загрузка...

 


Коваль Юрий Иосифович

Рассказы из книги 'Опасайтесь лысых и усатых'


   Юрий Коваль
   Рассказы из книги "Опасайтесь лысых и усатых"
   Капитан Клюквин
   На Птичьем рынке за три рубля купил я себе клеста.
   Это был клест-сосновик, с перьями кирпичного и клюквенного цвета, с клювом, скрещенным, как два кривых костяных ножа.
   Лапы у него были белые -- значит, сидел он в клетке давно. Таких птиц называют "сиделый".
   -- Сиделый, сиделый,-- уверял меня продавец.-- С весны сидит.
   А сейчас была уже холодная осень. Над Птичьим рынком стелился морозный пар и пахло керосином. Это продавцы тропических рыбок обогревали аквариумы и банки керосиновыми лампами.
   Дома я поставил клетку на окно, чтоб клест мог поглядеть на улицу, на мокрые крыши сокольнических домов и серые стены мельничного комбината имени Цюрупы.
   Клест сидел на своей жердочке торжественно и гордо, как командир на коне.
   Я бросил в клетку семечко подсолнуха.
   Командир соскочил с жердочки, взмахнул клювом -- семечко разлетелось на две половинки. А командир снова взлетел на своего деревянного коня, пришпорил и замер, глядя вдаль.
   Какой удивительный у него клюв -- крестообразный. Верхняя часть клюва загнута вниз, а нижняя вверх. Получается что-то вроде буквы Х. Этой буквой Х клест лихо хватает подсолнух -- трах! -- шелуха в стороны.
   Надо было придумать клесту имя. Мне хотелось, чтоб в имени был отмечен и его командирский нрав, и крепкий клюв, и красный цвет оперения.
   Нашлось только одно слово, в котором есть и клюв и красный цвет,-к_л_ю_к_в_а.
   Подходящее слово. Жаль только, нет в клюкве ничего командирского. Я долго прикидывал так и эдак и назвал клеста -- Капитан Клюквин.
   Всю ночь за окном слышен был дождь и ветер.
   Капитан Клюквин спал неспокойно, встряхивался, будто сбрасывал с перьев капли дождя.
   Его настроение передалось мне, и я тоже спал неважно, но проснулся все же пораньше, чтобы послушать утреннюю песню Капитана.
   Рассвело. Солнечное пятно еле наметилось в пасмурных облаках, низко бегущих над крышей мелькомбината.
   "Цык..." -- услышал я.
   Потом еще:
   "Цык, цык..."
   "Убогая песня,-- думал я.-- "Цык" -- и все. Маловато".
   Почистив перья, Капитан Клюквин снова начал цыкать. Вначале медленно и тихо, но после разогнался и кончил увесисто и сочно: "Цок!"
   Новое колено в песне меня порадовало, но Капитан замолчал. Видно, он пережидал, выдерживал паузу, прислушивался к песне, которая, так сказать, зрела у него в груди.
   Впрочем, и настоящие певцы-солисты не сразу начинают кричать со сцены. Настоящий солист-вокалист постоит немного, помолчит, прислушается к песне, которая зреет в груди, и только потом уж грянет: "Люблю я макароны!.."
   Капитан помолчал, поглядел задумчиво в окно и запел. Песня началась глухо, незаметно. Послышался тихий и печальный звук, что-то вроде "тиуууу-лиуууу". Звук этот сменился задорным посвистом. А после зазвенели колокольчики, словно от жаворонка, трели и рулады, как у певчего дрозда. Капитан Клюквин был, оказывается, настоящий певец, со своей собственной песней.
   Все утро слушал я песню клеста, а потом покормил его подсолнухами, давлеными кедровыми орехами и коноплей.
   Пасмурная осень тянулась долго. Солнечных дней выпадало немного, и в комнате было тускло. Только огненный Капитан Клюквин веселил глаз.
   Красный цвет горел на его перьях. А некоторые были оторочены оранжевым, напоминали осенние листья. На спине цвет перьев вдруг становился зеленый, лесной, моховой.
   И характер у Капитана был веселый. Целый день прыгал он по клетке, расшатывал клювом железные прутья или выламывал дверцу. Но больше всего он любил долбить еловые шишки.
