Хай негромко сказал:
   – Пора. Ну – разом.
   Они выскочили из леса и ринулись на голую вершину. Хай легко бежал впереди, большими шагами, раскачивающейся походкой старого бабуина.
   Когда он находился в двадцати шагах, царь венди почувствовал его присутствие, повернулся и посмотрел на Хая. Он выкрикнул предупреждение своим советникам, а Хай устремился к нему – так терьер вцепляется в горло льву. Два царских телохранителя хотели помешать ему, но Хай взмахнул топором, меняя в полете направление удара, и сначала убил одного, потом отрубил руку другому. Они упали, и Хай пошел брать царя.
   Тот был огромен – больше Хаю, пожалуй, не приходилось видеть – с сияющей лилово-черной кожей. Мышцы на руках и плечах вздулись узлами. Вздулись и жилы на шее, уходящие к углам тяжелых челюстей. Голова – круглая, словно обточенный водой камень (без головного убора стало видно, что она совсем безволосая), черная, блестела, как полированная.
   Огромный черный человек рявкнул, когда его копье просвистело в воздухе; его желто-карие глаза не отрывались от Хая. Он ударил снова, но Хай отпрыгнул, и острие просвистело мимо, а Хай сумел ударить топором по ребрам гиганта. Лилово-черная кожа разорвалась, на мгновение в глубине раны сверкнула белая кость, но ее скрыл поток хлынувшей темной крови. Царь взревел и начал рубить вьющего около него овода. Каждый следующий удар был все более размашистым и все менее точным, а Хай дразнил великана, выжидая удобной минуты, чтобы ударить. И эта минута наступила, Хай неожиданно оказался внутри кольца ударов копья. Он нацелился разорвать «пикой» бедренную артерию царя, чуть промахнулся, но царь упал на одно колено. Топор высоко взлетел, и Хай нанес смертельный удар по круглому лысому черепу припавшего на колено царя. Этот удар разрубил бы царя до груди.
   – Во имя Баала! – крикнул Хай, опуская топор. И в полете повернул оружие. Потом он так и не сумел понять, что заставило его это сделать, но ударил не острой кромкой, а плашмя и при этом чуть придержал удар. Царь лишь упал ничком, без чувств, но череп не был пробит.
   Хай отскочил и быстро огляделся, чтобы убедиться, что весь царский совет безжизненно лежит на плоской гранитной вершине, а его легионеры отдыхают, опираясь на окровавленное оружие. Внезапность нападения полностью оправдала себя.
   Хай взбежал на самое высокое место холма. Обнаженный, в грязи и саже, он помахал над головой топором, его легионеры закричали и тоже замахали оружием. У брода труба сыграла наступление, и приказ тут же был повторен во всех когортах.
   Хай смотрел, как Ланнон ведет через брод первую волну наступающих. Легион врубился в оставшихся без вождя венди. Они пытались сопротивляться, но легионеры почти без задержки раскололи их и отогнали в беспорядке на окружающие холмы. Они видели, как был повержен их царь, и пали духом.
   Хай видел, как точно в нужный момент Ланнон ввел в действие две резервные когорты. Венди побежали. Бросая оружие, они превратились в обезумевшую от ужаса толпу, бегущую между двумя холмами.
   Именно в этот миг молодой красавец Бакмор с двумя когортами, которые отгоняли скот за реку, вышел из леса. Его когорты перегородили единственную возможную дорогу для отступления. Появление Бакмора было рассчитано безукоризненно точно, и Хай следил за его действиями со скупым профессиональным одобрением. Когда солнце коснулось горизонта, снова прогремели трубы; бойня и взятие пленных продолжались до полуночи.
   * * *
 
   У Сетта Хай с помощью слонов переправил свой легион и толпу новых рабов через большую реку. После сражения у брода возвращение проходило без происшествий. Отряды венди рассеялись, все их вожди были убиты или захвачены, Ланнон торжествовал.
