Потом он вынимал из бочки наконечник боевого копья, подносил ближе к огню, некоторое время смотрел, как падали капли с мокрого острия, и, одобрительно кивнув головой, бросал только что рожденную вещь за дверь.
   - Получай, браток!
   Савва подбирал наконечник и уносил к толстым вербам. Там он со стариком ладил деревянные рукоятки.
   И снова кузнецы поднимали молоты. Снова огненной дугой пролетало во тьме кузницы раскаленное железо от горна к наковальне.
   - Ах-га! Ах-га!
   - Тут, тут, тут...
   Сквозь открытую дверь Стахор видел темное небо в густых, мерцающих звездах... Казалось, сейчас не было ничего, только звезды вверху и полуголые богатыри в багряном свете горна, бьющие огромными молотами по раскаленному железу.
   - Ах-га! Мы тут!
   От наковальни взлетали золотисто-огненные светлячки. Если прищурить глаза, то на мгновение станет так, будто с далекого неба в кузницу падают звезды, а добрые ковали хватают их длинными клещами. Кладут на наковальню и куют из них пики и рогатины. Эти пики, оружие бедных людей, у которых хотят отнять плуг, сделанный Ёнасом, что сам пашет поле...
   ...Но никто не может победить бедных людей, взявших оружие, потому что это небесные звезды и кто однажды достал их, тот всегда будет самым сильным на свете.
   ...а плуг, движимый неведомой силой, уходит все дальше и дальше, через леса и болота, оставляя за собой широкую борозду черной земли. Стахор радуется этому, он счастлив, что все так хорошо получилось, и радуется, глядя на него, красивая Неринга.
   А кузнец Ёнас смеется и показывает пальцем на черную борозду.
   - Тут, тут, тут...
   - Тут и уснул, - говорит Ёнас, нагибаясь к Стахору, присевшему возле горна, - вот так кальвис - галюнас...
   - Сморили хлопца, - по-отцовски заботливо говорит чернобородый Михалка, - отнеси его, Василек, на сеновал, да и нам пора отдохнуть.
   Когда Стахор открыл глаза, он долго лежал, прислушиваясь к тишине, не понимая, где он находится.
   Исчезла кузница, не слышно дружного перезвона молотков. Только в щель высокой соломенной крыши глядела с далекого неба одинокая звездочка. Духмяный запах луговых трав теплыми волнами окружал его и сладко щекотал ноздри.
   В темном углу, словно нехотя, протрещал кузнечик.
   - Цвир-цвир... цвир-цр-р...
   И смолк.
   Стахор не помнил, как очутился здесь. Где отец, где кузнецы? Он приподнялся и, скользнув вниз по шуршащему сену, заглянул в щель прикрытых широких ворот сарая.
   Привыкший к постоянной настороженности, Стахор не сразу вышел во двор.
   Только различив знакомые толстые вербы и за ними кузницу, он тихонько приоткрыл скрипнувшие ворота.
   Где-то, видно, за хутором, пролаяла собака, гулко звякнула железными путами лошадь. Ее темный силуэт расплывался в тумане, поднимавшемся с низкого лужка возле ручья.
   Стахор зябко пожал плечами и только хотел направиться к кузнице поискать отца, как услышал его негромкий смех.
   Мальчик быстро шагнул за угол и остановился.
   В бледном свете луны, пробивавшемся сквозь легкую пелену тумана, у межи, он увидел сидящего на траве отца и возле него женщину.
   Стахор не различил ее лица и не мог понять, кто это. Он только видел белую сорочку с широкими рукавами, темный лиф и распущенную длинную косу. Отец перебирал волосы рукой и тихо смеялся.
   Стахор решил окликнуть его, но широкие белые рукава женщины всплыли вверх к приподнявшемуся Савве и кольцом сомкнулись вокруг...
   Мальчик прошептал:
   - Тата...
   Но Савва не мог услышать его. Савва был счастлив...
   Стахор попятился, отошел за угол, юркнул в ворота сарая, взобрался на сено и зарылся в него, притворившись спящим.
