Мария СИМОНОВА
ТРЕТЬЯ СТИХИЯ

Пролог
ЗА ДЕВЯТНАДЦАТЬ ЗЕМНЫХ ВЕКОВ ДО ОПИСЫВАЕМЫХ СОБЫТИЙ

   Легкий, словно погребальный саван, туман опустился на дорогу, будто слетело к темной земле усталое облако и осторожно прилегло пухлым телом в луговую постель, осенив непроглядный мрак летней ночи зыбкой невесомой кисеей.
   Единственный человек, ехавший в этот час по дороге, заметил, что вокруг как будто бы чуть посветлело, хотя ночь стояла безлунная. Плоть тумана стелилась ажурным одеялом, простеганным звездными нитями, и сама его потусторонняя бледность создавала иллюзию призрачного освещения.
   Фанатик сидел на козлах сгорбившись, устало свесив руки с колен. Поглядеть со стороны — сморило сном усталого человека в дороге. И в голову не придет, что внутри дремлющий возчик натянут, как боевой лук. Сейчас, именно сейчас — Фанатик ощущал это всем существом, каждой его звенящей жилочкой — должно произойти нечто такое, что, возможно, изменит всю его дальнейшую судьбу. А судьба его была непростой, яркой и извилистой, длиною не в одну жизнь… Нечеловеческой была эта судьба, как и сам Фанатик не был человеком.
   В поскрипывающей телеге позади него — прикрытый соломой, неподвижный, холодный, окоченевший — лежал труп. Вчера еще печальный груз телеги сражался на стенах крепости Угден, обороняясь от лихих ребят Хоша Доброго. Среди этих ребят числился Фанатик, тоже принимавший участие во вчерашней битве.
   Злое, жаркое было дело! По сей час не остыло еще сердце от праведной ярости, тело налито блаженной усталостью нелегкой победы, и горят еще ладони после неистовой рубки. И пировать бы сейчас Фанатику вместе с Хошем во взятой крепости, да поймала его после сражения Особая Судьба — окровавленной рукою.
   Чего только не повидал Фанатик в своей неординарной жизни, но тут и его поначалу взяла ледяная оторопь: рука, вцепившаяся мертвой хваткой в его пыльный сапог, принадлежала несомненному трупу — три стрелы торчали в его груди и одна — в горле. Лицо убитого было налито мертвенной синью, глаза остекленели, и кровь из многочисленных ран уже перестала течь. В довершение откуда-то из глубин мертвеца донесся деревянный, лишенный всякой интонации голос:
   — Я — ХРАНИТЕЛЬ. ОДИН ИЗ ТРЕХ. Я ДОЛЖЕН ПЕРЕДАТЬ. ТЫ — ПОМОЖЕШЬ.
   После этого пальцы разжалась. Покойник, назвавшийся Хранителем, уронил голову и лежал среди трупов мертвее мертвого. Лесные братья, проходящие мимо по двору, с удивлением глядели на Фанатика, склонившегося к мертвецу в попытках его разговорить.
   Ночью Фанатик покинул крепость, прихватив с собой разговорчивый труп. Он не имел ни малейшего представления о том, куда едет, но это его не особенно волновало.
   Туман парил над взъерошенными лугами, едва касаясь мягким брюхом дремлющих трав. Молчали цикады, не шелестела, застыв, трава, мир стал похож на объемную фотографию. Двигалась только разбитая телега с седоком на козлах и неподвижным телом на дне.
   Лошадь тихо встала, словно уснула в середине очередного шага. И тогда оцепенение стало полным. Фанатика охватило странное ощущение: весь мир усыплен, задушен туманом, как наркотиком. Он, Фанатик, единственный, кому дано бодрствовать в этом остановившемся мире.
   Тишина внезапно треснула звуком, будто топором из-за угла:
   — СЛУШАЙ!
   Фанатик вздрогнул всем телом и обернулся: с его места было хорошо видно мертвое лицо с черным шрамом приоткрытого рта, откуда и шел звук:
   — ПРИМЕШЬ ТО, ЧТО ДАМ, И ПЕРЕДАШЬ ФЕЛЬЕ ДАГАНУ.
   Даганы соседствовали Угденам с востока: знатный старинный род, возводивший свою родословную к Харосским королям. Фелье, насколько знал Фанатик, было имя их младшего отпрыска.