   Он сказал Хаю:
   – Моя Птица Солнца! Ты сделал больше, чем я просил. Даже я не догадывался, что у моих границ вырос такой опасный враг. Если бы мы дали ему еще год, одни боги знают, сколь опасным он мог бы стать.
   – Баал улыбнулся мне, – скромно ответил Хай.
   – И Ланнон Хиканус тоже, – заверил его Ланнон. – Каков же урожай, Птица Солнца? Старый Риб-Адди уже подготовил отчет?
   – Кажется, да, мой господин.
   – Пошли за ним, – приказал Ланнон, и со своими свитками появился Риб-Адди – испачканные чернилами пальцы, маленькие глазки хранителя книг. Он зачитал перечни скота и рабов всех сортов, все они были тщательно подсчитаны надсмотрщиками.
   – Боюсь, цены на рабов сильно упадут, – угрюмо предположил Риб-Адди. – Другие легионы тоже взяли много рабов. Пройдет не менее двух-трех лет, прежде чем рынки Опета поглотят такое богатство.
   – Тем не менее, стоимость добычи Шестого, легиона Бен-Амона, должна быть весьма значительной, Риб-Адди.
   – Истинно, мой господин.
   – Сколько? – спросил Ланнон.
   Риб-Адди словно бы встревожился.
   – Я могу только высказать предположение, о великий.
   – Так выскажи, – предложил Ланнон.
   – Не больше двадцати пяти тысяч пальцев золота и не меньше…
   – Ты и в алебастровой вазе с благовониями учуешь запах помета, – поддразнил старика Ланнон. – «Не меньше» мне не нужно.
   – Как прикажет мой господин, – Риб-Адди поклонился, а Ланнон повернулся к Хаю и сжал его плечо.
   – Тебе принадлежит сотая доля, Птица Солнца. Двести пятьдесят пальцев золота – наконец-то ты богат! Каково быть богатым?
   – Недурно, – улыбнулся Хай, а Ланнон радостно рассмеялся и снова повернулся к Риб-Адди.
   – Запиши в свою книгу, старик. Запиши, что Ланнон Хиканус половину своей доли добычи отдает командиру легиона Хаю Бен-Амону за умелое проведение кампании.
   – Мой господин, но ведь это двадцатая часть, – яростно завопил Риб-Адди. – Больше тысячи пальцев!
   – Я тоже умею считать, – заверил его Ланнон; хранитель книг хотел продолжать спорить, но увидел выражение Ланнона.
   – Будет записано, – пробормотал он, а Хай благодарно опустился перед царем на колени.
   – Встань! – с улыбкой приказал ему Ланнон. – Не пресмыкайся передо мной, старый друг.
   И Хай стоял у царского трона, а царь по очереди приглашал военачальников, отличившихся в набеге, и назначал им награды.
   На Хая накатил приступ алчности, он с трудом мог сосчитать свое богатство. Он богат, богат! Сегодня же нужно принести жертву богам. Белого быка, не меньше. Как сказал Риб-Адди, рынок заполнен товаром, и быка можно купить дешево. Потом он вспомнил, что ему больше не нужно скупиться.
   Он может позволить себе любую роскошь, о какой когда-либо мечтал, и все равно останется довольно для покупки поместья на террасах Зенга, доли в торговых галерах Хаббакука Лала. Мйста в правлении одного из союзов золотых шахт. Доход на всю жизнь. Отныне никаких заплат на одежде, не придется требовать у домочадцев, чтобы ели меньше мяса, прощай дешевое кислое вино из портовых таверн. И тут его душа дрогнула: не нужно больше рассчитывать на гостеприимство Ланнона и доброту его юных рабынь. Он купит себе такую же, нет, черт возьми, две, три! Молодых, красивых, гибких, уступчивых. Его пронизала дрожь. Он может позволить себе жениться – даже дочери девяти домов не заметят его искалеченной спины, ослепленные грудой драгоценного металла.
   Но тут он вдруг вспомнил Танит, и призрачные девушки-рабыни и жены растаяли в тумане его воображения. Он пал духом. Жрица богини посвящена Астарте, она никогда не сможет выйти за него замуж. И неожиданно Хай перестал чувствовать себя богатым.