   Зажав в когтях шишку, он вонзал клюв под каждую чешуинку и доставал оттуда смоляное семечко. Гладкая, оплывшая смолой шишка становилась похожей на растрепанного воробья. Скоро от нее оставалась одна кочерыжка. Но и кочерыжку Капитан долбил до тех пор, пока не превращал в щепки.
   Прикончив все шишки, Капитан принимался долбить бузинную жердочку -своего деревянного коня. Яростно цокая, он смело рубил сук, на котором сидел.
   Мне захотелось, чтоб Клюквин научился брать семечки из рук. Я взял семечко и просунул его в клетку. Клюквин сразу понял, в чем дело, и отвернулся.
   Тогда я сунул семечко в рот и, звонко цокнув, разгрыз его. Удивительно посмотрел на меня Капитан Клюквин. Во взгляде его были и печаль, и досада, и легкое презрение ко мне. "Мне от вас ничего не надо",-- говорил его взгляд.
   Да, Капитан Клюквин имел гордый характер, и я не стал с ним спорить, сдался, бросил семечко в кормушку. Клест мигом разгрыз его.
   -- А теперь еще,-- сказал я и просунул в клетку новое семечко.
   Капитан Клюквин цокнул, вытянул шею и вдруг схватил семечко.
   С тех пор каждый день после утренней песни я кормил его семечками с руки.
   Осень между тем сменилась плохонькой зимой. На улице бывал то дождь, то снег, и только в феврале начались морозы. Крыша мелькомбината наконец-таки покрылась снегом.
   Кривоклювый Капитан пел целыми днями, и песня его звучала сочно и сильно.
   Один раз я случайно оставил клетку открытой.
   Капитан сразу вылез из нее и вскарабкался на крышу клетки. С минуту он подбадривал себя песней, а потом решился лететь. Пролетев по комнате, он опустился на стеклянную крышку аквариума и стал разглядывать, что там делается внутри, за стеклом.
   Там под светом рефлектора раскинулись тропические водоросли, а между ними плавали королевские тетры -- темные рыбки, рассеченные золотой полосой.
   Подводный мир заворожил клеста. Радостно цокнув, он долбанул в стекло кривым клювом. Вздрогнули королевские тетры, а клест полетел к окну.
   Он ударился головой о стекло и, ошеломленный, упал вниз, на крышу клетки...
   В феврале я купил себе гитару и стал разыгрывать пьесы старинных итальянских композиторов. Чаще всего я играл пятый этюд Джульяни.
   Этот этюд играют все начинающие гитаристы. Когда его играешь быстро, звуки сливаются, и выходит -- вроде ручеек журчит.
   У меня ручейка не получалось, вернее, тек он слишком уж медленно, но все-таки дотекал до заключительного аккорда.
   Капитан Клюквин отнесся к моей игре с большим вниманием. Звуки гитары его потрясли. Он даже бросил петь и только изредка восхищенно цокал.
   Но скоро он перешел в наступление. Как только я брал гитару, Клюквин начинал свистеть, стараясь меня заглушить.
   Я злился и швырял в клеста пустыми шишками или загонял его в клетку, а клетку накрывал пиджаком. Но и оттуда доносилось зловещее цыканье Капитана.
   Когда я выучил этюд и стал играть его получше, Клюквин успокоился. Он пел теперь тише, приноравливаясь к гитаре.
   До этого мне казалось, что клест поет бестолково и только мешает, но, прислушавшись, я понял, что Капитан Клюквин украшает мою игру таинственными, хвойными, лесными звуками.
   Конечно, выглядело все это не так уж прекрасно -- корявая игра на гитаре сопровождалась кривоносым пением, но я пришел в восторг и мечтал уже выступить с Капитаном в Центральном Доме детей железнодорожников.
   Теперь ручеек потек более уверенно, и Капитан Клюквин добавлял в него свежую струю.
   Он не любил повторяться и всякий раз пел новую песню. Иногда она бывала звонкой и радостной, иногда -- печальной.
   А я по-прежнему пилил одно и то же.
