Чарльз Перси Сноу

Смерть под парусом



Глава первая

ШЕСТЕРО МИЛЕЙШИХ ЛЮДЕЙ


   Я блуждал по лабиринту тропинок, где каждая новая как две капли воды была похожа на предыдущую. После третьей мили я стал терять терпение.
   Когда я получил письмо от Роджера, мне показалось заманчивым его предложение провести недели две на яхте в компании наших общих друзей. С каждым годом я становился все тяжелее на подъем и теперь уже с трудом выбирался из своей уютной квартиры, где все до мелочей отвечало моим холостяцким привычкам и где меня всегда ждал хороший стол, тёплая, мягкая постель. Но ради интересной компании я в свои шестьдесят три года готов был мириться с мелкими неудобствами. А у Роджера обычно, я знал, собирается занятная молодёжь.
   Кроме того, я всегда любил равнинный ландшафт, мерное плавание по рекам с едва заметным течением и закаты, которыми можно любоваться лишь на таких вот равнинах, где на сотню миль не видно ни единого холмика. И даже нелепость моего положения — как неприкаянный я бродил по тропкам, одна грязнее другой — не способна была нарушить того трепетного волнения, которое охватило меня при виде багрового заката и одинокой несуразной ветряной мельницы у самой линии горизонта.
   И все же я был зол на Роджера. К тому времени, когда я смог вырваться из Лондона, компания уже провела на яхте целую неделю. В своём письме Роджер рекомендовал мне добраться поездом до Роксема, а оттуда пешком до причала близ Солхауза. Он писал: «…от Солхауза рукой подать, причал очень легко найти». Я шёл и проклинал себя. Какое легкомыслие забыть, что непомерный апломб бесшабашного Роджера ещё более возрос с той поры, как у него появились состоятельные пациентки. В наказание за свою доверчивость я брёл под моросящим дождиком, подгоняемый свежим сентябрьским ветром.
   Было восемь часов вечера. Одежда начала промокать, и чемодан с каждым шагом все сильнее оттягивал руку. Я понял, что вышел из того возраста, когда подобные приключения могут доставить удовольствие.
   Вдруг я увидел, как впереди за зарослями тростника, там, где река поворачивает к Солхаузской заводи, блеснула вода, а всего в нескольких сотнях ярдов от себя заметил чернеющую на фоне неба стрелу мачты. Яхта была пришвартована у причала на ночь, иллюминаторы бросали круги света на воду, и из-под паруса пробивалась зеленоватая полоска. Я поспешил на свет и услышал громоподобные раскаты — голос, который мог принадлежать одному-единственному человеку в мире.
   В жизни своей не встречал я человека, способного производить столько шума. Но сейчас я обрадовался этому голосу, ибо он сулил мне отдых в каюте и стаканчик горячительного из рук какой-нибудь милой девушки. Предвкушая удовольствие, я сейчас готов был простить Роджеру и его голос, который гремел, как иерихонская труба, и даже то, что я по его милости в этот промозглый вечер исколесил чуть не всю округу вдоль и поперёк.
   На душе у меня стало легче, как только я ступил на причал и окликнул Роджера. С яхты послышался какой-то шум и грохот, потом над люком показалась голова Роджера.
   — Это ты, Иен? Где ты пропадал? — встретил меня радостный Роджер.
   — Принимал участие в самом нелепом кроссе. Бег с препятствиями, ничего более идиотского представить себе нельзя.
   Роджер раскатисто захохотал.
   — Ну-ну, иди-ка к нам да пропусти стаканчик. Все как рукой снимет!
   Я поднялся на яхту.
   — Как бы не так, снимет! — проворчал я. — Умереть человеку спокойно не дадут!
   Роджер захохотал и повёл меня вниз, в каюту. Спускаясь следом за ним, я невольно обратил внимание на то, что он толстеет не по дням, а по часам, таким грузным он не был ещё никогда.
   Внизу стоял шум и звенели бокалы. Каюта была залита ярким светом.
   — А вот и Иен! — крикнул кто-то; меня подтолкнули к койке, и Эвис налила мне в высокий бокал золотистого коктейля.