   – Царь обращается к тебе, а ты не слышишь, – упрекнул его Ланнон, и Хай виновато вздрогнул.
   – Мой господин, я мечтал. Прости.
   – Хватит мечтать, – объявил Ланнон.
   – А чего хочет Великий Лев?
   – Я сказал, что нужно привести варвара: покончим с этим, пока легион собирается.
   Хай посмотрел на свои когорты, строящиеся на открытой площадке перед кожаным навесом, под которым сидел Ланнон. Штандарты легиона блестели на солнце, командиры стояли рядом со своими людьми. Они терпеливо ждали, и Хай негромко вздохнул.
   – Как угодно Великому Льву.
   – Распорядись, – сказал Ланнон.
   Пленнику сковали руки и ноги, надели ошейник. Надсмотрщики с первого взгляда выделяют опасных рабов, и за цепи, прикрепленные к ошейнику, его вели двое.
   Он был огромным, как и помнилось Хаю, а кожа – еще темнее, но он оказался молодым человеком. Хай испытал потрясение: он считал его зрелым мужчиной – и ошибался. Рост, стать и уверенность в себе делали его старше.
   Хай видел, как венди рвался из жестких оков, раздирая плоть; рана в паху была грубо перевязана листьями и корой. По краям ее виднелись первые гнойные выделения, пачкающие повязку, плоть вокруг раны вздулась и затвердела. Пленник хромал, оковы насмешливо позвякивали при каждом его шаге, надсмотрщики вели его на цепи, как пленного зверя – но ошибиться было невозможно: это шел царь. Он остановился перед Ланноном и слегка склонил голову на толстой шее в сетке жил. Глаза его яростно горели, белки были дымчато-желтые в тонком кружеве кровеносных сосудов. Он смотрел на пленивших его людей с осязаемой ненавистью.
   – Ты захватил… этого большого черного зверя, Хай? – Ланнон ответил взглядом на взгляд. – Без всякой помощи, один? – Он удивленно покачал головой и повернулся к Хаю, но тот смотрел на царя венди.
   – Как тебя зовут? – негромко спросил Хай, и большая круглая голова повернулась к нему. На жреца взглянули полные ярости глаза.
   – Откуда у тебя язык венди?
   – У меня много языков, – заверил Хай. – Кто ты?
   – Манатасси, царь венди! – перевел Хай Ланнону ответ.
   – Скажи ему, что он больше не царь, – выпалил Ланнон, и Манатасси в ответ улыбнулся. Улыбка у него была страшная, толстые лиловые губы раздвинулись, обнажив крепкие белые зубы, в глазах по-прежнему пылала ненависть.
   – Пятьдесят тысяч воинов венди по-прежнему называют меня царем, – ответил он.
   – Царь-раб для народа рабов, – рассмеялся Ланнон и спросил: – Ну, что скажешь, Хай? Разве он не опасный враг? Разве можно позволить ему жить?
   Хай оторвал взгляд от царя-раба и задумался над вопросом, стараясь рассуждать логически, но находя это трудным. У Хая возник неожиданный, но сильный собственнический интерес к Манатасси. Сила этого человека, его самообладание, проявленное им воинское искусство вместе с хитростью, умом и странной дымящейся глубиной глаз произвели на Хая впечатление. Хай мог взять его себе, даже перед Ланноном он мог заявить право на пленника, и ему очень хотелось это сделать, потому что он чувствовал тут большие возможности. Взять этого человека и выучить, сделать цивилизованным – что из него выйдет? Он почувствовал возбуждение при этой мысли.
   – Думаю, нет, – ответил себе Ланнон. – Как только я увидел его на вершине холма, я понял, что он опасен. Смертельно опасен. Не думаю, что мы можем даровать ему жизнь, Хай. Из него получится прекрасный вестник богам. Посвятим его Баалу и пошлем как вестника в знак благодарности за исход кампании.