   Рука трупа резко вздернулась вверх, взметнув фонтан соломенных былинок. Фанатик шарахнулся и чуть не свалился с телеги. Потом, овладев собой, всмотрелся: судорожно сведенные пальцы мертвеца сжимали какой-то мелкий предмет. Было видно, что это какая-то побрякушка, мелочь, недостойная быть хранилищем Предвечной Стихии. Он хотел было взять предмет, но мертвые пальцы держали крепко, не отдавали свое сокровище. Фанатик сделал осторожную попытку разжать их хватку. Неожиданно холодная клешня хищно сомкнулась на пятерне Фанатика, втиснув предмет до боли в его ладонь. Опешить и облиться липким потом ужаса Фанатик не успел, потому что пребывал уже в каком-то совершенно ином, требующем еще осмысления месте, куда его впустили благодаря цепкому рукопожатию мертвеца.
   Он находился в углу мрачного пятиугольного помещения, похожего на каменный склеп с тусклым освещением неясной природы. Его внимание сразу привлек предмет, стоящий на невысоком постаменте: небольшой — размером примерно в локоть, изготовленный из цельного куска какого-то полупрозрачного кристалла. Поверхность его представляла собой калейдоскопический набор тысяч разновеликих граней, образующих узоры, похожие на извилистую вязь древних символов. Фанатик сделал шаг вперед, и светотени на кристалле неуловимо сместились, сложив замысловатые узоры-символы в новый кабаллистический рисунок.
   Фанатик почувствовал пустоту в груди, сродни сильной жажде, требующей утоления: кристалл притягивал его, как — он знал это — способны притягивать только предметы, обладающие Силой. А любая сила — от самой примитивной мускульной до силы, таящейся в атомных ядрах, для человека во все времена являлась в первую очередь оружием — защиты или поражения, а чаще того и другого. Оружия Фанатик на своем богатом приключениями веку повидал немало. Судя по мощи притяжения, он безошибочным чутьем профессионала определил: в кристалле заключена чудовищная сила, способная, быть может, потрясти основы мироздания. Хранитель не обманул: одна из Трех Предвечных Стихий, покоренных еще до начала мира в непостижимые смертными времена Хаоса, мерцала и переливалась перед ним за прозрачными гранями.
   Фанатик упустил момент, когда он позабыл, где находится и как сюда попал, забыл и о мертвом Хранителе, вцепившемся где-то в другом мире в его онемевшую руку. Все сущее для него исчезло, кануло в небытие. Один лишь кристалл царил в ужасающей пустоте на незыблемом пьедестале, нашептывая изменчивыми переливами все тайны Вселенной, маня, обещая — вот-вот сейчас, еще чуть-чуть, последняя преграда — мгновение, тонкое, как шелковая нить, — порвется, и ты их постигнешь…
   Руки потянулись вперед, пустые, как вакуумные полости, до ломоты жаждущие заполнения. И тогда густую тишину продолжил мягкий и шероховатый, как сама эта тишина, голос:
   — ВОЗЬМИ…
   Ладони обняли кристалл, успев ощутить ранящие прикосновения тысяч острых, как бритвы, граней, но так и не сумев вобрать в себя, осознать и постигнуть их смысл.
   Вместо острых граней левая рука Фанатика сжимала вожжи, а правая вцепилась в жесткую ладонь давно окоченевшего трупа с рвением, наводящим на мысль о выжимании жидкостей из сухостоя. Телега по-прежнему плыла сквозь зыбкие туманные толщи, или скорее эти толщи сами плыли мимо телеги.
   Он выпустил мертвую руку. При этом собственная отозвалась такой резкой болью, будто вся ладонь представляла собой сплошную рану. Поднеся ее к лицу, Фанатик разглядел треугольный медальон на цепочке, оставленный в руке посмертным рукопожатием. На черной крышке выделялась белым металлом маленькая звезда. А сама ладонь была иссечена сетью глубоких порезов, различимых в предутреннем полумраке по черному бисеру сочащейся крови.
   Стиснув зубы. Фанатик медленно сжал медальон в кулаке. Посидел с минуту, глядя, как из-под пальцев вытекают на запястье черные струйки, сливаясь по пути к локтю в два торопливых ручейка. Поднес к лицу вторую руку — также изрезана. Он разжал кулак, расправил цепочку и надел медальон на шею, даже не дав себе труда открыть его, чтобы заглянуть внутрь.