   Каждый день перед заходом солнца Капитан вылетал из клетки, усаживался на аквариум и, пока я настраивал гитару, легонько цокал, прочищая горло.
   Солнце постепенно уходило, пряталось за мелькомбинатом, и в комнате становилось сумеречно, только светился аквариум. В сумерках Клюквин пел особенно хорошо, душевно.
   Мне нравились наши гитарные вечера, но хотелось, чтоб клест сидел ко мне поближе, не на аквариуме, а на грифе гитары.
   Как-то после утренней песни я не стал его кормить. Капитан Клюквин вылетел из клетки, обшарил шкаф и письменный стол, но не нашел даже пустой ольховой шишечки. Голодный и злой, он попил из аквариума и вдруг почувствовал запах смоли.
   На гитаре, что висела на стене, за ночь выросла шишка, как раз на грифе, на том месте, где находятся колки для натягивания струн. Шишка была свежая, от нее крепко пахло смолой.
   Капитан взлетел и, вцепившись в шишку когтями, стал отдирать ее от грифа. Однако шишка -- хе-хе! -- была прикручена проволокой. Пришлось долбить ее на месте.
   Подождав, пока клест хорошенько вработается, я стал осторожно снимать с гвоздя гитару.
   Капитан зарычал на меня.
   Отделив гитару от стены, я плавно повлек ее по комнате и через минуту сидел на диване. Гитара была в руках, а на грифе трещал шишкой Капитан Клюквин.
   Левая рука моя медленно поползла по грифу, все ближе подбираясь к шишке. Капитан сердито цокнул, подскочил ко второму ладу и ущипнул меня за палец. Раздраженно помахав крыльями, он пошел пешком по грифу доколупывать свою шишку.
   Ласково взял я первую ноту -- задребезжала шишка, а клест подпрыгнул и зацокал громко и радостно, как лошадь копытами по мостовой.
   Оканчивался месяц март.
   С крыши мелькомбината свешивались крупные сосульки, облепленные мукой.
   В хорошую погоду я выставлял клетку на балкон, и Капитан Клюквин весь день дышал свежим воздухом, пел, клевал снег и сосульки.
   На звук его голоса залетали синицы-московки. Они клевали коноплю и сало в кормушках, пересвистываясь с Капитаном.
   Иногда синицы садились на крышу клетки и начинали дразнить клеста, сыпали на него снег и тинькали в самое ухо.
   Клюквин реагировал на синиц по-капитански. Он воинственно цокал, стараясь ухватить московку за ногу.
   Синицы увертывались и хохотали.
   Но вот солнце стало припекать как следует, сосульки растаяли. С крыши мелькомбината рабочие скидывали старый серый снег.
   Тепло подействовало на Капитана неважно. С кислым видом сидел он на жердочке, и я прикрывал его от солнца фанеркой. И синицы стали наводить на него уныние. С их прилетом Клюквин мрачнел, прятал голову в плечи и бросал петь. А когда они улетали, выпускал вдогонку звонкую трель.
   В комнате он чувствовал себя даже лучше: аквариум, шишки, гитара -милая, привычная обстановка. По вечерам мы играли пятый этюд Джульяни и глядели на аквариум, как там течет подводная жизнь в тропиках.
   В середине апреля Клюквин совсем захандрил. Даже шишки он долбил теперь не с таким яростным интересом.
   "Что ж,-- думал я,-- ему не хватает леса, воздуха. Понесу его в парк, в Сокольники".
   В воскресенье отправились мы в парк.
   В тени, окруженной елками, Клюквин оживился: пел, прыгал по клетке, глядел на макушки деревьев. На свист его подлетали воробьи, подходили поздние лыжники, еле бредущие последним снегом.
   Но дома Клюквин скис, вечером даже не вылетел из клетки посидеть на аквариуме -- напрасно разыгрывал я пятый этюд Джульяни.
   "Дела неважные,-- думал я.-- Придется, видно, отпустить Капитана".
   Но отпускать его было опасно. Слишком долго просидел Клюквин в клетке. Теперь он мог погибнуть в лесу, от которого отвык.
   "Ладно,-- решил я.-- Пусть сам выбирает". И вот я устроил в комнате ярмарку: развесил под потолком гирлянды еловых и ольховых шишек, кисти калины и рябины, связанные вениками, повсюду натыкал еловых веток.