   – Мой господин, – Хай говорил негромко, чтобы слышал только Ланнон. – Этот человек мне небезразличен. Я чувствую, что могу просветить его, показать ему истинных богов. Он молод, мой господин, я поработаю над ним, а когда он будет готов, мы вернем Манатасси его народу.
   – Птицы выклевали твой мозг? – Ланнон изумленно взглянул на Хая. – Зачем возвращать его венди, если мы потратили столько сил, чтобы захватить его?
   – Мы смогли бы сделать его союзником, – Хай отчаянно старался объяснить свою мысль. – Благодаря ему мы могли бы заключить договор с племенами – он послужил бы безопасности наших северных границ.
   – Договор с варварами! – Теперь Ланнон рассердился. – Что за вздор? Говоришь, безопасность северных границ? Одно и только одно обезопасит наши северные границы – острый меч в сильной руке.
   – Мой господин, выслушай меня.
   – Нет, Хай. С меня хватит. Он должен умереть – и вскоре. – Ланнон встал. – Сегодня на закате. Подготовь его к отправке. – И Ланнон ушел.
   – Распустить легион, – приказал Хай командирам и кивнул надсмотрщикам, чтобы увели пленника. Но Манатасси сделал шаг вперед, таща за собой на цепях двух человек.
   – Высокорожденный! – обратился Манатасси к Хаю. Тот удивленно обернулся. Он не ожидал такого уважительного обращения.
   – Что?
   – Смерть? – спросил Манатасси, и Хай кивнул.
   – Смерть, – признал он.
   – Но ты защищал меня? – снова спросил Манатасси, и Хай снова кивнул.
   – Почему? – настаивал царь-раб.
   Хай не смог ответить. Он устало и недоуменно развел руками.
   – Уже дважды, – сказал царь-раб. – Вначале ты отвернул от меня лезвие, которое несло мне смерть, а теперь вступился за меня. Почему?
   – Не знаю. Не могу объяснить.
   – Ты чувствуешь связь между нами, – объявил Манатасси, и голос его стал низким и вкрадчивым. – Связь духа. Ты чувствуешь ее.
   – Нет. – Хай покачал головой и поспешно вышел из палатки. Большую часть дня он работал над свитками, увековечивая ход кампании, описывая пожар города и битву у брода, перечисляя боевые награды и количество взятых рабов, добычу и славу, но не мог заставить себя написать о Манатасси. Этот человек скоро умрет, пусть умрет и память о нем, пусть не тревожит она живущих. В памяти Хая всплыли оброненные Ланноном слова – «черный зверь», так он назвал плененного царя.
   В полдень жрец обедал с Бакмором и другими молодыми военачальниками, но его настроение оказалось заразительно, и обед прошел неудачно, разговоры велись сдержанно и натянуто. Затем Хай провел час со своими помощниками и квартирмейстерами, занимаясь делами легиона, потом упражнялся с топором, пока пот не побежал по его телу ручьями. Он отскреб себя от грязи, умастил маслом, облачился в чистые одежды для жертвоприношения и пошел к палатке Ланнона. Ланнон совещался со своими советниками и чиновниками, рассевшимися вокруг него на подушках и шкурах. Ланнон поднял голову, улыбнулся и подозвал Хая.
   – Выпей со мной, Хай. Пройдет немало дней, прежде чем мы сможем распить другую чашу – завтра на рассвете я тебя покидаю.
   – Почему, мой господин?
   – Спешно возвращаюсь в Опет. Предоставляю тебе наилучшим образом распорядиться рабами и скотом.
   Они выпили вместе, обмениваясь бессвязными для стороннего слушателя репликами старых друзей. При этом Хай все время подводил разговор к судьбе Манатасси, а Ланнон искусно переводил его на другое. Наконец Хай в отчаянии сказал напрямик:
   – Царь венди, мой господин… – и осекся.
   Ланнон с грохотом поставил чашу, так что она треснула и остатки красного вина пролились на шкуры, на которых они сидели.
   – Ты слишком много себе позволяешь. Я приказал его убить. Это решено.
   – Я считаю это ошибкой.
   – Оставить его жить – куда более серьезная ошибка.
   – Мой господин…
   – Хватит, Хай! Довольно, я говорю! Ступай и пришли его.
   На закате царя венди привели на берег реки, на открытую площадку под стенами гарнизона Сетта. Он был одет в кожаный плащ с вышитыми символами Баала, в символических цепях жертвы. Хай стоял со жрецами и знатью; когда привели обреченного царя, его взгляд остановился на Хае. Ужасные желтые глаза, казалось, впились в его плоть, извлекли душу через зрачки.
   Хай начал ритуал пением проскомидии – дароприношения, совершая поклонение лику бога, пламенеющему в западной части неба, и все это время он чувствовал проникающий в самую его суть взгляд пленного царя.
   Помощник передал ему топор с грифами, отполированный и сверкающий красным и золотым в последних лучах солнца. Хай подошел к стоявшему Манатасси и посмотрел на него.
   Надсмотрщики сделали шаг вперед и сорвали плащ с плеч жертвы. Теперь он стоял обнаженный и величественный, в одних только золотых цепях. Даже сандалии из невыделанной кожи с него сняли. Надсмотрщики ждали с цепями в руках: по сигналу Хая они собьют жертву на землю. Ее шея будет подставлена под удар.
   Хай колебался, не в силах оторваться от этих яростных желтых глаз. Он сделал над собой усилие и отвел взгляд, посмотрел вниз. И уже начал подавать сигнал, но рука его застыла. Он смотрел на босые ноги Манатасси.
   Зрители беспокойно зашевелились, поглядывая на горизонт, где солнце быстро уходило за деревья. Скоро будет слишком поздно.
   Хай по-прежнему смотрел на ноги Манатасси.
   – Солнце заходит, жрец! Руби! – резко велел Ланнон, и звук его гневного голоса, казалось, разбудил Хая. Он повернулся к Ланнону.
   – Мой господин, ты должен это увидеть.
   – Солнце заходит, – нетерпеливо повторил Ланнон.
   – Посмотри, – настаивал Хай.
   Ланнон подошел к нему.
   – Смотри! – Хай указал на ноги царя венди, и Ланнон нахмурился и затаил дыхание.
   Ноги Манатасси были чудовищно изуродованы, глубокая щель между пальцами шла до середины ступни, придавая ей сходство с лапой сверхъестественной птицы. Ланнон невольно отступил, делая знак солнца, чтобы отвратить зло.
   – У него лапы птицы, священной Птицы Солнца Баала. – Шепот и гул среди зрителей усилились. Они с любопытством приблизились.
   Хай повысил голос.
   – Я объявляю, что этот человек отмечен богом. Его нельзя сделать вестником.
   В этот миг солнце скрылось за горизонтом, стало темно и прохладно.
 
 
   Ланнон дрожал от гнева, губы и лицо у него побледнели, на щеке четко выделялась черная полоска раны.
   – Ты бросил мне вызов! – негромко сказал он. Его голос дрожал от гнева.
   – Он отмечен богом! – возразил Хай.
   – Не прячься за своими богами, жрец. Мы с тобой оба знаем, что решения за Баала принимает Хай Бен-Амон.
   – Государь! – выдохнул Хай, услыхав такое обвинение, такое страшное богохульство.
   – Ты бросил мне вызов, – повторил Ланнон. – Ты сделал этого варвара недосягаемым для меня, ты затеваешь со мной политическую игру, игру власти.
   – Неправда, мой господин. Я не посмел бы.
   – Ты посмел, жрец. Ты посмел бы украсть зубы из пасти живого Великого Льва, если бы это пришло тебе в голову.
   – Мой господин, я твой самый верный…
   – Предупреждаю тебя, жрец, будь осторожен. Ты высоко летаешь в четырех царствах, но помни: это только благодаря мне.
   – Я это хорошо знаю.
   – Я вознес тебя и так же легко могу низвергнуть.
   – И это я знаю, мой господин, – покорно сказал Хай.
   – Тогда отдай мне варвара, – потребовал Ланнон, и Хай взглянул на него с глубоким сожалением.