   Год одиннадцатый
   КАК СТАХОР ВИНО ПИТЬ НАУЧИЛСЯ
   Убогому подать - от бога благодать!
   Еще только первый раз ударили в церковные колокола, и городские жители еще не выходили из домов, а на площади уже появились нищие. Они входили небольшими группами, поодиночке и по двое с поводырями-подростками. Усаживались в два ряда вдоль деревянного настила, ведущего к небольшой замковой церкви, соблюдая свой, видно давно установленный, строгий порядок. Не слышно было ни споров, ни ругани, ни даже громкого разговора. Молча и неторопливо жабраки ставили рядом с собой глиняные чашки или клали вниз дном войлочную шапку-магерку, развязывали закутанные в старые хустки лиры и цимбалы, тихо трогали струны и, перекрестясь, готовились принимать подаяние...
   Остановимся хоть на малое время, чтобы еще раз сказать доброе слово о тех, кто пленял своими песнями-сказами в юные годы великого Скорину, быть может, от них взявшего близкую посполитым простоту и ясность словотворения, кто в забытые дни восстаний на Белой Руси, в часы побед и поражений "мужицкого князя" Михайлы Глинского шел, не сгибаясь, вместе с обреченными ратниками крестьянского войска, кто с малых лет научал Стахора Митковича отличать зло от добра и хранить справедливость. О жабраках, лирниках, о старцах слепых...
   Только в древних записях сохранилась память о том, что за люди бродили по нашей земле с заплечной сумой, посохом и бесхитростным инструментом, сделанным своими руками. Это не были презренные попрошайки, ленивые бродяги, выставляющие напоказ свое уродство и лицемерно оплакивающие сиротскую долю. Это были честные труженики, обессиленные годами житейских невзгод, ставшие носителями мирских и духовных преданий, утешители и наставники бедных людей. Недаром крестьяне и небогатое городское мещанство почитали старцев, зазывали к себе "на беседу" и слушали их охотней, чем поповскую проповедь.
   Переходя из одного повета в другой, старцы видели и знали то, что было скрыто от посполитых, сидящих на своих хуторах или в панских маентках.
   Простые люди доверяли им свое горе, а старцы шли дальше, передавая услышанное другим. И не их вина, что, по-своему осмыслив чужую беду, они украшали песни о ней примерами, часто рожденными выдумкой.
   Пели с верой в то, о чем пели.
   - Сказка - складка, а песня - быль, - говорили они, - вранью да небылице короткий век, а эта правда от старинных людей до нас дошла!
   Была в этих песнях живая правда, сверкавшая отточенной остротой сравнений и беспощадным приговором злу.
   Жадно слушали их пришедшие на ярмарку люди. В пестрый хор голосов разносчиков, купцов и зазывал, приглашающих покупателей, вливались высокие и трогательные, жалобные и гневные голоса слепцов, нищих старцев. Под мелодичный перебор цимбал плыли над притихшей толпой песни о Лазаре. Об Алексее - божьем человеке...
   А в стороне от тиунов и соглядатаев, в тесном кружке слушателей, пелись новые песни.
   О лыцарях из Запорожья... О злых татарах и судьбе полонян, о мучениках за веру Христову и о лесном мужике, неуловимом Матюше... О воле.
   Смущали народ...
   Нередко к помощи нищих-певцов прибегали атаманы восставших крестьян, и помощь эта всегда была честна и бескорыстна.
   Помогли жабраки и Савве Митковичу.
   Сегодня с утра звучали жабрацкие песни в стенах старого города Лиды, у подножья замка, пережившего величие и падение жестоких властителей, возле заброшенного татарского дворца, долго удивлявшего русских людей своим необычным видом и причиной возникновения на этой земле.
   "...Прииде ратию преже на царя Тохтамыша, и бысть им бой, и прогна царя Тохтамыша. Оттоля возгордися окаянный, нача мыслити во сердце своем и на Руську землю, попленити ю... - тако записано у былого автора. Мы дополним: того же лета Тимур-кутлай прогнал Тохтамыша и сел на царство в Сарае, а Тохтамыш сослася с Витовтом, прибежал к нему со двумя сыны и многими царицы. Жестокий властитель Тохтамыш-хан было неволю на князство московское своей ордой наслал, да потерял орду и столицу, а великий князь Литовский его приютил.