   Капитан Клюквин следил за мною с интересом. Он весело цокал, удивляясь, видно, моей щедрости.
   Потом я вынес клетку на балкон, повесил ее на гвоздик и открыл дверцу. Теперь Капитан мог лететь в комнату, где раскачивались под потолком шишки, где светился аквариум. Капитан Клюквин вышел на порог клетки, вскарабкался на ее крышу, клюнул зачем-то железный прут и... полетел.
   С высокого седьмого этажа он полетел было вниз, к мельничному комбинату имени Цюрупы, потом резко повернул, набрал высоту. Мелькнули красные крылья -- и Капитан пропал, улетел за наш дом, за пожарную каланчу, к сокольническому лесу.
   Всю весну не снимал я клетку с гвоздя на балконе, а в комнате сохли под потолком связки калины и рябины, гирлянды шишек.
   Стояли теплые майские дни. Каждый вечер я сидел на балконе и наигрывал пятый этюд Джульяни, ожидая Капитана Клюквина.
   ---------------------------------------------------------------------------------------------
   Картофельная собака
   Дядька мой, Аким Ильич Колыбин, работал сторожем картофельного склада на станции Томилино под Москвой. По своей картофельной должности держал он много собак.
   Впрочем, они сами приставали к нему где-нибудь на рынке или у киоска "Соки-воды". От Акима Ильича по-хозяйски пахло махоркой, картофельной шелухой и хромовыми сапогами. А из кармана его пиджака торчал нередко хвост копченого леща.
   Порой на складе собиралось по пять-шесть псов, и каждый день Аким Ильич варил им чугун картошки. Летом вся эта свора бродила возле склада, пугая прохожих, а зимой псам больше нравилось лежать на теплой, преющей картошке.
   Временами на Акима Ильича нападало желание разбогатеть. Он брал тогда кого-нибудь из своих сторожей на шнурок и вел продавать на рынок. Но не было случая, чтоб он выручил хотя бы рубль. На склад он возвращался еще и с приплодом. Кроме своего лохматого товара, приводил и какого-нибудь Кубика, которому некуда было приткнуться.
   Весной и летом я жил неподалеку от Томилино на дачном садовом участке. Участок этот был маленький и пустой, и не было на нем ни сада, ни дачи -росли две елки, под которыми стоял сарай и самовар на пеньке.
   А вокруг, за глухими заборами, кипела настоящая дачная жизнь: цвели сады, дымились летние кухни, поскрипывали гамаки.
   Аким Ильич часто наезжал ко мне в гости и всегда привозил картошки, которая к весне обрастала белыми усами.
   -- Яблоки, а не картошка! -- расхваливал он свой подарок.-- Антоновка!
   Мы варили картошку, разводили самовар и подолгу сидели на бревнах, глядя, как между елками вырастает новое сизое и кудрявое дерево -самоварный дым.
   -- Надо тебе собаку завести,-- говорил Аким Ильич.-- Одному скучно жить, а собака, Юра, это друг человека. Хочешь, привезу тебе Тузика? Вот это собака! Зубы -- во! Башка -- во!
   -- Что за имя -- Тузик. Вялое какое-то. Надо было назвать покрепче.
   -- Тузик -- хорошее имя,-- спорил Аким Ильич.-- Все равно как Петр или Иван. А то назовут собаку Джана или Жеря. Что за Жеря -- не пойму.
   С Тузиком я встретился в июле.
   Стояли теплые ночи, и я приноровился спать на траве, в мешке. Не в спальном мешке, а в обычном, из-под картошки. Он был сшит из прочного ноздреватого холста для самой, наверно, лучшей картошки сорта "лорх". Почему-то на мешке написано было "Пичугин". Мешок я, конечно, выстирал, прежде чем в нем спать, но надпись отстирать не удалось.
   И вот я спал однажды под елками в мешке "Пичугин".
   Уже наступило утро, солнце поднялось над садами и дачами, а я не просыпался, и снился мне нелепый сон. Будто какой-то парикмахер намылыливает мои щеки, чтоб побрить. Дело свое парикмахер делал слишком упорно, поэтому я и открыл глаза.