   Фанатик принадлежал к расе Изначальных, возникшей во Вселенной за миллиарды лет до появления в ней расы человеческой — изнеженной, смертной и по большому счету нежизнеспособной. Изначальные обладали неограниченной властью над собственным телом: не говоря уже о фактическом бессмертии, Фанатик мог, к примеру, зарастить мгновенно любой порез или рану на своем теле, а мог и оставить ее открытой, чтобы заживала медленно, как на человеке, с болью и с загноениями — просто для разнообразия, ради полноты ощущений от прискучившей за тысячелетия жизни. Имелись у него и способности по меркам его расы куда более ценные: например, для понимания сути Фанатику достаточно было только прикоснуться к предмету — рукой, взглядом или просто дотянуться до него мысленно. Он не стал заглядывать в медальон Хранителя, потому что понял: медальон — это только символ, предмет, необходимый человеку. На самом деле главный ключ и единственный рычаг заключался в душе, несущей бремя власти над Предвечной Стихией.
   Теперь, пусть временно, это бремя легло на плечи Фанатика, он стал, пускай ненадолго, Великим Невидимым Властелином, одним из Столпов, на которых испокон века держался мир. Его сочли достойным, допустили и сказали: «Возьми»… И передай…
   А если… Не передавать? Оставить Стихию себе, унести ее с этой планеты, стать самому Хранителем, подлинным Властелином, а не передаточным звеном?
   Острая боль пронзила обе ладони, ударила с двух сторон в сердце, приведя Фанатика в чувство. Обмануть оказанное ему высшее доверие, стать навсегда предателем и вором, утратив при этом свою изначальную независимость, — не слишком ли высокая цена за место вечного стража у врат Апокалипсиса?
   Порыв прохладного ветра дунул в лицо, слизнув с него напряженные складки, прошелся верхушками трав, вороша плывущие над лугами клочья тумана. В поле застрекотала цикада, ей ответила еще одна. Время, проснувшись, тронулось с места. Мир, разбуженный чьим-то мягким толчком, очнулся и зябко поеживался со сна в предвкушении утра.
   Подобрав вожжи, Фанатик тронул лошадь. Ладони и пальцы нестерпимо пылали, отзываясь на малейшее движение фейерверками колющей боли, будто утыканные осколками битого стекла. Это надолго. Пусть. Хоть это останется ему в память о его миссии, как доказательство самому себе, что Высшие Силы удостоили его чести держать в руках и стать на миг властелином страшного оружия, способного, быть может, уничтожить сам этот мир.

1. БРАТЬЯ

   Было около половины шестого вечера по среднеевропейскому времени. Михаил Летин ехал в стареньком разбитом дилижансе из города Урюпинска в предгорья Сто Тринадцатого скального массива. Горные массивы взгромоздились в донских степях сравнительно недавно — как результат экспериментов: опыты по изменению земного ландшафта дали в свое время потрясающий результат, но были заморожены, как искажающие древний облик планеты и портящие ее исторически сложившиеся погодные условия. Однако многочисленные скалистые острова так и высились с тех пор в бескрайнем океане равнин, не то чтобы радуя, но по крайней мере привлекая взгляды инопланетных туристов.
   Итак, Михаила Летина везли ясным летним вечером из родного Урюпинска в предгорья. Поскольку, как любил говаривать Михаилов дед Панас Житомир, — ежели ты едешь в транспорте лицом вперед, то ты таки едешь, а ежели лицом назад — то тогда тебя, стало быть, везут. Шел дилижанс не тряско, а плыл, можно сказать, тихой лодочкой, потому что дорога под его колесами лежала упругая и гладенькая, как шелковая лента. Справа вдали громоздились Сто Восьмой и Сто Девятый скальные массивы. В полуметре за левым окном шел невысокий полосатый бордюр, за ним пролегала скоростная трасса для более современного наземного транспорта. На горизонте громоздились зубьями гигантской циркулярной пилы четыре гордых пика Сто Пятнадцатого скального массива.
   Безоблачный небесный океан пересекали на разных высотах сразу несколько видов летательных аппаратов: подобно низкому грозовому облаку летела с юга грузовая авиаплатформа, похожая на неприступную летающую крепость; торжественно парили два дирижабля, черный, элегантный и легкомысленный зеленый, в веселенький красный горошек; трещал на все небо порхающий в самом зените трехъярусный аэроплан-этажерка. Время от времени небосклон прочерчивали стремительными ракетами граждане в индивидуальных силовых креслах, а к западу сносило стайку разноцветных летающих блюдец. Самыми шикарными считались в последнее время такие виды воздушного транспорта, как деревянные избы, изготовленные из крупных нетесаных бревен, но подобная летучая роскошь появлялась над донскими степями нечасто.