   Двор ему в граде Лиде поставил вельми узорный, палаты невиданные. А русские матери имя хана того с проклятием поминают, бо нема уже князя Витовта и Тохтамыша нема, а коварные потомки, запамятав обо всем, по сей день нивы наши конями топчут. Украинные села огню предают. Пошто не сожгли люди двор Тохтамышев и золу не развеяли? Пошто обходят его стороной, крестясь набожно? Никто не входит в палаты его, никто не проживает... Пришли туда Савва с сыном своим. Справа была у них значная. Удивися малый Стахор.
   О том и расскажем..."
   На старой седлицкой дороге, возле города Лиды, Савва со Стахором были уже после полудня. С высокой замковой горы спускались крестьянские телеги, шли пешие, разъезжались конные. Савва вглядывался в попадавшихся навстречу людей, искал знакомого. Низкое августовское солнце золотило величественные башни замка и могучие, более чем пятисаженные стены, четырехугольником окружавшие двор и палаты. Воздвигнутый еще Гедимином, замок возвышался над разбросанным внизу городом, укрывшись от посадских слободок за высокой стеной и глубоким рвом с остатками гнилой воды.
   Переброшенный через ров старый, поддерживаемый ржавыми цепями мост давно не поднимался и не охранялся. Когда-то служивший надежной опорой борьбы с иноземцами, теперь покинутый, замок стоял открытый, частью разрушенный, посещаемый лишь в дни ярмарок и храмовых праздников.
   Печать запустенья и уныния лежала на всем, что предстало перед глазами Саввы и Стахора, когда они вошли на просторный двор замка. Это чувство усиливал ленивый перезвон двух колоколов небольшой деревянной церкви, прижавшейся к углу огромной стены.
   Православные отмечали "день усекновения главы Йоанна Предтечи"* и только что отслужили панихиду "о воинах, убиенных за веру". Это был местный храмовой праздник. Обычно в такие дни устраивались шумные "фесты", но, по приказу нового старосты, теперь "фесты" разрешались только в дни католических святых, а православным жителям Лиды дозволили лишь небольшую полдневную ярмарку.
   ______________
   * 29 августа по старому провославному календарю.
   Площадь пустела раньше времени. Разъехались окрестные крестьяне, разошлись городские торговцы и нищие. Продавцы браги, сладостей и лепешек укладывали непроданный товар возле покосившегося двухэтажного деревянного дворца, построенного шестигранником.
   - Смотри, какие хоромы дивные, - указал Савва Стахору на дворец, поди, на русской земле мы таких не видели.
   Дворец действительно был необычен.
   Он грубо сочетал в себе венцы старославянских строений с узорами азиатских надстроек, шатровой крышей и узкой, лабиринтом окружающей стены, запутанной галереи.
   - И на нашей земле другого такого не сыщешь, - сказал проходивший мимо Саввы пожилой разносчик.
   - Отчего такое? Чей это дом?
   - То не дом, а двор Тохтамышев, - пояснил разносчик, задерживаясь.
   - Так вот он каков! - невольно воскликнул Савва!
   Разносчик внимательно оглядел пришельца и продолжил:
   - Слыхал, небось, про такого царя татарского, Тохтамыш-хана? Еще при князе Витовте спасался он на Литве, тогда и двор сей ему пофундовали. Теперь давно пуст. Скоро обвалится, да нам он без пользы. Разве опять какого татарского хана в гости дождемся... - невесело улыбнулся разносчик.
   - А других гостей не ждут в сем дворе? - глядя в упор, негромко спросил Савва.
   Разносчик ответил ему таким же взглядом, потом, отвернувшись в сторону, словно нехотя, объяснил:
   - Мы гостям добрым рады... да место это... одним словом, нехрещеное. Говорят, там всяко бывает. Не знаю, верить ли, нет ли... Твой, что ли, сынок? Звать-то как? - неожиданно закончил он, ласково погладив Стахора по голове.