 
   Всякий раз, когда я видел Эвис, у меня возникала мысль: будь я лет на двадцать помоложе, красота девушки волновала бы меня ещё больше, но наши отношения были бы лишены той непринуждённости, которая существовала между нами сейчас. Теперь же мне оставалось лишь благодарить судьбу за тихую радость, которую испытываешь в обществе таких женщин.
   Эвис была фантастически хороша в тот вечер. Только она одна могла разливать вино с таким видом, будто совершала полное глубокого смысла таинство, и томная грация девушки, и её нервный рот, и тонкие белые руки приводили меня в неописуемый восторг. Все в ней было прелестно — от каштановых волос, откинутых с высокого лба назад, до длинных стройных ног; однако, подумал я, достаточно было бы одних лишь этих глаз, чтобы считаться очаровательным созданием.
   — Ваши глаза, дорогая, пленительны своей печалью, — обратился я к ней. Я был на сорок лет старше Эвис, а возраст даёт свои преимущества: можно щедро и без стеснения расточать комплименты, правда, рассчитывать при этом на вознаграждение, ради которого комплименты говорятся, не приходится.
   — Вы умеете сказать приятное, Иен, — ответила она и протянула мне зажжённую сигарету.
   — Видимо, это от долгой практики; когда я был желторотым юнцом, я ничего в этом деле не смыслил, — пробормотал я, ретируясь в свой угол.
   — Её глаза действительно пленяют печалью, — заметил Кристофер, сидевший в противоположном углу. — Печалью, какая бывает у людей, никогда не знавших настоящего горя.
   Из темноты на миг возникло его бронзовое лицо с улыбкой на жёстких, волевых губах.
   Эвис вспыхнула и радостно засмеялась в ответ. В моей памяти всплыли слухи о предстоящей свадьбе Эвис и Кристофера. Вот уже два года, как Кристофер влюблён в неё и, подобно многим её поклонникам, не раз бывал близок к отчаянию. По крайней мере мне так казалось, когда я видел их вместе, и я решил, что, если Кристофер наконец добился своего, он этого заслужил. Я ему симпатизировал: мне нравился его живой ум и яркая индивидуальность.
   Однако, отдавая должное всем его многочисленным достоинствам, я все-таки испытывал уколы ревности, которую, казалось, давно пора было изжить. Я смотрел на улыбающуюся Эвис и мечтал быть таким, как Кристофер, — цветущим, загорелым, и иметь за плечами всего двадцать шесть лет.
   Что ни говори, а они составляют приятную пару, и я твердил себе, что для Эвис гораздо лучше выйти замуж за Кристофера, нежели за Роджера — ведь ещё не так давно Роджер тоже домогался её и делал это со свойственной ему бесцеремонной напористостью. Эвис отвергла ухаживания Роджера, и он одно время мучительно переживал это. Он не привык, чтобы ему отказывали.
   Да, я был рад. Вспомнив об этой истории, я посмотрел на Роджера. Он сидел у двери каюты раскрасневшийся, шумный не в меру, и даже мысль о возможном союзе между ним и Эвис казалась кощунственной. Я знал о его растущей известности. Он прочно обосновался на Гарлей-стрит и в кругу своих коллег слыл одним из лучших молодых специалистов. Но этого мало для брака. Он был слишком, как бы это сказать, экспансивен для такой девушки, как Эвис. Они были антиподами во всем и, что самое удивительное, оказались двоюродными братом и сестрой, во что я с большим трудом уговорил себя поверить. Во всяком случае, вся эта история, к счастью, была теперь позади. Эвис, насколько я мог судить, предпочла Роджеру Кристофера, а Роджер, оправившись после переживаний, стал снова прежним неунывающим весельчаком. У меня даже закралось подозрение, что эта прогулка на яхте была задумана в знак того, что все снова встало на свои места.
   В мои мысли ворвался бас Роджера. Его голос отнюдь не соответствовал моему представлению о том, каким он должен быть у человека с разбитым сердцем.
   — Иен, что это ты сидишь надутый как индюк? — прогремел он.
   — Задумался, — ответил я.
   — О чем это? — спросил Роджер.