   — И он заявляет мне — мне, старейшему члену клуба!!! — что пять убитых панцирных загрыз, это слишком много на одного охотника! — напористо говорил Михаилу сидящий напротив сухощавый мужчина с глубокими глазками и широкими залысинами над выпуклым загорелым лбом. — Он заявляет, что подаст ходатайство о запрещении охоты на Дирлоке с пространственными резаками! Он клянется, что скоро нам, охотникам, не придется брать в руки ничего тяжелее учебного парализатора! — Сосед сжал жилистые кулаки, сопроводив это конвульсивное движение нехорошей усмешкой.
   — А цветы там есть? — спрашивала между тем хорошенькая пассажирка в салатовом платьице-топ у мускулистого блондина в белой тенниске и в цветастых шортах — парочка сидела слева от Михаила. Вопрос соседки поверг неотразимого ухажора в замешательство: перед этим он грузил даму своими героическими подвигами в сумасшедшем аду Беблера — одной из самых молодых и нестабильных планет в галактике.
   — Цветы, девушка, на Беблере не растут, — подал голос из хвоста дилижанса еще один пассажир — моложавый господин средних лет в мятом бежевом костюме. — Если вы хотите цветов, то отправляйтесь в Серединную Империю на планету Айрап — там они произрастают просто повсеместно, в самых неподходящих для этого местах.
   Девушка обернулась, восхищенно всплеснув руками. Похоже, что она понятия не имела о существовании во Вселенной таких мест, где цветы могли бы быть неуместны.
   — Если его ходатайство пройдет, он первым об этом горько пожалеет! — вновь подступился к Летину попутчик напротив. — Он вынудит нас стать браконьерами! Уж я-то сумею нелегально провезти на Дирлок свой именной РП! — Охотник сделал резкое движение руками, будто выкручивал мокрое белье.
   «Трепещите, панцирные загрызы! Браконьеры Урюпинска уже точат на вас свои именные резаки!» — с тоской подумал Михаил, остро сожалея о том, что выбрал сегодня для поездки на ответственное, можно даже сказать конспиративное, свидание такой вид общественного транспорта, как дилижанс.
   А ведь он специально вышел пораньше из дому, надеясь хорошенько обдумать в пути предстоящую встречу. Завзятому домоседу и виртуалыцику Летину почему-то казалось, что дилижансами ездят исключительно мечтательные и молчаливые люди. Это его романтическое заблуждение было развеяно общительными соседями уже в самом начале пути. Хотя в обычные дни он предпочитал как раз коллективный транспорт и любил, когда в попутчики подбиралась хорошая разговорчивая компания. Но только не сегодня.
   Дело было в послании, полученном им с утра. У Михаила имелся старший брат — Петр Летин, штурман межзвездных рейсов. Три года назад Петр был осужден за контрабанду земных наркотиков и приговорен к пожизненной службе на корабле забарьерной разведки. Этим утром, когда Михаил выходил из дому прогуляться и позавтракать в кафе на углу улицы, соседский оголец сунул ему в руку записку. В записке было несколько слов, написанных знакомым почерком: «Мишка, я вернулся. Надо встретиться. Горный орел, 18.оо»
   Отель «Горный орел» был Михаилу очень хорошо известен: именно в этом отеле в годы юности дневал и ночевал — то есть практически созревал — его брат Петр, прежде чем окончательно дозрел и к принял роковое решение пойти на штурманские курсы.
   Сунув записку в карман, Михаил добрел до кафе и что-то там сжевал (вполне возможно, какую-нибудь казенную салфетку или скатерть). В процессе жевания Михаила посетило нездоровое ощущение, что записка просвечивает сквозь карман его штанов и привлекает к нему всеобщее внимание. Домой он вернулся уже на полном автомате, зажав бумажку в кармане в кулак (чтобы не отсвечивала, сволочь), обреченно послонялся по квартире, рухнул в любимое кресло перед монитором, после чего извлек из запотевшего кармана штанов помятую бумажку и прочитал ее еще раз. Содержание записки, разумеется, не изменилось.
   Теперь Михаил ехал на свидание с братом Петром, совершившим побег с корабля забарьерной разведки. Всю дорогу Михаил честно пытался причесать растрепанные мысли и собрать их в целенаправленный пучок. Но для этого надо было сначала отделить нестройный шорох мыслей от докучливых внешних помех:
   — Этот прыщавый молокосос, эта девица в штанах грозится — ха-ха, он грозится! — лишить меня — меня! — охотничьего билета, если я в течение года появлюсь на Дирлоке! — бурлил, закипая все круче, охотник. — Да я сам, лично, вот этими руками спущу в унитаз этот паршивый билет вместе с их ублюдочным табельным парализатором!!!