   - Мой, - ответил Савва, - а зовется Стах - всем панам на страх!
   - Доброе имя, - чему-то обрадовался разносчик, - что ж, покажи Стаху ханский двор, коли не боишься, - и, взвалив на плечи перевязанный полотенцем лоток, удалился.
   Савва оглянулся. Кругом не было никого, только сторож закрывал большим висячим замком церковные двери. Взяв Стахора за руку, Савва вошел в полуоткрытые решетчатые ворота Тохтамышева дворца.
   Узкий темный коридор уводил от ворот влево, огибая середину главного здания. С обеих сторон поднимались высокие бревенчатые стены, кое-где прорезанные низкими арками со следами погнившей, обвалившейся узорной резьбы. На стенах, на небольшом расстоянии друг от друга, висели тяжелые кольца железных оков-ошейников. Стахор замедлил шаг и прижался к отцу. Савва прошептал:
   - Не бойся, сынок...
   Но, видно, и ему было не по себе в холодной темноте заброшенного дворца. Мысли невольно обращались к слышанному раньше о "нехрещеном месте" в городе Лиде. Еще гоняя плоты по Припяти, наслушался Савва от разных людей о чудесах и волшебствах.
   Веселый бродяга Григорий Жук, побывавший во многих местах, однажды рассказал, как, придя в город Лиду, он заночевал в пустом ханском дворце и чуть не умер от страха. В полночь из подземелья вышли на волю духи перекопских князей, собравшись в круг, стали о чем-то совещаться без слов и пить кобылье молоко из человеческих черепов. Григорий божился, что и его хотели заставить выпить, да он вынул из-за пазухи полштофа вина и давай подливать татарам в их пойло, а сам при этом "Отче наш" громко читал. Татары зашипели от злобы, но сделать ничего не могли и ушли обратно, в землю...
   Небось, придумал Жук для потехи, да не робкого десятка был и Савва, а все ж... чем черт не шутит. Не из-за себя, из-за сына начал читать молитву. И только дошел до слов: "...да приидет царствие твое...", как откуда-то снизу донесся приглушенный человеческий голос. Савва вздрогнул и остановился. Стахор крепко охватил его руку. Затаив дыхание, они услышали, как кто-то невидимый торжественно произнес:
   - Дай, боже, ясновельможному князю дожить до лепших утех и пожитков.
   - Дай, боже! - хором ответило ему несколько голосов.
   Савва облегченно вздохнул.
   - Пошли, сынок, это люди... бедные люди.
   Увлекая за собой сына, он шагнул вперед и свернул в одну из боковых арок.
   Вдруг перед Стахором открылась странная картина.
   Посреди заросшего бурьяном внутреннего двора, под сенью желтеющих кленов, пировали нищие. Они сидели на траве, образовав ровный круг, посреди которого стоял деревянный бочонок с вином.
   В руках у сидящих были глиняные кружки. В тот момент, когда Савва и Стахор увидели их, один из нищих, одетый в ярко заплатанный старый кунтуш, свисавший с худых плеч до самых колен, поднялся, опираясь на костыль, и, склонив перед собратьями голову, ответил на обращенное к нему приветствие:
   - Дзякую, шановные паны, за честь и милость...
   Скрытые от нищих деревьями, Савва и Стахор с любопытством следили за происходящим.
   - ...каб мы за рок дочакали, - продолжал названный ясновельможным хромой, - один другого виншавали и еще больш выпивали!
   - Дай, боже! - снова хором ответили нищие, и все выпили.
   Никогда до этого Стахор не видел такого необычного "феста". Он видел на Руси бояр и знатных дворян, разодетых в дорогие, шитые золотом платья, рослых бородатых богатырей, успел повидать и вельможную франтоватую шляхту Литвы, но панов-нищих, князей-жабраков встретил впервые.
   Нищие, не чувствуя на себе чужих глаз, продолжали пиршество. Все их угощение, лежащее на разостланном рядне, состояло из разнообразных кусков, поданных добрыми душами. Куски пирогов, начиненных требухой, сала, колбас, лепешки, яблоки, лук, огурцы. Величая высокими именами, нищие угощали друг друга.
   - А не будет ли ласков вельможный пан маршалок спытать гэтай колбаски? То на самой лепшей коптильне засмажено.
   - Дзякую пану, - отвечал сидящий рядом слепец. - Нам таксамо добрых колбас наготовили. Замного тольки грецкого перца покладено.
   - О, то доброе сальцо, - говорил другой, - видать, у пана князя не дрэнные свиньи...
   - Слава Христу, - скромно отзывался горбатый пан князь, - свиньям хлеба хватает...
   Слова эти произносились важно, степенно, без тени усмешки. Можно было подумать, что в самом деле здесь собрались люди богатые, знатного рода, лишь по какой-то прихоти нарядившиеся жабраками.
   После первых минут удивления Савва и Стахор могли лучше разглядеть отдельных участников феста. Прямо против них сидел, поджав по-татарски ноги, жабрак с темно-русой бородой с изредка пробивающимися седыми нитями.
   Череп его был не то гладко обрит, не то лыс, отчего большой чистый лоб казался огромным.
   - Из-под густых, сбегавшихся к переносице бровей глядели умные, с едва уловимой усмешкой глаза. На всем лице отражались следы когда-то пережитого горя, печали и обретенной теперь тихой радости.
   Одет он был в обычное платье жабраков, но опрятней и чище. Заметив, что, обращаясь к нему, нищие явно высказывали больше почтения, чем когда обращались к другим, Савва решил, что человек этот - старший среди жабраков, и чуть не вскрикнул, узнав его.
   - Да это ж тот самый жабрак, с которым встретились во время пожара, два года назад! Вон оно что... Оказывается, он тут за старшего. Его-то нам и надобно.
   Побочь со старшим сидели одетый в длинную неопределенного цвета рубаху седоусый слепец и рыженькая девочка, лет семи-восьми, - вероятно, поводырь. За ней бледнолицый горбун, еще какие-то калеки, рассмотреть которых Савва не успел.
   Наполнив кружку вином, старший поднялся на ноги. Все затихли, приготовившись слушать. Старший с улыбкой обвел взглядом собратьев и, остановившись на одном, поклонился:
   - Виншую вельможного пана, высокородного шляхтича Якова!
   Маленький косоглазый Яков, одетый в выгоревший на солнце подрясник, видно, не ожидал приветствия. Не успев проглотить кусок пирога, он вскочил, громко икнул и, торопясь ответить, подавился. Выпучив глядящие в разные стороны глаза и разводя руками, он с трудом произнес:
   - Дзяк... дзяк... кх... кх... э... э...
   Этого Стахор не смог выдержать. Громко засмеявшись, он показался из-за ствола дерева.
   - Чужой! - испуганно крикнула девочка-поводырь.
   Стахор прыгнул назад, к отцу, намереваясь скрыться.
   - Стой! - властно остановил его старший.
   Теперь Стахора видели все. Его и шагнувшего к нему из-за дерева Савву.
   Жабраки смотрели на нежданных гостей удивленно и недоверчиво.
   Каждый из них знал, как нехорошо показываться на людях нетрезвому. Жабраки, лирники, старцы должны были соблюдать духовную чистоту, вести образ жизни строгий, чтобы не уронить особого звания в глазах простолюдинов. Пьяный, загулявший старец - было явление редкое и для народа отвратительное. Вот почему, собираясь в дни праздников на братскую пирушку, жабраки уходили далеко от селений либо искали такое уединенное место, где глаз постороннего не мог бы видеть их человеческую слабость. Ну, а если случалось оказаться нежданному гостю, тогда сделать надобно так, чтобы он и сам выглядел не лучше.
   Покинув круг, к Савве подошел старший. Некоторое время он молча, прищурив глаза, смотрел то на Савву, то на Стахора, потом поклонился и тихим добрым голосом попросил:
   - Кали ласка, до нас, просим почастоваться.
   - Просим, кали ласка, - вслед за ним повторили старцы.
   - Кх... кх... - снова закашлялся подавившийся косоглазый; сосед стучал кулаком по его спине.
   Точно так же, как перед тем сделал разносчик, старший жабрак погладил Стахора по голове и проговорил:
   - Подрос, и не узнать... запамятовал, звать-то как?
   - Стах - всем панам на страх, - ответил Савва.
   Старший улыбнулся, кивнул Савве и, обняв Стахора за плечи, подвел к компании. Жабраки освободили гостям место, наполнили кружки, подвинули куски. Все было так, словно пришельцы отдали свою долю для общей пирушки. Только девочка-поводырь, спрятавшись за спину деда, косо поглядывала на незнакомцев.
   И Стахору и Савве хотелось есть. Но Стахор не смел протянуть руку к еде раньше, чем предложит ему отец, а Савва, хотя и знал, к кому он шел в город Лиду, глядя на плоды подаяний, побывавшие в нищенских торбах, на мгновенье подумал, что, приняв участие в этой трапезе, он как бы сам становился человеком, живущим выпрошенной милостынью. Это колебание гостя не ускользнуло от старшего.
   - Ешьте, не смущайтеся, - сказал он, выбирая ячменную лепешку получше и протягивая ее Стахору, - грешно только от злодеев брать.
   - А то честный хлеб, - добавил седоусый слепец, - людской добротой посеянный, чистой слезой помытый, да за наши молитвы от души нам даденый.
   Савва поднял кружку и весело спросил:
   - Как величать мне вас, добрые люди? Слыхал, вы тут князья да маршалки, а мы люди незнатного рода. Путники простые... Пришли издалека.
   - Не смейся над нами, - с легким укором прервал его старший. - Откуда пришли вы и какого роду, того мы не пытаем. А ты вот что пойми: все нас величают жабраками, старцами и убогими, и никто на этом свете не шанует. А тут, где мы собрались сегодня, жили князья да ханы татарские. Чем заслужили они славу свою и почет? Наши батьки ее им сложили, да своим потом-кровью полили... Оглянусь, пусто кругом...
   - Пусто... - повторил слепец.
   - Где те князья, что люди им до земли кланялись? - продолжал старший. Будут ли на том свете опять пановать, людей притеснять? Нет, не будут!
   - Не будут! - повторили теперь уже несколько старцев.
   - А мы, как сказано о том в евангелии, на том свете будем самыми знатными, бо на этом нужду терпели великую, а зла никому не чинили. Когда же мы там соберемся - один бог ведает, вот мы теперь, вместе встретившись, сами себя шануем и греха в том не видим.
   - Греха в том не видим, - как эхо, отозвался слепец.
   Эта несложная жабрацкая хитрость, придуманная ради видимости счастья на этом свете, тронула Савву. Он поднялся и, поклонившись старцам, серьезно сказал:
   - Дозвольте и мне, высокородные паны и братья, повиншавать вас и пожелать доброго часу и на том и на этом свете!
   - Дай, боже! - ответили старцы и вслед за Саввой опорожнили кружки.
   Заставили выпить и Стахора.
   В первый раз отведал вина малый Стах. Было ему от роду всего десять лет. Как ни силен был хлопец, а вино сильней оказалось. Стало все Стахору смешно. И князья в жабрацкой одежде, и рыжая девочка-поводырь, и захмелевшие калеки, поющие под аккомпанемент слабозвучных цимбал.
   Стахор решил, что он совсем взрослый и, не стесняясь, запел вместе со старцами:
   Уже солнце на заходе, спати не ложуся,
   До споведи не готовый, богу не молюся.
   Кажуть люди, что я умру, а я хочу жити,
   Покуль жить на гэтом свете, мушу согрешити...
   Слова песни были грешны и непристойны. Не зная их смысла, Стахор пел звонким, радостным голосом, выделяясь среди нестройного хора нищих.
   Покуль жить на гэтом свете, мушу согрешити...