   — Да вот о том, почему это наш хозяин пухнет как на дрожжах, — сказал я.
   Роджер оглушительно захохотал.
   — Я, кажется, действительно оброс жирком, — согласился он. —Верный признак того, что душа спокойна. Да, а у нас в компании сегодня новичок. Ты не знаком с молодой особой по имени Тони?
   — Ещё нет, — ответил я, — но не теряю надежды.
   — Вот она, — Роджер пухлой рукой указал в сторону девушки. — Её привёл к нам Филипп. Это Тони Гилмор.
   Я был так поглощён своими мыслями об Эвис, что как следует и не разглядел всю остальную компанию. Когда я вошёл в каюту, я заметил приветливую улыбку Филиппа, но не обратил внимания на девушку, которая сидела рядом с ним на койке, откинувшись к стене.
   — Сейчас я тебя представлю, — завопил Роджер. — Тони, это Иен Кейпл. Он живой анахронизм, ему не меньше шестидесяти. Я его пригласил, чтобы отдать дань уважения галантным кавалерам времён короля Эдуарда.
   — А я бы не прочь перенестись в эпоху Эдуарда, — ответила Тони низким, чуть хриплым голосом, и я был благодарен ей за поддержку. Эта девушка сразу бросалась в глаза, у неё не было утончённости Эвис, зато она отличалась какой-то своеобразной, вызывающей внешностью. Высоко поднятые дуги бровей под копной волос, отливающих золотом в свете лампы, подчёркивали узкие, миндалевидные глаза, один из которых, как я с содроганием заметил, был карим, а другой — серым; на смуглом лице выделялись ярко накрашенные кроваво-красные губы. Стройную фигурку облегало ярко-зеленое платье, перехваченное на тоненькой талии чёрным поясом. Она сидела, подобрав под себя загорелые обнажённые ноги, а Филипп гладил её лодыжки.
   — У Филиппа вкус оказался лучше, чем мы предполагали, — констатировал я, и все присутствующие застучали бокалами о стол в знак одобрения — Филипп был всеобщим любимцем. За всю свою жизнь он палец о палец не ударил и умел только заводить друзей. Кое-как одолев курс наук в Оксфорде, пописывая стишки, играя в любительских спектаклях, а в основном занимаясь пустыми словопрениями, теперь, в свои двадцать пять лет, он фланировал по Европе, бездельничая, как и прежде, и восхищая всех приятностью обхождения. Отец мог ему позволить такую роскошь. Филиппу все прощалось, даже грехи, которых он ещё не успел совершить.
   Развалившись на койке, он поглаживал девушке ноги, и я, глядя в его живое, открытое лицо с волнистой прядью волос, упавшей на лоб, готов был встретить смехом любую его проделку, чтобы доставить удовольствие ему самому и его очаровательной Тони, которую он ввёл в наше общество.
   Он тут же откликнулся на моё замечание.
   — Вкус? И ты ещё смеешь говорить о вкусе, старый негодник! Берегись, Иен, ещё одно слово, и я расскажу всем о твоей интрижке с той кривоносой, у которой лицо, словно блин.
   Такого я ещё не слышал. Я даже растерялся. Все прыснули. Филипп продолжал;
   — Иен встретился с ней в автобусе. Она читала какую-то книгу, а наш приятель подсел к ней и говорит! «Не хотите ли полистать книжечку, которую я вам предложу?» Она в ответ: «Какую книжечку?» А он: «Железнодорожное расписание». Она снова спрашивает: «Зачем это?» А Иен ей: «Чтоб выбрать подходящий поезд и махнуть вдвоём на край света!» У неё было плоское, как блин, лицо и нос на одну сторону, хотите — верьте, хотите — нет.
   Раздался дружный хохот. Роджер заглушил всех, Я сделал попытку оправдаться, но мои слова потонули в общем веселье, к которому волей-неволей пришлось присоединиться и мне. Сквозь смех прорвался резкий, звучный голос Уильяма:
   — У Иена отменный вкус, и такая история никак не могла с ним приключиться. А вот Филипп начисто лишён фантазии и такие вещи вполне в его вкусе. Отсюда вывод! этот случай произошёл с самим Филиппом.