   — Кроме того, должен заметить, что тех же ящериц в нашем городском террариуме больше, чем их наберется на трех материках Беблера, вместе взятых! — окончательно завладел инициативой в параллельной беседе бежевый господин. Девушка глядела на него с восхищением, очаровательно приоткрыв рот, молодой человек в цветастых шортах — с угрожающим прищуром. В то же время какие-то отчетливо-агрессивные выкрики начали доноситься еще и снаружи. Поблизости на дороге шла отчаянная перепалка, и дилижанс, судя по нарастанию скандальных звуков, медленно, но верно к ней приближался.
   Михаил с любопытством высунулся в окно и повертел головой. Охотник, на время прервав свои излияния, тоже глянул за окно; остальных пассажиров дилижанса посторонние звуки очень вовремя отвлекли от завязавшейся дискуссии — над бежевым господином уже нависла серьезная опасность в лице блондина в шортах.
   Источником скандала оказались две машины, двигавшиеся впереди параллельным курсом: по дороге для архаичного транспорта полз оранжевый «жук» навозоуборщика, а по трассе шел белый «Шевроле-Корвет», длинный, словно французская сарделька, и набитый народом, как осетровая самка на нересте — икрой.
   На просторной броне «жука» расположились, словно на пляже, трое голых мужчин и перекидывались там в картишки. Из «Шевроле-Корвета» в адрес загорающих сыпались издевательства и насмешки. Троица с навозника вяло отбрехивалась, компания в белой «сардельке» свирепела.
   — Не свалитесь с этой кучи дерьма, трам-тара-рам… (вашего самого близкого предка по женской линии), — орал грубый бас из белого авто. — Залезайте внутрь, там вам, червям навозным, лучшее место!
   — Это что, передвижной гальюн? Кто последний к на очереди? — вторил ему визгливый тенор.
   — Не подмазывайся к чужому сортиру, огрызок! Плаваешь в своем — белоснежном, и плавай! — лениво отвечали с «навозника».
   «Так их!» — мысленно поддержал картежников Михаил Летин: путешествуй он по ту сторону бордюра, наверняка ощутил бы обиду за шикарный «Шевроле-Корвет». Но сейчас Летин всей душой встал, на сторону экипажа «жука», как и подобало пассажиру экзотического транспорта по эту сторону дороги.
   «Шевроле» взорвался фонтаном нецензурщины. «Навозник» терпеливо молчал. Когда поток оскорблений иссяк, с «жука» ответили:
   — Вони-то! Спустить не забудьте! Мы ведь только за лошадьми подбираем.
   Тем временем дилижанс начал вклиниваться по свободной полосе аккурат между конфликтующими сторонами. А из «Шевроле-Корвета» уже летел в сторону «жука» первый баллистический снаряд, сиречь — пустая бутылка из-под пива. Неприятельская боеголовка еще рассекала воздушное пространство между враждующими державами, а лихая троица ассенизаторов была уже на ногах. Просвистав узким горлышком над лошадиной холкой, бутылка смачно разбилась об оранжевый бок «навозника». Его экипаж распахнул люк на крыше.
   «Господи, только не это!» — в отчаянии подумал Михаил, шарахаясь от окна в глубь кареты. Но господь бог, по своему обыкновению, Михаила не услышал: в следующую секунду три танкиста нанесли по врагу ответный огневой удар — пригоршнями навоза. Из «Шевроле» кинули еще пару осколочных. Три веселых друга в долгу не остались, и скоро в воздухе стало тесно от несущихся с обеих сторон летательных снарядов принципиально разных систем.
   Добрую половину ураганного артобстрела принял на себя ни в чем не повинный дилижанс, оказавшийся, на свою беду, в самом эпицентре боя. Все пассажиры дилижанса кто как мог пригнулись, чтобы не маячить лишними мишенями в окнах. Охотник залег под сиденье и яростно там ругался. Девушка непрерывно брезгливо всхлипывала и попискивала, прикрыв руками голову. Блондин частично закрыл соседку своим могучим торсом, героически ее приобняв. Самым отважным из пассажиров оказался бежевый господин:
   — Давай! Так их! Влепи им, ребята! — орал он, азартно подскакивая и потрясая кулаками. Но этого ему показалось мало, и он принялся метать лошадиные яблоки, подбирая их с пола, в направлении «Шевроле». Хуже всех приходилось кучеру на козлах дилижанса: пассажиры могли догадаться о его панике, судя по бестолковому дерганью их допотопного ящика. Когда в воздухе запахло грозой и навозом, а над дилижансом полетели «первые ласточки», возница поначалу резко натянул вожжи, а потом от большого ума попробовал развернуть карету прямо на «огневой полосе», но это у него не вышло.