   Опьяневшие жабраки подзадоривали мальчика и с хохотом падали на траву, слушая, как он старательно выпевал непозволенные слова. Смеялся вместе с ними и Стахор. Косоглазый обнял его за плечи и поцеловал в лоб мокрыми, пьяными губами.
   - Детка моя, - лепетал он, - с нами пойдем... пойдем во святой Киев-град, ко пещерам апостольским, ко вратам златым...
   - За грехи наши Иисусу помолился... посох тебе и торбу свою отдам, песням духовным обучу. Как хорошо!
   Из его раскосых глаз текли умильные слезы.
   - Хорошо! - согласился Стахор.
   - Пойдем, детка, братик мой! - повторял косоглазый.
   - Пойдем! - твердо ответил Стахор и тут же стал искать глазами отца, словно собираясь сообщить ему о своем решении. Отца не было Стахор оттолкнул лезшего целоваться косоглазого и вскочил на ноги.
   - Где татка мой?!
   - Тихо, тихо! - погрозил ему пальцем горбун. - Гуляй, хлопчик, татка зараз придет... гуляй.
   - Гуляй, душа, без кунтуша! - подхватил косоглазый, сбрасывая свое одеяние. - Шануй пана без жупана!
   Но Стахор не хотел гулять. Вдруг он заметил, что со двора исчез не только отец. Не было и старшего жабрака. Это насторожило хлопца. Где они? Не знал Стахор, что среди нищих, с которыми он встретился в ханском дворе, был человек, давно уже ожидавший Савву Митковича, и было у них важное дело.
   Когда обеспокоенный Стахор выспросил у рыжей девочки-поводыря, в какую сторону ушел отец, он, не задумываясь, бросился вслед.
   Пробежав по темному коридору, ведущему в подземные помещения дворца, мальчик наткнулся на низкую дверцу, толкнул ее и увидел в слабом свете восковой свечи, посреди сводчатой кельи, тревожно повернувшихся к нему людей: отца, старшего жабрака, кажется, того самого разносчика, который заговорил с ними на площади, рослого монаха и еще каких-то скрытых темнотою мужчин.
   Видно, много выпил Стахор, не иначе. Стало двоиться у него в глазах и бог знает что чудиться. Показалось ему, что на земляном полу кельи лежали кривые польские сабли-корабели, мушкеты и топоры.
   Удивился малый Стахор.
   Год тринадцатый
   О ТОМ, КАК СТАХОР НАУЧИЛСЯ СЧИТАТЬ ДО СТА
   В Слуцке, во дворе нижнего замка, секли ученого монаха.
   Секли розгами, чтобы не повредить члены его, но чтобы надолго запомнил беседу с вельможным паном Ходкевичем, виленским каштеляном. Да не спорил бы, не дерзил, коли удостоен такой высокой беседы, а являл бы смирение.
   Монах был нездешний, никому в замке не знакомый, и по какому делу в город Слуцк забрел - неведомо.
   Пришел он на рассвете, в Троицкий монастырь еще не являлся, а бродил по городу среди мещан да торговых людей, байки рассказывал. Говорил: был-де он в самом Киеве и оттуда шел когда, видел: до самого Слуцка по всей земле неспокойно. На том разговоре замковые сторожа схватили монаха. Привели к его милости Иерониму Ходкевичу. Тут и состоялась беседа.
   Среди магнатов Белой Руси и Литвы Ходкевич слыл человеком наиболее просвещенным. Любил вельможный блеснуть и знанием древних авторов, и латинской поговоркой, и подчеркнуть свою образованность перед тупыми соседями, устраивая диспуты ученых мужей. Нередко сам принимал в них участие, пугая слушателей непозволенным для других вольнодумством, руссуждениями о равенстве людей на земле. Умолкали перед его доводами спорщики, а Ходкевич гордился победахми в словесных турнирах не меньше, чем успехами ратного дела. Не замечал только гордый магнат, как легко сдавались его противники, помня мудрое правило: "Быть умнее своего господина невыгодно и опасно".