   Страшного увидел я "парикмахера".
   Надо мной висела черная и лохматая собачья рожа с желтыми глазами и разинутой пастью, в которой видны были сахарные клыки. Высунув язык, пес этот облизывал мое лицо.
   Я закричал, вскочил было на ноги, но тут же упал, запутавшись в мешке, а на меня прыгал "парикмахер" и ласково бил в грудь чугунными лапами.
   -- Это тебе подарок! -- кричал откуда-то сбоку Аким Ильич.-- Тузик звать!
   Никогда я так не плевался, как в то утро, и никогда не умывался так яростно. И пока я умывался, подарок -- *Тузик наскакивал на меня и выбил в конце концов мыло из рук. Он так радовался встрече, как будто мы и прежде были знакомы.
   -- Посмотри-ка,-- сказал Аким Ильич и таинственно, как фокусник, достал из кармана сырую картофелину.
   Он подбросил картофелину, а Тузик ловко поймал ее на лету и слопал прямо в кожуре. Крахмальный картофельный сок струился по его кавалерийским усам.
   Тузик был велик и черен. Усат, броваст, бородат. В этих зарослях горели два желтых неугасимых глаза и зияла вечно разинутая, мокрая, клыкастая пасть.
   Наводить ужас на людей -- вот было главное его занятие.
   Наевшись картошки, Тузик ложился у калитки, подстерегая случайных прохожих. Издали заприметив прохожего, он таился в одуванчиках и в нужный момент выскакивал с чудовищным ревом. Когда же член дачного кооператива впадал в столбняк, Тузик радостно валился на землю и смеялся до слез, катаясь на спине.
   Чтоб предостеречь прохожих, я решил приколотить к забору надпись: "Осторожно -- злая собака". Но подумал, что это слабо сказано, и так написал:
   ОСТОРОЖНО!
   КАРТОФЕЛЬНАЯ СОБАКА!
   Эти странные, таинственные слова настраивали на испуганный лад. Картофельная собака -- вот ужас-то!
   В дачном поселке скоро прошел слух, что картофельная собака -- штука опасная.
   -- Дядь! -- кричали издали ребятишки, когда я прогуливался с Тузиком.-А почему она картофельная?
   В ответ я доставал из кармана картофелину и кидал Тузику. Он ловко, как жонглер, ловил ее на лету и мигом разгрызал. Крахмальный сок струился по его кавалерийским усам.
   Не прошло и недели, как начались у нас приключения.
   Как-то вечером мы прогуливались по дачному шоссе. На всякий случай я держал Тузика на поводке.
   Шоссе было пустынно, только одна фигурка двигалась навстречу. Это была старушка-бабушка в платочке, расписанцом огурцами, с хозяйственной сумкой в руке.
   Когда она поравнялась с нами, Тузик вдруг клацнул зубами и вцепился в хозяйственную сумку. Я испуганно дернул поводок -- Тузик отскочил, и мы пошли было дальше, как вдруг за спиной послышался тихий крик:
   -- Колбаса!
   Я глянул на Тузика. Из пасти его торчал огромный батон колбасы. Не колесо, а именно батон толстой вареной колбасы, похожий на дирижабль.
   Я выхватил колбасу, ударил ею Тузика по голове, а потом издали поклонился старушке и положил колбасный батон на шоссе, подстелив носовой платок.
   ...По натуре своей Тузик был гуляка и барахольщик. Дома он сидеть не любил и целыми днями бегал где придется. Набегавшись, он всегда приносил что-нибудь домой: детский ботинок, рукава от телогрейки, бабу тряпичную на чайник. Все это он складывал к моим ногам, желая меня порадовать. Честно сказать, я не хотел его огорчать и всегда говорил:
   -- Ну молодец! Ай запасливый хозяин!
   Но вот как-то раз Тузик принес домой курицу. Это была белая курица, абсолютно мертвая.
   В ужасе метался я по участку и не знал, что делать с курицей. Каждую секунду, замирая, глядел я на калитку: вот войдет разгневанный хозяин.
   Время шло, а хозяина курицы не было. Зато появилcя Аким Ильич. Сердечно улыбаясь, шел он от калитки с мешком картошки за плечами.
   Таким я помню его всю жизнь: улыбающимся, с мешком картошки за плечами.
   Аким Ильич скинул мешок и взял в руки курицу.
   -- Жирная,-- сказал он и тут же грянул курицей Тузика по ушам.
   Удар получился слабенький, но Тузик-обманщик заныл и застонал, пал на траву, заплакал поддельными собачьими слезами.
   -- Будешь или нет?!
   Тузик жалобно поднял вверх лапы и скорчил точно такую горестную рожу, какая бывает у клоуна в цирке, когда его нарочно хлопнут по носу. Но под мохнатыми бровями светился веселый и нахальный глаз, готовый каждую секунду подмигнуть.
   -- Понял или нет?! -- сердито говорил Аким Ильич, тыча курицу ему в нос.
   Тузик отворачивался от курицы, а потом отбежал два шага и закопал голову в опилки, горкой насыпанные под верстаком.
   -- Что делать-то с нею? -- спросил я.
   Аким Ильич подвесил курицу под крышу сарая и сказал:
   -- Подождем, пока придет хозяин.
   Тузик скоро понял, что гроза прошла. Фыркая опилками, он кинулся к Акиму Ильичу целоваться, а потом вихрем помчался по участку и несколько раз падал от восторга на землю и катался на спине.
   Аким Ильич приладил на верстак доску и стал обстругивать ее фуганком. Он работал легко и красиво -- фуганок скользил по доске, как длинный корабль с кривою трубой.
   Солнце пригревало крепко, и курица под крышей задыхалась. Аким Ильич глядел тревожно на солнце, клонящееся к обеду, и говорил многозначительно:
   -- Курица тухнет!
   Громила Тузик прилег под верстаком, лениво вывалив язык.
   Сочные стружки падали на него, повисали на ушах и на бороде.
   -- Курица тухнет!
   -- Так что ж делать?
   -- Надо курицу ощипать,-- сказал Аким Ильич и подмигнул мне.
   И Тузик дружелюбно подмигнул из-под верстака.
   -- Заводи-ка, брат, костер. Вот тебе и стружка на растопку.
   Пока я возился с костром, Аким Ильич ощипал курицу и скоро забурлил в котелке суп. Я помешивал его длинной ложкой и старался разбудить свою совесть, но она дремала в глубине души.
   -- Пошамаем, как люди,-- сказал Аким Ильич, присаживаясь к котелку.
   Чудно было сидеть у костра на нашем отгороженном участке. Вокруг цвели сады, поскрипывали гамаки, а у нас -- лесной костер, свободная трава.
   Отобедав, Аким Ильич подвесил над костром чайник и запел:
   Что стоишь, качаясь,
   Тонкая рябина...
   Тузик лежал у его ног и задумчиво слушал, шуршал ушами, будто боялси пропустить хоть слово. А когда Аким Ильич добрался до слов "но нельзя рябине к дубу перебраться", на глаза Тузика набежала слеза.
   -- Эй, товарищи! -- послышалось вдруг.
   У калитки стоял какой-то человек в соломенной шляпе.
   -- Эй, товарищи! -- кричал он.-- Кто тут хозяин?
   Разомлевший было Тузик спохватился и с проклятьями кинулся к забору.
   -- В чем дело, земляк? -- крикнул Аким Ильич.
   -- В том, что эта скотина,-- тут гражданин ткнул в Тузика пальцем,-утащила у меня курицу.
   -- Заходи, земляк,-- сказал Аким Ильич, цыкнув на Тузика,-- чего через забор попусту кричать.
   -- Нечего мне у вас делать,-- раздраженно сказал хозяин курицы, но в калитку вошел, опасливо поглядывая на Тузика.
   -- Сядем потолкуем,-- говорил Аким Ильич.-- Сколько же вы кур держите? Неверное, десять?
   -- "Десять"...-- презрительно хмыкнул владелец,-- двадцать две было, а теперь вот двадцать одна.
   -- Очко! -- восхищенно сказал Аким Ильич.-- Куриный завод! Может быть, и нам кур завести? А?.. Нет,-- продолжал Аким Ильич, подумав.-- Мы лучше сад насадим. Как думаешь, земляк, можно на таком участке сад насадить?
   -- Не знаю,-- недовольно ответил земляк, ни на секунду не отвлекаясь от курицы.
   -- Но почвы здесь глинистые. На таких почвах и картошка бывает мелкая, как горох.
   -- Я с этой картошкой совсем измучился,-- сказал хозяин курицы.-- Такая мелкая, что сам не кушаю. Курям варю. А сам все макароны, макароны...
   -- Картошки у него нету, а? -- сказал Аким Ильич и хитро посмотрел на меня.-- Так ведь у нас целый мешок. Бери.
   -- На кой мне ваша картошка! Курицу гоните. Или сумму денег.
   -- Картошка хорошая! -- лукаво кричал Аким Ильич.-- Яблоки, а не картошка. Антоновка! Да вот у нас есть отварная, попробуй-ка.
   Тут Аким Ильич вынул из котелка отваренную картофелину и мигом содрал с нее мундир, сказавши: "Пирожное".
   -- Нешто попробовать? -- засомневался владелец курицы.-- А то все макароны, макароны...
   Он принял картофелину из рук Акима Ильича, посолил ее хозяйственно и надкусил.
   -- Картошка вкусная,-- рассудительно сказал он.-- Как же вы ее выращиваете?
   -- Мы ее никак не выращиваем,-- засмеялся Аким Ильич,-- потому что мы работники картофельных складов. Она нам полагается как паек. Насыпай сколько надо.
   -- Пусть ведро насыплет, и хватит,-- вставил я.
   Аким Ильич укоризненно поглядел на меня.
   -- У человека несчастье: наша собака съела его курицу. Пусть сыплет сколько хочет, чтоб душа не болела.
   На другой же день я купил в керосиновой лавке толковую цепь и приковал картофельного пса к елке.
   Кончились его лебединые деньки.
   Тузик обиженно стонал, плакал поддельными слезами и так дергал цепь, что с елки падали шишки. Только лишь вечером я отмыкал цепь, выводил Тузика погулять.
   Подошел месяц август. Дачников стало больше. Солнечными вечерами дачники в соломенных шляпах вежливо гуляли по шоссе. Я тоже завел себе шляпу и прогуливался с Тузиком, напустив на свое лицо вечернюю дачную улыбку.
   Тузик-обманщик на прогулках прикидывался воспитанным и любезным псом, важно поглядывал по сторонам, горделиво топорщил брови, как генерал-майор.
   Встречались нам дачники с собаками -- с ирландскими сеттерами или борзыми, изогнутыми, как скрипичный ключ. Издали завидев нас, они переходили на другую сторону шоссе, не желая приближаться к опасной картофельной собаке.
   Тузику на шоссе было неинтересно, и я отводил его подальше в лес, отстегивал поводок.
   Тузик не помнил себя от счастья. Он припадал к земле и глядел на меня так, будто не мог налюбоваться, фыркал, кидался с поцелуями, как футболист, который забил гол. Некоторое время он стремительно носился вокруг и, совершив эти круги восторга, мчался куда-то изо всех сил, сшибая пеньки. Мигом скрывался он за кустами, а я бежал нарочно в другую сторону и прятался в папоротниках.
   Скоро Тузик начинал волноваться: почему не слышно моего голоса? Он призывно лаял и носился по лесу, разыскивая меня.
   Когда же он подбегал поближе, я вдруг с ревом выскакивал из засады и валил его на землю.
   Мы катались по траве и рычали, а Тузик так страшно клацал зубами и так вытаращивал глаза, что на меня нападал смех.
   Душа у владельца курицы, видимо, все-таки болела.
   Однажды утром у калитки нашей появился сержант милиции. Он долго читал плакат про картофельную собаку и наконец решился войти. Тузик сидел на цепи и, конечно, издали заприметил милиционера. Он прицелился в него глазом, хотел было грозно залаять, но почему-то раздумал. Странное дело: он не рычал и не грыз цепь, чтоб сорваться с нее и растерзать вошедшего.
   -- Собак распускаете! -- сказал между тем милиционер, строго приступая к делу.