую и, подпрыгнув слегка, остановилась на цифре двенадцать. На верхней площадке лестницы показался бритый старик в длинном сюртуке с голубым стоячим воротником; перегнувшись через перила, он с неожиданной лихостью подмигнул швейцару и затряс над головой колокольчиком.
   Гриша съежился, предчувствуя недоброе. И - угадал: на него обрушилась лавина! Лавина гулкого топота, говори, криков, визга...
   По лестнице скакали высыпавшие откуда-то малыши в черных курточках, ростом куда мельче Гриши. Некоторые, подогнув ноги, ловко съезжали по скользким перилам вниз. Чуть потише бежали туго перетянутые кушаками подростки и шли совсем уже взрослые юноши с книжками, щегольски заложенными за борты курток, - новая школьная мода, как потом узнал Гриша. Потом... да, потом он узнал о многом. А теперь вот стоял, не зная, что его ждет, обессилев от навалившейся тревоги: беды можно было ждать отовсюду, даже вот от этого черненького хилого мальчишки, который бежал прямо на него, видно, еще на бегу придумывая каверзу. Подбежав, мальчишка ткнул пальцем в новенькую пряжку Гришиного пояса и закричал:
   - Это что значит?
   Всему свету известно было: буквы "ДРУ" означали "Д-е реальное училище". Гриша, ожидая подвоха, решил на всякий случай промолчать.
   - "Дурака Розги Учат", вот что это значит! - крикнул мальчишка и, показав язык, ускакал.
   В это время шум разом схлынул: к лестнице подошел и остановился у перил красавец в синем мундире, в узких штанах, ловко примкнутых штрипками к длинноносым лаковым штиблетам. Мундир на нем был расстегнут, и пикейный жилет, круглый от плавно выпиравшего живота, блистал белизной и золочеными пуговками. Это, конечно, был начальник, и скорей всего - самый главный. Выпуклые глаза начальника глядели задумчиво, полная рука в твердой, как мрамор, манжетке была повелительно поднята. И крики затихали; ученики, шаркнув на ходу ножкой, старались пройти мимо как можно степенней.
   Гриша, спрятавшись за вешалкой, разглядывал красавца - мундир с двумя рядами часто посаженных ясных пуговиц, русую голову, чуть подкрученные кверху усы, треугольный кустик волос на гладком подбородке.
   Он так и простоял у вешалки не двигаясь, до тех пор пока снова не зазвенел колокольчик.
   Но вот и звонок захлебнулся. Красавец не спеша ушел по широким ступеням наверх. Далекие шаги где-то еще звучали, гулко, как в колодце. Наконец стало совсем тихо.
   И Гриша с отчаянием увидел, что сам он опять остается один на один со швейцаром.
   Спас его высокий человек, бесшумно появившийся откуда-то из-за вешалок.
   Гриша мельком увидел смуглое лицо, большие серые глаза - и тут же потупился, оробел: глаза эти глядели пристально.
   - Новичок? - спросил высокий негромко.
   - Ага, - прошептал Гриша.
   - Опоздал?
   Гриша молчал. Он мог бы в свое оправдание рассказать, как долго не пускали его в город у железнодорожного переезда: полосатое бревно со звонкой цепью опустилось как раз к его приходу, задержав вместе с ним еще кучу народа - женщин с корзинами, ломовых извозчиков, мастеровых... Но вот в чем Гришин язык ни за что не повернулся бы признаться: уже после переезда, когда полосатое бревно осталось далеко позади, провел он немало времени у окна писчебумажного магазина "Братья Ямпольские" - никак не мог уйти.
   Окно было с деревенский проселок шириной, не меньше. И чуть не во все это окно висел на шелковом крученом шнуре невиданный карандаш, огромный, граненый, празднично сиявший желтым лаком. Под богатырским карандашом громоздились щедро насыпанные горки писчих перьев, золотистых и серо-стальных; лежали кирпичиками резинки мышиного цвета с отпечатанными на них черными слонятами; стояли раскрытые веером разноцветные книжки, Гриша разглядел на их обложках круглощеких детей со стеклянными, как у кукол, глазами. Потом ноги сами понесли Гришу к другому окну: там были выставлены громадные бутыли в виде груш, одна - налитая зеленой, а другая - желтой водой. Освещенные снизу лампой, обе они сияли, как драгоценные камни небывалых размеров.
   Ну как обо всем этом расскажешь?