   На обитателях дилижанса его бездарные маневры сказывались самым плачевным образом: мало того, что через помещение проносились транзитом в изобилии «райские яблочки» вперемешку со стеклотарой. Пассажиров еще и кидало, как дрова. Больше всех досталось единственному в компании храбрецу: в условиях глобальной неустойчивости транспортного средства, усугубленной еще и ливневым перекрестным огнем, господин в беж нес колоссальные потери: костюмчик его принял совсем уж нетоварный вид, не говоря уже о руках, лице и прическе, вполне подходящих теперь для съемок триллера «Восставшие из выгребной ямы». Сам храбрец абсолютно не заботился о своем внешнем имидже, игнорируя обильные попадания в собственную персону, когда пролетающая шальная стеклотара стукнула его ребристым донышком точнехонько в левый висок. Последний и единственный герой несчастливого дилижанса рухнул подрубленным кедром на деревянный пол, и тут всевышний снизошел наконец, хоть и с изрядным опозданием, к мольбам Михаила Летина: во-первых, в битве произошел решительный перелом — в связи с тем, что в белоснежном (в прошлом) «Шевроле-Корвете» кончились боеприпасы.
   Во-вторых, где-то снаружи возницу вдруг настигло озарение. То ли его тоже стукнуло чем-то из пролетающего добра, но только с положительным зарядом, то ли лошадь сама приняла решение. Как бы там ни было, но дилижанс сразу после трагического падения в его недрах единственной боевой единицы рванулся вперед и покинул территорию вооруженного конфликта — к тому времени благополучно завершившегося в пользу сильнейшей и более оснащенной стороны.
   Посрамленный «Шевроле-Корвет» понесся вдаль: его пассажиры, все без исключения, могли похвастаться теперь оригинальной расцветкой «в неравномерное яблоко». Затихающему вдали хору ругательств вторило двойное эхо: откуда-то сверху возница сыпал проклятиями в белый свет, не рискуя задевать при этом празднующих неподалеку победу удалых танкистов. И упражнялся в ненормативной лексике охотник, выбиравшийся из-под лавки. Остальные уцелевшие поднимали головы и опасливо оглядывались. Убедившись, что дерьмометчики угомонились, а их противник позорно бежал с поля боя, потерпевшие принялись стряхивать с себя последствия боевых действий. Павший боец лежал в проходе, не подавая признаков жизни.
   Михаилу повезло: поскольку он ютился в самом углу, снарядами его практически не задело, только слегка присыпало рассеянными «пулями» (а еще говорят, что из дерьма плохая пуля). Наскоро отряхнувшись, он выглянул в окно: троица победителей вновь разлеглась на своем апельсиновом пляже и раскидывала картишки. Михаила посетила догадка: ребята нашли недурной способ поразвлечься, путешествуя верхом на «навознике» и задевая исподтишка проезжающие мимо расфуфыренные компании. А их и задевать-то особенно не приходилось: разве ж проедешь спокойно мимо трех голых мужиков, загорающих практически на навозной куче? «Интересно, а девушки к ним тоже по дороге пристают?» — подумал Михаил, тоже по природе небрезгливый, глядя на компанию победителей с неожиданной завистью.
   — Боже мой, что с ним? Он умер? — донесся до него дрожащий от сострадания девичий голос. Михаил обернулся на голос, как бык на пастушью флейту: последние события окончательно отвлекли его от предстоящей встречи с братом, и он махнул рукой на свои попытки все заранее обдумать, ощутив при этом даже некоторое облегчение. «Что толку размышлять, — рассудил он, — встретимся, а там — будь что будет».
   Девушка сидела с несчастным видом, глядя на тело павшего храбреца — а ну как он и вправду отдал богу душу?
   — Сейчас очнется, — проворчал авантажный блондин, не проявивший себя в отгремевшем сражении героем и поглощенный теперь оттиранием от дерьма своей белой когда-то майки — следы от попаданий на шортах были не так заметны, поскольку терялись в цветочках.
   Михаил, вздохнув, поднялся. Подошел к убиенному, оттянул ему веко, проверил пульс на шее и объявил на весь салон профессиональным тоном: