Ивановича. В оценке едины - честен, деловит, всегда шел навстречу; когда
бывали трудности, ободрял: "Все будет в порядке"; всегда доброжелательно,
с шуточкой. К нему было легко обращаться по любому делу.
Ловкачом-доставалой он не был, но к нему хорошо относились люди, он
многого добивался, не прибегая ни к каким уловкам.
Случилось так, что Марии Николаевне пришлось участвовать в обыске на
квартире Маринеско. Привожу ее рассказ по записи:
"Об аресте Александра Ивановича я ничего не знала. Меня вызвал директор
и сказал; "Вы, Мария Николаевна, хорошо знаете хозяйство института. Вот с
этим товарищем (в кабинете сидел незнакомый мужчина в штатском костюме)
поедете в одно место и посмотрите, нет ли там чего-нибудь, принадлежащего
институту". Мне не сказали, куда я поеду, мужчина мне не представился и
всю дорогу молчал. Приехали на Петроградскую сторону, прошли двором,
поднялись по лестнице на 4-й или 5-й этаж, вошли в бедно обставленную
квартиру. Нас встретила пожилая женщина, о том, что она теща Александра
Ивановича, я узнала только в конце обыска, когда решилась спросить, куда
же меня все-таки занесло, и то мужчина на меня прикрикнул: "Не
разговаривать!" Обыск "был по форме, с ордером и двумя понятыми (дворник и
соседка), но им ничего не предъявляли, и они ничего не подписывали.
Мужчина (вероятно, сотрудник ОБХСС) спросил меня: "Что вы здесь видите
из вашего?" - "Ничего", - говорю. Показывает на детский столик из
некрашеных досок: "Ваш?" - "У нас в институте таких нет". Теща, волнуясь,
говорит: "Это Танюшин. Зять заказывал". - "Где?" - "Не знаю, на работе,
наверное". Стоят две железные кровати, старые, побитые. Такие железные
койки были у нас в институте до войны. Потом их снесли на чердак и после
войны списали как негодные. К одной из" коек прикручена проволокой
жестяная бирка с нашим инвентарным номером. Если б Александр Иванович
хотел эту койку присвоить, он бирку сорвал бы. Затем мне ведено было
пересмотреть всю посуду - посуды нашей не было. Под конец пошли смотреть
сарай, искали какой-то уголь, может быть, эти самые брикеты. Сарай был
пустой.
Уже на другой день в института без понятых меня заставили подписать
протокол. Я подписала про кровать, бирка была наша. Вчерашний мужчина
настоял, чтоб я подписала и про столик, хотя неизвестно было, заказывал ли
его Александр Иванович на работе, а если заказывал, то из какого
материала. Я не удержалась, сказала тому сотруднику: "Зачем вы этим
занимаетесь, все это гроша ломаного не стоит". Он ответил; "Мы с вами на
службе".
На суде я не была, болела в то время. Не знаю, был ли кто из наших".
Мария Гавриловна (хозяйка квартиры) добавляет: "Хороший был человек. И
работник хороший. Выпившим я его никогда не видела. О своих заслугах
никогда не говорил. Однажды я увидела его с орденом Ленина, попросила
рассказать, за что он его получил. Отшутился: "А нечего рассказывать. Была
война, тогда многие получали..." На суде я тоже не была. От сотрудников
все держалось в тайне, даже от коммунистов. Узнала, когда суд уже
состоялся. О конфликте Маринеско с директором узнала позже, после суда.
Рассказывали мне, что однажды между ними произошла стычка на людях и
Александр Иванович сказал директору: "Я тебе этого не прощу!" Ну а тот
понял - пора принять встречные меры".
Я уезжал с Охты, где живут эти славные женщины, с ощущением, что
прикоснулся еще к одному пласту людей, знавших и любивших Александра
Ивановича, веривших в его человеческую чистоту. Людей, которые обрадуются,
прочитав о нем доброе слово.
Но это семьдесят девятый. А в сорок девятом Александр Иванович
Маринеско после неудачной попытки обжаловать приговор едет на Колыму в
одном вагоне с заядлыми врагами родины.
В моем много раз печатавшемся очерке "Как я стал маринистом" об этом
периоде в жизни Александра Ивановича я рассказал по необходимости бегло.
Не рассказал, а конспективно пересказал. Сегодня я хочу предоставить слово
самому Маринеско по сохранившейся у меня записи. Сделать это я считаю
своей обязанностью не потому, что мне хочется сыпать соль на старые раны
(кстати сказать, эту формулу придумали не раненые), а потому, что для
Маринеско этот период был началом нового духовного подъема. В самые
трудные для него годы вновь сказался героический склад его характера,
вновь проявились присущие ему качества: стойкость в самых чрезвычайных,
грозящих гибелью обстоятельствах и умение вести за собой людей.
Записано наспех авторучкой в клеенчатой тетради, но интонацию
Александра Ивановича я все же улавливаю:
"Повезли нас на Дальний Восток. Ехали долго. Староста вагона - бывший
полицай-каратель родом из Петергофа, здоровый мужик, зверь, похвалявшийся
своими подвигами, настоящий эсэсовец. Вокруг него собрались матерые
бандюги. Раздача пищи в их руках. Кормили один раз в день, бандюгам две
миски погуще, остальным полмиски пожиже. Чую - не доедем Стал
присматриваться к людям - не все же гады. Вижу: в основном болото, но
всегда на стороне сильного. Потихоньку подобрал группу хороших ребят, все
бывшие матросы. Один особенно хорош - двадцатитрехлетний силач, водолаз,
получил срок за кражу банки консервов: очень хотел есть и не утерпел, взял
при погрузке продуктов на судно. Сговорились бунтовать. При очередной
раздаче водолаз надел на голову старосте миску с горячей баландой.
Началась драка. Сознаюсь вам: я бил ногами по ребрам и был счастлив.
Явилась охрана. Угрожая оружием, прекратили побоище. Мы потребовали
начальника состава. Явился начальник, смекнул, что бунт не против охраны,
никто бежать не собирается, и рассудил толково: назначил старостой нашего
водолаза. Картина враз переменилась. Бандюги притихли, болото
переметнулось на нашу сторону. Раздачу пищи мы взяли под контроль, всех
оделяли поровну, прижимали только бандюг, и они молчали.
В порту Ванино уголовных с большими сроками стали грузить на Колыму,
нас оставили. В тюрьме многоэтажные нары, верхние полки на пятиметровой
высоте. Теснота, грязь, картежная игра, воровство. "Законники" жестоко
правят, но с ними еще легче. "Суки" хуже - никаких принципов. Хозяин
камеры "пахан" - старый вор, тюрьма для него дом и вотчина. Брал дань, но
к нам, морякам, благоволил. Однажды я пожаловался ему: украли книгу,
подарок жены. "Пахан" говорит: даю мое железное слово, через десять минут
твоя книга будет у тебя. Но молодой карманник, тот, кто украл, приказа
вернуть книгу уже не мог выполнить. Он ее разрезал, чтоб сделать из нее
игральные карты. "Пахан" не смог сдержать слова и взбесился. По его
приказу четверо урок взяли мальчишку за руки и за ноги, раскачали и
несколько раз ударили оземь. Страже потом сказали: упал с нар. На меня
этот случай произвел ужасное впечатление, до сих пор чувствую свою
косвенную вину в смерти мальчика".
Случай этот не только потряс Маринеско, но и заставил его задуматься.
Ведь у него тоже было "железное слово". У "пахана" культ слова обернулся
бессмысленной жестокостью, у него самого - служил оправданием упрямства.
Бывало, упрямился зря, только чтоб не уступить. Ужасна перспектива
скатиться в покорное воле "пахана" жестокое и трусливое "болото". Но не
лучше и другая - самому стать таким "паханом", воли и умения властвовать
над людьми у него бы хватило. И он решил, насколько хватит сил, оставаться
самим собой и удерживать от падения тех, кто слабее.
Предположить, что несправедливый приговор и пребывание в
исправительно-трудовом лагере благотворно подействовали на Маринеско, -
значит сказать нелепость. Исправлять трудом можно бездельников. Маринеско
был труженик. Но, оказавшись в обстоятельствах, для многих непосильных, он
стягивается, как стальная пружина. Перед ним есть цель - выстоять,
сохраниться как личность, не потерять свое человеческое достоинство.
Расслабиться - значит погибнуть если не физически, то нравственно. Поэтому
никаких поблажек себе. И происходит чудо. Ни одного эпилептического
припадка.
"Когда нас стали переводить на лагерное положение, мы, моряки,
попросились, чтоб нас всех вместе послали на погрузочные работы в порту.
Работа эта тяжелая. Вскоре я стал бригадиром над двадцатью пятью
человеками, и наша бригада сразу стала выполнять более ста пятидесяти
процентов плана, это давало зачет срока один к трем. Меня ценило
начальство за то, что я, как бывший торговый моряк, умел распределять
грузы по трюмам. В бригаде тоже меня уважали, звали "капитаном". Так я
проработал несколько месяцев, а затем меня "выпросил" у начальства
директор местного рыбозавода. Малограмотный мужик родом из Николаева,
отбывший срок и осевший в Ванине. Ему нужен был дельный заместитель. С ним
было работать легко, и скажу не хвастаясь: я ему так поставил дело, что,
когда подошел срок, он очень переживал мой отъезд, соблазнял райской
жизнью и большими деньгами, предлагал вызвать в Ванино мою семью, но я не
согласился. На рыбозаводе я был почти на вольном положении и при деньгах,
но держал себя в струне и капли в рот не брал, хотя временами было
тоскливо. Очень скучал по семье".
Письма жене он писал бодрые, нежные и даже с юморком. Вот одно из
последних:
"Живу и работаю по-старому, но нынче уже считаю не сутками, а часами.
Часов осталось как максимум 1800, но если выбросить часы сна, то
получается 1200 или: в баню сходить 8 раз, хлеба скушать 67,5 килограмма".
Дальше следует серьезный разговор о прочитанных книгах и просмотренных
фильмах. Жалуется он только на то, что подолгу не получает писем.
Это письмо сохранилось у Татьяны Александровны Маринеско как память о
покойных родителях. Сейчас оно у меня, но я его непременно верну, когда
придет время возвращать близким Александра Ивановича доверенные мне
реликвии.
Мы сидим с Александром Ивановичем в тесном номеришке гостиницы. Он на
табурете, я на своей койке. На столе недопитая бутылка. Сквозь
зарешеченное окно угадывается поздний ноябрьский рассвет. Самое трудное
уже рассказано. Вспоминать, рассказывать тоже бывает мучительно. Но иногда
необходимо.
О своем возвращении в Ленинград Александр Иванович рассказывал
спокойно, с добродушной усмешкой:
"До Москвы меня везли зачем-то под конвоем. В Москве выпустили, выдали
паспорт. Я приоделся (деньги были, на рыбозаводе директор платил мне
восемьсот чистыми) и махнул в Ленинград. Первым делом извлек из тайника
свой партбилет, он оказался целехонек, явился в райком и предъявил.
Восстановили меня сразу, без потери стажа. Следующий рейс - в институт. К.
я уже не застал, и хорошо, что не застал, встреча могла кончиться плохо
для нас обоих. Мне предлагали руководящую работу, но я попросился на
завод".
Когда впервые после войны я встретился с Александром Ивановичем, он уже
несколько лет работал на заводе "Мезон" и был уважаемым членом коллектива.
О его достижениях писала заводская многотиражка, его портрет - на доске
Почета, в числе передовиков производства. Завод свой Александр Иванович
любил, жил его интересами и при встрече всегда что-нибудь рассказывал о
заводских делах. Он умел и радоваться успехам, и негодовать по поводу
любых беспорядков, и, главное, задумываться, как сделать лучше, как
освободиться от наших традиционных болезней - штурмовщины, перебоев в
снабжении деталями и некоторых других. На завод я пришел уже после смерти
Маринеско и расскажу о встречах с людьми, хорошо его знавшими. Но сперва
немного о наших встречах в 1960-1963 годах.
На первом сборе ветеранов-подводников в Кронштадте нас обоих не было.
Меня - потому, что тогда еще не начали приглашать иногородних, Маринеско -
не знаю почему. Но имя его прозвучало на этом сборе очень громко. Были
опубликованы уточненные по последним данным сведения об успехах балтийских
подводников. По всем этим данным выходило, что первое место, вне всякого
спора, принадлежит Александру Маринеско, и я уже рассказывал об овации,
какой встретили появление Маринеско на состоявшемся через год втором сборе
все его участники, ветераны и молодежь. А на третий сбор в 1963 году,
организованный Е.Г.Юнаковым с присущим ему размахом, ветераны были
приглашены с семьями, и Маринеско чествовали особо: на пирсе учебного
отряда ему был преподнесен живой поросенок - так встречали вернувшихся из
похода победителей во время войны.
После нашей кронштадтской встречи в 1961 году я часто бывал в
Ленинграде, и мы виделись. Александр Иванович продолжал работать на
заводе. Всякий раз он интересовался, как идет моя работа, и меня всегда
поражала его природная артистичность. Специальному консультанту мало
обладать профессиональными знаниями, надо еще понимать, чем отличается
художественная проза от служебной инструкции. Маринеско это понимал. И
очень не хотел, чтобы я воспринял его интерес к моей работе как намек:
дескать, опишите мою жизнь. Такая мысль появилась у него позже, когда он
был уже тяжело болен. До этого он несколько раз пытался продолжить давно
начатые им автобиографические записки, однако дальше одесского периода их
не довел - отчасти по недостатку времени, но больше по недостатку опыта.
Как-то пожаловался: "Получается сухо, вроде как бортовой журнал". Показать
мне свои записи отказался, и я познакомился с ними много позже.
Рассказывать он умел действительно много ярче и увлекательнее.
О заводе "Мезон", где он пустил глубокие корни. Александр Иванович
рассказывал охотно. Там проходила его жизнь, не всегда безоблачно, бывали
и небольшие бури.
"Я себе много позволяю, - сказал он мне однажды. - Пишу в заводской
газете критические статьи, спорю с начальством. Ничего, сходит. Я им без
всяких лимитов несколько домов выстроил. А с рабочими я умею ладить"
Александр Иванович работал тогда в отделе промышленного снабжения. А до
того был диспетчером - работа ответственная и нравившаяся ему. О том, что
такое заводской диспетчер, рассказал мне инженер завода Н.И.Рамазанов, он
и привел меня на завод в семьдесят восьмом году.
"На "Мезон" Александра Ивановича устроил мой покойный отец Ибрагим
Рамазанов, инженер-механик, в войну дивмех, вы его, конечно, знали. Они с
отцом дружили, и я встречался с Маринеско не только на заводе. Невероятно,
но факт: о том, что совершил Александр Иванович, я узнал только из газет,
сам он о своих подвигах никогда не говорил. На заводе знали, что Маринеско
- моряк, чувствовалась морская косточка. Внешняя опрятность, четкость,
вежливость, умение держать слово. Производство у нас грязноватое, чисто
только в сборочных цехах, а в других есть и масляные брызги, и копоть.
Александр Иванович всегда являлся на работу в белой рубашке с галстуком, в
отглаженном костюмчике, а бывать ему приходилось всюду, и в штамповочном,
и на складах. Работа диспетчера очень сложна, нужно, чтобы во все цехи
заготовки попадали своевременно, нужно знать, что заказано на смежных
предприятиях, и обеспечивать сборку деталями. Александру Ивановичу очень
помогало отличное знание устройства корабля. На корабле, особенно на
подводном, тоже все основано на взаимодействии частей, там слаженность -
вопрос жизни и смерти. У нас на заводе старший диспетчер - это высокое
положение. Вроде как вахтенный командир на корабле. Надо быть все время в
напряжении, постоянно держать в памяти много разных дел Александр Иванович
был очень аккуратен, корректен, всегда готов прийти на помощь. У него была
своя система и особая тетрадка, куда он заносил свои наблюдения, в
затруднительных случаях я к ней прибегал, он охотно ее давал, она так и
осталась у меня. Жалею, что не сохранил, вам было бы понятнее, почему у
него всегда был порядок. Он был волевой человек и честности непреклонной,
хитрить не умел совсем. А ведь на производстве есть свои хитрости. Есть
работа выгодная и невыгодная. Это в руках мастеров. Есть такие рабочие,
что, получив выгодную работу, припрятывают ее до удобного времени. А в это
время завод выполняет срочный заказ, из-за них происходит задержка.
Александра Ивановича это возмущало до глубины души, он говорил мне:
"Нариман, на флоте мы таких людей не терпели". Когда кто-нибудь из
начальников цехов пускался в пустые отговорки, он шел проверять и, если
находил обман, во всеуслышание стыдил по заводскому селектору. В отделе
снабжения он тоже отлично работал. Почему он перестал быть диспетчером -
не знаю".
Я - знаю. Временами на Александра Ивановича нападала тоска, и он по
старой, надолго брошенной привычке "делал выход". Термин этот почерпнут из
"Очарованного странника", прелестной лесковской повести, ее Александр
Иванович очень любил. Внешнего сходства между ним и героем повести Иваном
Северьяновичем не было ни малейшего, но в каком-то духовном сродстве они
несомненно состояли. То же бесстрашие, та же беззлобность, и широта
характера, и доброта, и граничащая с наивностью правдивость. И то же
упрямство.
В положении диспетчера есть еще одна черта, сближающая его с положением
вахтенного командира. Он должен быть всегда на посту. Был случай, когда
"выход" пришелся на время дежурства. Диспетчер не вышел на работу.
Пришлось срочно вызывать из дома сменщика.
Конечно, это была болезнь. Отступившая во время самых тяжких испытаний
и вновь подкравшаяся, когда напряжение спало.
Признаюсь, на завод я шел с душевным волнением, к которому примешивался
страх. Чего я боялся? Боялся узнать нечто такое, что могло разрушить мои
сложившиеся представления. Ведь я встречался с Александром Ивановичем в те
годы, когда он уже работал на "Мезоне", привык верить всему, что он
рассказывал о своей работе, и для меня было бы немалым разочарованием,
если б открылись какие-то неизвестные мне и в таком случае наверняка
печальные обстоятельства.
"Мезон" расположен в старой части Выборгской стороны. Старой, потому
что выстроенные за последние годы новые микрорайоны, так называемая
"Гражданка", имеют с этой частью мало общего. Они светлее, просторнее, но
в чем-то и безличнее. "Мезон" плоть от плоти старой Выборгской стороны,
многократно описанной и воспетой. Правда, он не дымит, как старые заводы,
и с улицы мало заметен. Еще в первые послевоенные годы здесь была ткацкая
фабрика, и Александр Иванович с восхищением рассказывал про талантливого
самородка инженера Агеева, за несколько лет превратившего устаревшую
фабрику в современный завод, способный выпускать продукцию высокой
точности.
В отделе кадров завода меня встретили поначалу сдержанно. Завод
избалован вниманием пишущей братии, и рабочие бывают недовольны, когда их
отвлекают от дела. Так мне объяснили. Но когда я сказал, что меня
интересуют люди, хорошо знавшие Александра Ивановича Маринеско, отношение
круто переменилось. Я был водворен в кабинет отсутствовавшего начальника
отдела, и в течение целого дня ко мне чередой шли люди, чтобы поговорить
об Александре Ивановиче. Рассказать и расспросить.
В извлеченном из архива личном деле А.И.Маринеско я прочитал его
собственноручную объяснительную записку. В ней Александр Иванович с
присущей ему откровенностью писал о причинах прогула. После этого случая
Александр Иванович стал на амбулаторное лечение в диспансере и, будучи
переведен на работу в отдел снабжения, вновь показал себя с самой лучшей
стороны. Он действительно выстроил для завода пионер лагерь и несколько
жилых домов. Характеристику для военкомата завод дает отличную. Портрет
Маринеско, снятый было с доски Почета, возвращается на прежнее место.
Вплоть до своей кончины Маринеско в числе лучших людей завода.
Так говорили мне бумаги. Но бумаги интересовали меня во вторую очередь.
А вот что скажут люди?
Я их не выбирал, этих людей. Не выбирал их и отдел кадров. Пришли те,
кто знал, кто хотел прийти, кто мог урвать полчаса из своего рабочего
времени. Среди пришедших были диспетчеры, и цеховые мастера, и станочники.
Пришли Прасковья Макаровна Огаренко, Иван Тимофеевич Королев, Полина
Ивановна Лысенко, Константин Александрович Красульников, Агнеса Михайловна
Котлярова и тот самый Петр Семенович Калинин, кто в бытность свою
секретарем цеховой парторганизации подписал опубликованное "Литгазетой" в
1961 году письмо коммунистов завода. Через восемнадцать лет в беседе со
мной он вновь подтвердил все сказанное в письме. Все эти получасовые
беседы с новыми для меня людьми так мало походили на интервью, что я тут
же убрал свой "микрорекордер". Всех моих собеседников сближало со мной
одно и то же - мы знали и помнили Маринеско. Рассказывали о нем охотно, не
дожидаясь моих вопросов, вопросы чаще задавали мне. Об Александре
Ивановиче все говорили с любовью, у каждого из моих собеседников было что
вспомнить, иногда совершеннейшую мелочь, но и в этой мелочи можно было
узнать Маринеско. Я записал телефоны ушедших на пенсию ветеранов завода.
Некоторым я потом позвонил. Бывший начальник отдела Б.С.Гвильман позвонил
мне сам и прислал свою статью об Александре Ивановиче, напечатанную в
заводской газете.
Обеденный перерыв на заводе я использовал по прямому назначению -
пообедал в заводской столовой, и за столом тоже шел разговор о Маринеско,
а затем в сопровождении своих новых знакомых прошел по цехам, где
приходилось бывать Александру Ивановичу, и там тоже со мной заговаривали.
О Маринеско на заводе теперь знают все и говорят о нем с гордостью.
Я.С.Коваленко рассказывал мне, что в семьдесят третьем или семьдесят
четвертом году он выступал в цехах, рассказывал о Маринеско, затем его
повели в столовую, но пообедать ему не пришлось, там оказались рабочие,
его не слышавшие, и Якову Спиридоновичу пришлось повторить весь свой
рассказ сначала. А после конца смены на трех машинах с венками и лентами
рабочие и служащие завода поехали на могилу Маринеско.
Я ушел с завода, напутствуемый добрыми пожеланиями, унося в портфеле
ценные подарки - блокнот с дарственной надписью от завода "Мезон",
карандаши, резинки для стирания! Смысл этих подарков был мне ясен: только
пиши! И я не шучу, называя их ценными, я их ценю и берегу. И до сих пор
пользуюсь ими.
Такое отношение заводского коллектива к памяти Маринеско легко
объяснить законной гордостью подвигами своего товарища. Побывав на заводе,
я убедился: нет, не только. Его высоко ценили и тогда, когда об этих
подвигах еще никто не знал. Его любили и берегли. В последние годы, когда
в его жизнь вошла Валентина Александровна Филимонова, ни о каких "выходах"
слышно не было, появилась надежда, что болезнь опять отступила. Быт его -
всегда очень скромный - стал более упорядоченным. Впрочем, не сразу. Уйдя
из дома, он остался без жилья. Валентина Александровна тоже жила
стесненно. Наконец в 1961 году Александр Иванович получил в Автове
небольшую комнату.
"Обстановки никакой, - вспоминала Валентина Александровна. - Ни стола,
ни стульев, первое время спали на фанере. Затем раздобыли тахту и были
счастливы".
Перебираю фотографии, снятые летом 1963 года на третьем сборе
ветеранов-подводников в Кронштадте, для Маринеско - последнем. Улыбающиеся
Александр Иванович и Валентина Александровна в кругу друзей.



    10. ПОСЛЕДНИЙ ГОД



Счастье было недолгим.
"Незадолго до этого сбора Саша сказал: что-то побаливает горло. Пошел в
поликлинику, там посмотрели и ничего не нашли. А он стал чувствовать себя
все хуже и хуже".
Наступил год шестьдесят третий, последний в жизни Александра Маринеско.
Родился он в тринадцатом.
В конце шестьдесят второго я дважды приезжал в Ленинград, и мы
виделись. Работа над романом шла к концу, меня радовала возможность
обсудить с Александром Ивановичем кое-какие частности, и, верный своему
обещанию, он еще раз придирчивым командирским оком заглянул во все отсеки
моей вымышленной "малютки". "В литературе я не судья, - сказал он мне в
заключение. - Но за одно ручаюсь: грубых ошибок у вас не будет". Под
грубыми ошибками он разумел те столько технические ляпсусы, сколько фальшь
в изображении служебных отношений на корабле. В отличие от довольно
распространенного типа консультантов, требующих, чтобы в литературном
произведении все изображалось, как должно быть, он в своих замечаниях
исходил из того, как фактически бывало или могло быть в реальной
обстановке войны и блокады.
Когда живешь в другом городе и подолгу не видишься, трудно поручиться
за надежность своих представлений. Оба раза я уезжал из Ленинграда с
убеждением, что с Александром Ивановичем все обстоит более или менее
благополучно. Он был бодр, приветлив, Валентина Александровна заботлива и
гостеприимна. На заводе его дела шли успешно, и он охотно про них
рассказывал. Мгла над его именем к тому времени уже начала рассеиваться,
его имя стало появляться в печати, а в среде подводников авторитет его
стоял высоко и незыблемо.
Вероятно, уже тогда он был опасно болен. Наш общий друг М.Ф.Вайнштейн
недавно напомнил мне: в декабре 1962 года мы с ним навестили Маринеско, он
жил тогда на Васильевском острове у Валентины Александровны. За ужином
Александр Иванович выпил рюмку коньяка и тяжело закашлялся. Отдышавшись,
показал на горло. На шее были пятна, явные следы облучения.
По невежеству или по легкомыслию я тогда не обратил на это большого
внимания и легко уговорил себя, будто серьезных оснований для тревоги нет.
По-настоящему встревожился я только в феврале, получив от Маринеско