   - Деревенский житель, - медленно проговорил незнакомец, разглядев новичка. - А как тебя зовут?
   Гриша поднял голову, увидел над собой серые глаза. Глаза не улыбнулись, а как-то посветлели ему навстречу.
   - Шумов Григорий, - ответил он и спросил доверчиво: - А вас?
   - А меня Арямов Федор, - ответил незнакомец странным голосом, будто поперхнувшись. - Я, видишь ли, служу тут. Преподавателем.
   Гриша посмотрел на него: Арямов был одет не в мундир, а в короткую тужурку. Бородатый швейцар выглядел куда нарядней.
   - Однако пора на урок, - сказал Арямов. - Тебе, Григорий Шумов, в какой класс?
   - В приготовительный основной, - ответил Гриша, с особым удовольствием выговаривая слово "основной". Он и отцу старался втолковать, что основной - значит главный, а параллельный - это сортом похуже, так, с боку припеку.
   - В приготовительный? - удивился Арямов. - А я думал - во второй! Рослый же ты удался! В батюшку?
   - Ага. В батюшку.
   Арямов засмеялся:
   - Ну, идем, Григорий Шумов!
   Они зашагали рядом по уже совсем безлюдному коридору с высокими белыми дверями вдоль всей стены. В дверях вставлены были рамы; нижние стекла в них, как и в наружных окнах, оказались покрытыми мутной краской. Теперь-то Гриша уже догадался: это сделано для того, чтобы ученики не глядели из класса на волю, а учились как следует.
   Арямов отворил одну из дверей - и тут же раздался дружный, как по команде, деревянный стук: это вскочили с мест ученики, откинув крышки парт.
   Арямов в ответ кивнул головой и сказал:
   - Павел Павлович, я задержал на минутку Шумова Григория. Пожалуйста, не взыскивайте с него за опоздание.
   Ученики сели с тем же стуком, слишком, пожалуй, старательным и громким.
   Гриша остановился растерянный; единственный знакомый ему здесь человек (как-никак, он успел за это время познакомиться с Арямовым) ушел, и он остался один перед таким многолюдием. Тут, за партами, было мальчишек тридцать, а то и больше... И все смотрели на него с веселым злорадством.
   - Ну?!
   Услыхав этот возглас, Гриша повернулся и только теперь заметил у большой черной доски розового курносого человечка с кольцами золотистых волос вокруг гладкой, блестящей, словно полированной лысины. Голубенькие глазки смотрели на Гришу сердито сквозь стекла, неизвестно как державшиеся на крошечном носу.
   - Ну?! - повторил учитель, подождал немножко и, досадливо отмахнувшись от Гриши, кивнул на парту в переднем ряду.
   Там было свободное место, и Гриша сел - рядом с коренастым мальчишкой, который сразу же крепко толкнул его коленом и зашептал:
   - Ты почему не поклонился? У, будет тебе теперь! Вот посмотришь!
   Гриша повернулся и встретился взглядом с зоркими воробьиными глазами. С таким соседом надо быть начеку.
   - Твоя фамилия Шумов? Ну, значит будут дразнить шумовкой, - зашептал сосед, - вот увидишь.
   Учитель взял со стола туго скатанную в трубку глянцевитую бумагу, развернул ее, повесил на школьную доску, и Гриша увидел богато раскрашенную, покрытую лаком картину. Приклеенная сверху и снизу к двум тоненьким рейкам, она висела ровно, без складок.
   И чего только не было на ней нарисовано! В правом ее углу белел домик с черепичной крышей, весь увитый плющом; с высокого порога сходила наземь девушка, держа кувшин на плече, - видно задумала идти к реке. Река была тут же, неподалеку; там колыхалась на волнах лодочка под треугольным парусом, а слева возвышалась шоколадного цвета скала; на ней дикая коза пугливо подняла точеную ножку. Краснощекий охотник, с круглой бородой, в зеленых чулках, в шляпе с перышком, шел к скале - хотел убить козу: за плечами у него висела двустволка. Крестьяне в коротких штанах возвращались откуда-то с граблями. Видна была гора, там росло что-то ровными грядками, будто прислонили к горе зеленую гребенку-расческу. Голуби летали в розовом небе; вдали темными зубцами подымался хвойный лес...
   Грише вспомнился знакомый бор, могучие, звонкие под ветром сосны, сыпучий песок глухого оврага, сизый большой круг от догоревшего костра... и висящая в классе картина с таким редким обилием старательно нарисованных вещей расплылась перед его глазами.
   - А почему ты не пришел на закон божий? - жарко зашептал его сосед. У, будет тебе!
   - Разве первым уроком был закон? - ожил Гриша, еще не веря своему счастью: отец толковал, что староверам на этот урок ходить не нужно.
   - Ну, а как же! Ох, поп и сердитый: нос крючком, борода торчком.
   - Я старовер, мне православный закон не надобен.
   Сосед даже навалился плечом на Гришу и раскрыл рот от непритворной зависти:
   - Не надо ходить на уроки попа?
   Учитель в это время говорил что-то, орудуя длинной палкой-указкой, тыкал ею в зеленую гребенку на горе. Вдруг он, такой спокойный с виду, заорал неистово:
   - Будете вы слушать или нет, несносные мальчишки?!
   Гришин сосед проворно вскочил, сзади зашипели: "Встань, встань!" - и Гриша тоже поднялся.
   Учитель, увидев это, сейчас же успокоился и опять стал показывать на гору. Там, оказывается, рос виноград; это только издали он походил на зеленую расческу.
   Но Гриша уже не мог толком слушать... Завезли его в город, кинули одного. Не надо ему ни ясных пуговиц, ни этого училища, где на него кричат и толкают коленками...
   Если б он знал в ту минуту, что его еще ждет впереди!
   2
   После урока, на второй перемене, Никаноркин - так звали Гришиного соседа - закричал на весь класс:
   - Братцы, слыхали: это Гришка Шумов, столбовер!
   Еще не разобрав, в чем дело, кругом с улюлюканьем запрыгали-заскакали мальчишки - иные были по плечо Грише, такая мелкота, - завизжали радостно:
   - Столбовер! Столбовер!
   Сзади Гришу больно щелкнули по затылку.
   - Постойте, - раздался чей-то голос, - покажем его сначала доктору Мейеру!
   - К Мейеру! К Мейеру, к доктору!
   Гришу крепко схватили за руки и повели. Он не противился: может, это школьная игра, еще неизвестная ему?
   По уже знакомому длинному коридору его привели к раскрытой двери, над которой висела дощечка с черной надписью:
   1-й параллельный класс
   В первом параллельном классе сидел на задней парте рослый мальчуган с широким лицом, сплошь забрызганным золотистыми веснушками, и лениво жевал бублик.
   Гришу подвели к нему. Никаноркин, кланяясь в пояс, сказал:
   - Мы привели к вам больного, доктор Мейер.
   "Доктор Мейер" встал, сунул недоеденный бублик в парту, вытер ладонью рот и спросил сипло:
   - На что жалуетесь?
   - Ни на что не жалуюсь, - ответил Гриша.
   - Отпирается! - пискнули рядом.
   "Доктор Мейер" неожиданно ловким и быстрым движением сгреб Гришу за шею обеими руками, согнул его книзу и дал кулаком по спине.
   Удар был силен! Гриша почувствовал, как внутри у него все загудело, отдаваясь звоном в ушах. Он с трудом разогнулся, будто сквозь туман увидел веселые лица и, слепой от ярости, растолкав всех, сжав кулаки, пошел на "доктора Мейера".
   Тот, не двигаясь, ждал с радостным удивлением.
   Гриша толкнул его изо всех сил, доктор споткнулся об острый угол парты, упал; он, правда, сразу же вскочил, но Гриша Шумов, не помня себя, снова кинулся на него, повалил на пол и схватил за горло. Кругом раздались боевые клики и свист. И вдруг все сразу смолкло. Наступила такая странная тишина, что Гриша опомнился, поднял голову.
   Позади стоял красавец начальник и глядел на него не мигая.
   Гриша вскочил.
   - Фамилия? - мелодичным голосом проговорил начальник. - Кто родители?
   Гриша Шумов молчал, весь красный, уши у него горели.
   - Извинись, извинись! - зашептали рядом. - Скажи, что больше не будешь...
   Но Гриша продолжал молчать.
   - Ты что же, глух? - слегка повысив голос, спросил начальник.
   - Он, видно, недавно из деревни... старовер, - вполголоса отозвался Никаноркин.
   - Из деревни? - будто удивляясь чему-то, поднял брови начальник и, бережно сняв двумя пальцами пушинку с рукава своего мундира, проговорил:
   - Отец кто, крестьянин? Что ж ты, голубчик, молчишь! Отец - мужик? Это слово тебе понятней? Мужик... оно и видно. Прямо разбой какой-то: за горло людей хватать! Как зовут, спрашиваю!
   - Шумов Григорий, - упавшим голосом ответил Гриша.
   - Это тебе даром не пройдет, голубчик, я доложу инспектору. Останешься после занятий, слышишь?
   Красавец не спеша ушел, щегольски подрагивая на ходу туго обтянутыми синим сукном полными ляжками.
   Ученики молчали, окружив Гришу.
   Он спросил шепотом:
   - Кто это?
   - Надзиратель, - ответил Никаноркин. - Виктор Аполлонович. Не бойся. Эко дело - ну, оставят без обеда...
   Он принялся заботливо счищать своим рукавом пыль с Гришиной куртки, а остальные мальчишки - среди них был и "доктор Мейер" - стояли тут же и смотрели добрыми глазами, будто прощались с Гришей навеки.
   Все это не сулило ничего хорошего.
   Вместе с Никаноркиным Гриша вернулся в свой основной приготовительный класс, сел за парту. Никто ему теперь не мешал. Даже Никаноркин сидел молча.
   Гриша задумался, уставившись взглядом в черное поле парты, изрезанное ножом вдоль и поперек. Надо бежать отсюда, пока не поздно. Еще тепло, можно идти полями, лесами... Грибы еще не перевелись, он будет их печь на углях, а хлеба дадут в любой деревне. И тут вспомнился ему Ян, с которым он даже не успел толком попрощаться... Вот кто ему нужен был сейчас!
   Парта была вся покрыта затейливо вырезанными вензелями, изображениями стрел и сабель; видно, надо всем этим потрудилось не одно поколение школяров. Среди рисунков выделялась крупная надпись: "Сто человек ринулось на него". Все это немного развлекло Гришу, он даже пожалел, что такие незаурядные, на его взгляд, рисунки были кем-то безжалостно залиты чернилами - видно, нарочно.
   Сидевший рядом Никаноркин ткнул его локтем, на этот раз легонько: в класс входил новый учитель, плечистый, рыжеусый, с солдатским лицом. Начался урок арифметики.
   Гриша разглядывал рыжие усы учителя, бархатные петлицы на его воротнике; в петлицах поблескивали шитые серебром звездочки. А говорил учитель про давно известные вещи: сложение, вычитание. И все время глядел на Гришу. Гриша даже забеспокоился, выпрямился, старался сидеть не шелохнувшись. Не помогло: учитель поманил его пальцем:
   - А ну-ка, иди сюда, к доске.
   Гриша встал, все еще надеясь, что это ошибка, что не его зовут.
   - Ну, иди, иди! Что это ты... не то чересчур задумчивый, не то тебя крепко высекли дома.
   Гриша нерешительно подошел к доске. И вдруг сразу успокоился. Все на свете стало безразличным. Ну, и пусть беды на него валятся со всех сторон! Все равно - бежать ему отсюда...
   - Бери мел, пиши!
   Рыжеусый, посмеиваясь, задал Грише задачу. Задачка была легкая, прямо на смех: купили три пуда сена... Гриша уже будто решал такую когда-то раньше.
   Учитель удивился: так скоро расправился этот обладатель пылающих, словно надранных, ушей со сложением и вычитанием. Он продиктовал Грише другую задачу, тот и ее решил, не задумываясь, и даже почувствовал при этом что-то вроде стыда, будто обманул невзначай людей.
   Ему всегда казались соседними слова: "загадка" и "задача". Они и похожими были, как два брата. Задачу он понимал как загадку, только чуть потрудней - не сразу найдешь ответ. Так, отгадывая зимними вечерами задачи, он прошел дома почти весь учебник Евтушевского.
   Математик задал Грише еще несколько задач и наконец отпустил его, проговорив с веселым недоумением:
   - Что ж, молодец... Как фамилия-то? Шумов? А отчего у тебя. Шумов, уши такие красные?
   - Не знаю.
   - Кто тебе их надрал?
   - Никто.
   - Ну, вот и врешь. Ступай!
   Гриша с деревянным, бесчувственным лицом вернулся на свое место.
   Никаноркин сразу же зашептал ему в ухо:
   - Ох, и везет тебе, малец!
   Гриша не ответил. Ему теперь все равно. Будь что будет.
   - Это ж Лаврентий, слышишь? Это сам Лаврентий, - жужжал неугомонный сосед. - Теперь тебе и надзиратель не страшен... Ты что, очумел? Я тебе говорю - это Лаврентий Голотский, инспектор!
   Гриша продолжал молчать до самого звонка.
   После занятий в класс пришел крепыш, видно страшно сильный, в потертой форменной куртке - значит, "старичок", - и еще с порога закричал:
   - Который тут Шумов?
   Ему с готовностью показали на Гришу.
   Крепыш, расправляя плечи, подошел ближе и сказал:
   - Это ты победил Дерябина?
   Гриша не знал, что отвечать. "Какого Дерябина?"
   Силач подождал, потом воинственно раздул ноздри и спросил:
   - Хочешь со мной помериться силой?
   И тут раздались со всех сторон пронзительные крики. Никаноркин выскочил вперед и завопил громче всех:
   - Ты усы бреешь! Я знаю!
   Крепыш усов, должно быть, еще не брил. Однако, самолюбиво закусив нижнюю губу, он сунул руки в карманы, круто повернулся на каблуках и вышел с гордым видом.
   - Чего он от меня хотел? - спросил Гриша.
   - Он же сказал: силой помериться. И как ему не стыдно! Второклассник, а приходит к нам бороться.
   - А про какого это он Дерябина говорил?
   - Ну ты просто чумовой какой-то, тебе ничего не втолкуешь! Сам повалил Дерябина и сам спрашивает, какой Дерябин!
   - То ж Мейер был.
   - Ну да. Его зовут доктором Мейером за то, что он лечит новичков. А фамилия ему - Дерябин. Ух, он и здоров! Ты первый ему сдачи дал.
   Все стало понемножку проясняться. Гриша приободрился и даже сказал сипло, по-дерябински:
   - Что ж... эко дело. Я и второкласснику дал бы!
   - Да ему уже двенадцать лет!
   Да, двенадцать лет - это, конечно, много. Это уж действительно старик! С таким, пожалуй, не поборешься.
   Никаноркин собрал свои книги, небрежно сунул их в обшитый телячьей кожей ранец и посоветовал Грише на прощанье:
   - Ты смотри не уходи. Жди надзирателя. А то хуже будет.
   3
   Ученики основного приготовительного класса по одному, по двое стали расходиться, шумно переговариваясь, пересмеиваясь, уже забыв про Гришу.
   И он остался один среди белых стен, толстых, как в крепости, судя по оконным проемам. Узкая зеленая панель шла снизу по стенам, в одном месте она была украшена огромной кляксой: видно, какой-то озорник пустил чернильницей. Над школьной доской, высоко, висела географическая карта: голубые червячки рек, коричневые сороконожки горных отрогов, кружочки городов - веши пока что мало известные Грише. Вот только в нижнем углу, справа, виднелось синее, похожее на большой изъеденный боб пятно - оно-то Грише было знакомо. Да и надпись на нем была видная: "Каспийское море".
   Отец когда-то был там, на Каспии. Где он только не бывал, батя! Гриша слышал, как он рассказывал Шпаковскому, будто горько смеялся над самим собой: "Все по свету ходил, счастья искал".
   Гриша опять сел за парту, подпер щеку кулаком - начал жалеть отца: "Не нашел он счастья-то". И немножко стало жаль самого себя.
   Что с ним теперь будет?
   Он не знал, что как раз в эту минуту инспектор, он же учитель математики, Лаврентий Лаврентьевич Голотский разговаривал о нем с надзирателем.
   - Ах, этот... Шумов. Знаю, знаю. Ну, он деревенщина, надо будет его отесать. Но - способный. Задачки решает, как орехи щелкает. Да нет, что ж сразу так - наказывать. Пока внушите. Внушите и отпустите домой.
   Гриша этого не знал, а потому все, что случилось потом, так и осталось для него не совсем понятным.
   Надзиратель Виктор Аполлонович Стрелецкий вошел в класс, где сиротливо сидел Григорий Шумов, мягко взял его душистой рукой за плечо и сказал:
   - На первый раз мы решили, голубчик, не наказывать тебя. Пойдем, дружок.
   Они вместе вышли в коридор, повернули и скоро оказались в тупичке, который кончался маленькой коричневой дверью.
   Виктор Аполлонович вынул из кармана связку ключей, любовно позвенел ими, выбрал нужный ему и открыл дверь.