   – Я не вправе его отдать, мой господин. Он принадлежит богам.
   Ланнон гневно взревел и схватил амфору с вином. Он швырнул ее Хаю в голову, и тот покорно увернулся. Амфора ударилась о кожаную стену палатки, смягчившую удар, и, не разбившись, упала на пол. Вино вылилось из горлышка и впиталось в сухую землю.
   Ланнон вскочил и навис над Хаем, протягивая к нему сжатые кулаки. Глаза царя смотрели недобро, густые золотые кудри плясали на плечах – он трясся от ярости.
   – Иди! – сдавленным голосом приказал он. – Уходи быстрее, иначе…
   Хай не стал дожидаться объяснения.
 
 
   Ланнон Хиканус вышел из Сетта с охраной в шестьсот человек. Хай смотрел ему вслед со стен гарнизона. Он предчувствовал неприятности и свою уязвимость без царской милости.
   Хай смотрел, как небольшой отряд проходит между рядами легиона. Ланнон шел в легкой одежде, простоволосый, и его золотые волосы сверкали на солнце. Охрана была в нагрудниках и шлемах, с луками, мечами и копьями. Рядом с Ланноном шагал маленький пигмей, начальник охоты бушмен Ксаи. Он всегда сопровождал царя, как тень.
   Легион приветствовал Ланнона – голоса солдат ясно доносились снизу – и он прошел в ворота. Выше всех окружающих, улыбающийся, гордый и прекрасный.
   Он поднял голову, увидел на стене Хая, и улыбка уступила место яростной гримасе; не обращая внимания на робкое приветствие Хая, Ланнон прошел в ворота и двинулся по дороге, ведущей на юг, в Срединное царство.
   Хай смотрел, пока лес не скрыл отряд из виду, потом, чувствуя себя очень одиноким, пошел туда, где на соломенной постели в углу палатки Хая умирал царь-раб.
   В усиливающейся жаре утра резко разносился гнилостный запах раны, похожий на смрад болот или давно погибшего животного.
   Старуха-рабыня обкладывала тело венди компрессами, пытаясь сбить жар. Она подняла голову и, отвечая на вопросительный взгляд Хая, лишь покачала ею. Хай присел рядом с подстилкой и коснулся кожи царя. Она была сухой и горячей, Манатасси бредил.
   – Пошли за надсмотрщиком, – раздраженно приказал Хай. – Пусть снимет цепи.
   Лихорадка поразительным образом съедала плоть с огромного костяка пленника, под кожей проступали кости, лицо сморщивалось, кожа меняла цвет, становясь из сверкающе-лиловой сухой, пыльно-серой.
   Рана в паху раздулась, стала горячей и твердой, покрылась дурно пахнущим струпом, из которого медленно сочилась водянистая зеленовато-желтая жидкость. Казалось, жизнь в царе-рабе затухает с каждым часом, тело становилось все более горячим, рана разбухала и уже была размером с мужской кулак.
   На следующий день в полдень Хай в одиночестве вышел из лагеря и поднялся на холм, где мог быть наедине со своим богом. Здесь, в долине большой реки, солнечный бог, казалось, присутствовал повсюду, и его обычно приятное и теплое внимание становилось угнетающим. Он словно бы заполнял все небо, бил по земле своими лучами, как кузнец – молотом по наковальне.
   Хай произнес вступительную молитву, но кое-как, бормотал строки небрежно, потому что сердился на своих богов и хотел, чтобы они знали о его неудовольствии.
   – Великий Баал, – он опустил более пышные титулы и сразу перешел к сути своего протеста: – Следуя твоему несомненному желанию, я спас человека, отмеченного тобой. Я не сетую, не подвергаю твою волю сомнению, но должен сказать, что это было нелегко. Мне пришлось многим пожертвовать. Мое положение верховного жреца Баала при царском дворе пошатнулось. Конечно, я пекусь не о себе, а лишь о своем влиянии твоего посланника и слуги. То, что вредит мне, вредит и преклонению перед богами, – злорадно сказал Хай: это несомненно привлечет их внимание. Хай чувствовал, что поступает правильно. Пора кое о чем заявить и укрепить нити взаимных обязательств. – Ты знаешь, что ни одно твое веление не было для меня слишком трудно, я с радостью подставлял плечо под любое бремя, какое ты на меня возлагал, ведь я всегда верил в твою мудрость и справедливость. – Хай замолк, чтобы перевести дух и поразмыслить. Он сердился, но не хотел распускать язык. Он оскорбил царя, не стоит оскорблять и богов. И жрец приступил к заключительному обращению: – Однако в случае с этим отмеченным божественным знаком варваром у меня нет такой уверенности. Я спас его дорогой ценой – но зачем? Неужели теперь он должен умереть? – Хай снова помолчал, чтобы бог усвоил вопрос. – Покорнейше прошу тебя, – добавил жрец ложку меду, – растолковать мне, твоему самому внимательному и покорному слуге, твои намерения.
   Хай снова помолчал. «Использовать ли более сильные выражения? Пожалуй, не стоит». Напротив, он расставил обе руки в жесте бога-солнца и запел хвалу Баалу, со всем искусством и красотой, на какие был способен. Его голос, мелодичный и переливчатый, разносился в жаркой тишине дикой местности и способен был заставить богов заплакать. Когда последняя чистая нота замерла в нагретом воздухе, Хай вернулся в лагерь и бронзовой бритвой разрезал огромное вздутие в паху царя. Манатасси в бреду закричал от боли, из раны хлынул желтый зловонный гной. Хай наложил на открытую рану припарки из прокипяченного зерна, завернутого в чистую ткань; ткань тоже была прогрета, чтобы прогнать яд.
   К вечеру лихорадка прошла. Измученный Манатасси уснул. Хай стоял над ним, улыбаясь и чувствуя себя счастливым. Он чувствовал, что выиграл сражение за этого великана, своей молитвой и стараниями вырвал его из темной пасти смерти. Он испытывал гордое чувство собственника, и когда старуха рабыня принесла ему чашу доброго зенгского вина, Хай высоко поднял ее, приветствуя спящего.
   – Боги отдали тебя мне. Ты мой. Отныне ты живешь под моей защитой, и я обещаю тебе ее. – И он осушил чашу.
 
 
   Слабость душила его, прижимала к жесткому соломенному тюфяку. Трудно было поднять голову или руку, и он ненавидел свое тело, изменившее ему. Он медленно повернул голову и открыл глаза.
   В палатке на плетеной тростниковой циновке сидел странный маленький человек. Манатасси с интересом следил за ним. Человек склонился над блестящим металлом, расплющенным и превращенным в тонкий гибкий лист; заостренным ножом он наносил на мягкую поверхность какие-то знаки. Каждый день он по много часов проводил за этим необычным занятием. Манатасси смотрел, видел быстрые птичьи движения головы и рук, от которых звенели золотые серьги и дрожали густые черные волосы.
   Голова казалась слишком большой для этого сгорбленного тела, руки и ноги тоже, длинные и сильные, предплечья и тыльную сторону ладони покрывают черные волосы. Манатасси вспомнил проворство и силу этого тела в битве. Он приподнял голову и взглянул на повязки, покрывавшие нижнюю часть его тела.
   В тот же миг Хай одним движением оказался на ногах. Он подошел к тюфяку и с улыбкой наклонился.
   – Ты спишь, как младенец.
   Манатасси смотрел на него, удивляясь, как этот человек может смертельно оскорблять верховного повелителя венди – и при этом улыбаться.
   – Айя, принеси еды, – крикнул Хай старухе-рабыне и сел на подушку рядом с тюфяком Манатасси.
   Манатасси ел с огромным аппетитом и вполуха слушал нелепое описание луны как белолицей женщины. Его удивляло, как такой искусный воин может быть столь наивен. Достаточно посмотреть на луну, чтобы увидеть, что это лепешка; ее постепенно поедает Митаси-Митаси, великий бог, и тогда на лепешке ясно виден след его укуса.