   Гриша шагнул вслед за ним через порог и увидел шкаф с пыльным глобусом наверху, рядом, у окна, - раскрытую конторку, а в углу - чучело орла с лысой головой.
   Виктор Аполлонович подвел его к конторке. Там лежали карандаши, резинки, перья, шелковые ленточки - закладки для тетрадей, картинки печатки для приклеивания закладок. Картинок было много; на них нарисованы были тигрята с полосатыми мячами, птички с письмом в клюве.
   - У тебя все школьные принадлежности имеются?
   - Имеются.
   - А вот это?
   Надзиратель вынул из конторки маленький блестящий предмет, похожий на кончик стрелы, вставил в него неочиненный карандаш и сделал несколько быстрых движений; из-под его пальцев посыпалась на пол тончайшая стружка.
   - Машинка для точки карандашей, - объяснил он Грише.
   - Не надобно: у меня ножик есть.
   - "Не надобно"! - передразнил Гришу Виктор Аполлонович, ласково, впрочем, улыбнувшись. - А это? - И он покачал перед самым носом Григория Шумова лиловой ленточкой.
   Григорий молчал.
   - Возьми, - великодушно сказал Виктор Аполлонович. - И еще вот это! Он порылся в конторке, вытащил оттуда картинку величиной с пятак и подал ее вместе с ленточкой Грише.
   Тот не знал, что делать. Надзиратель ему помог:
   - Поклонись теперь. Вот так!
   Гриша шаркнул ногой - неуклюже, с угрюмым видом.
   - Ничего, дружок, мы тебя отшлифуем! - ободрил его надзиратель. Ленточка с печаткой стоит всего шесть копеек. У тебя нет денег? Ну, отдашь завтра, но уже - семь копеек. Понял?
   - Понял.
   - Если задержишь уплату больше недели - принесешь десять копеек. Я тебя торопить не буду. Конечно, до поры до времени, голубчик... Ну, можешь идти. До свиданья, дружок! Нет, не так - ноклонись сперва.
   Гриша опять шаркнул ногой и, багровый, вышел в коридор.
   Там он внимательно разглядел свою нечаянную покупку. Муаровая ленточка отливала живым волнистым блеском. На картинке была птичка неизвестной породы - с зелеными перьями и изумленно вытаращенными коралловыми глазками. Это были прекрасные вещи - с такой закладкой тетрадь для чистописания будет выглядеть совсем по-другому...
   Нет, и ленточка с птичкой не могли его утешить. Он не думал в ту минуту ни о шести копейках - откуда их взять, - ни о том, как выругали его, обозвав мужиком: что ж, он и вправду мужик и отец у него мужик... Но сердце у него ныло, ныло от тяжкой обиды: все кругом было чужое, а ему, видно, еще рано жить совсем одному среди чужих...
   Он вышел из училища, перешел через мостовую, сырую от недавних дождей, отыскал под знакомыми каштанами скамейку посуше и сел.
   И снова стал вспоминать горестное прощанье с отцом и всем сердцем почувствовал, как больше всех на свете нужна ему сейчас мать. Вспомнив о ней, он даже задохнулся и испуганно оглянулся вокруг: как бы не заплакать.
   А ведь он и не подумал о матери ни разу за последнюю неделю, в счастливые дни, когда его водили по магазинам, покупали учебники, обновки - форму реалиста, - стригли в цирюльне и даже прыскали на него душистой водой, должно быть той самой, которой сегодня пахли руки Виктора Аполлоионича. А под конец подарили необыкновенный ножик, купленный в магазине "Любая вещь за 20 копеек". Ножик был с двумя лезвиями, с крохотным буравчиком, а ручка у него была нарезная, рубчатая.
   И весь этот праздник сразу кончился.
   4
   Праздник кончился хмурым вечером. Отец вернулся из города к Нениле Петровне, у которой пока что жил вместе с Гришей, и сказал угрюмо:
   - Не поладил я со своим новым хозяином. Придется мне уезжать, искать другое место.
   Ненила Петровна быстро, с колючим любопытством оглядела Ивана Шумова:
   - Ну, а мальчонка-то? Его куда? Или с собой возьмешь, что ли? Рано, рано ты его определил в еральное... Не поладил, значит, с хозяином? Ай-ай-ай!
   - Выжига, грубиян! - продолжал отец. - Работы, дескать, в саду сейчас мало, хочет, чтоб я торговал у него в магазине. Дело для меня неподходящее.