   Филипп, нимало не смутившись, улыбнулся, а Тони шутливо дёрнула его за ухо.
   Я поднял бокал и провозгласил:
   — Уильям, мальчик мой, ты спас меня! В знак благодарности предлагаю тост — за твоё здоровье!
   Как это было похоже на Уильяма: обычно слова из него не вытянешь, пока он сам не сочтёт нужным вмешаться, но уж если скажет, то в самую точку.
   Он сидел в своей излюбленной позе, в которой мы привыкли его видеть, с полуулыбкой на бледном лице, беспрестанно теребя рукой квадратный подбородок. Когда Роджер знакомил нас с ним, он сказал, что это молодой врач с большим будущим. Позднее до меня доходили слухи, что Уильям якобы не прочь был использовать известность Роджера в своих корыстных целях. Признаюсь, меня это нимало не удивило: хотя Уильяму ещё и тридцати не было, в его суждениях и образе мыслей ощущалась твёрдость и прямолинейность, а под внешней бесстрастностью скрывалось незаурядное честолюбие — залог того, что он сможет достичь очень многого, если пожелает.
   Он сидел позади Роджера, и его бледность ещё резче бросалась в глаза рядом с брызжущим здоровьем краснощёким Роджером. Если бы мне, не приведи бог, пришлось выбирать для себя онколога — как все люди с отменным здоровьем, я испытывал и испытываю панический страх перед докторами, — я бы, не задумываясь ни на минуту, обратился к Уильяму.
   Мы семеро до отказа заполнили каюту. Осушив бокал, я с чувством блаженной расслабленности, которая наступает с последним глотком доброго коктейля, стал изучать компанию.
   Чтобы ещё глубже прочувствовать прелесть моего окружения, я начал давать им в уме характеристики — так скряга перебирает свои богатства и каждый раз восхищается, будто видит их впервые.
   Приятно быть среди молодёжи, среди друзей. Слева с сигаретой во рту, устремив на меня свой печальный, загадочный взгляд, сидела Эвис. Рядом с Эвис, у самой двери, расположился с бокалом виски в руке её кузен — Роджер Миллз, наш хозяин, преуспевающий врач. Уильям Гарнет занимал один все сиденье в дальнем углу, он, как все нервные люди, ёрзал на самом кончике, подперев подбородок руками; я мысленно сказал себе: недалёк тот день, когда Уильям затмит всех сидящих сейчас в этой каюте. На боковой койке вдали от двери, запустив руку в пышную шевелюру Филиппа Уэйда, томно откинулась к стене Тони Гилмор. Сам Филипп с полуприкрытыми веками был сейчас живым воплощением блаженной праздности. Затем мой взгляд остановился на Кристофере Тэренте, сидевшем напротив нас; его худое загорелое лицо было наполовину в тени, глубоко посаженные глаза пристально следили за руками Эвис.
   Передо мной сидело шестеро милейших молодых людей, жизнь которых казалась мне безоблачной. Кроме Тони, которую в нашем обществе знал, насколько мне было известно, один лишь Филипп, мы все были давние друзья. Три года назад судьба свела нас на юге Италии; совместное пребывание на вилле сблизило нас, я лично очень дорожу этой дружбой и хочу верить, что остальные — тоже. Окинув всех взглядом, я удовлетворённо улыбнулся.
   Эвис склонилась ко мне.
   — Начинаешь благодушествовать, да, Иен? Мне польстило её внимание.
   — Дорогая моя, — сказал я, — благодушие — это одна из разновидностей компенсации безвозвратно ушедшей юности. Мы все рады, что мы снова вместе, снова в кругу друзей. Но вы, молодёжь, почему-то считаете нужным скрывать свои чувства. А я доволен и не боюсь признаться в этом.
   — Старость, должно быть, чудесная вещь, — откликнулась Эвис, и мне почудилось, что она вздохнула.
   — У неё тоже есть свои недостатки, — ответил я, глядя на её полуоткрытый рот.
   Роджер вынул из шкафа ещё бутылку виски и по очереди наполнил бокалы. Было время, когда меня покоробило бы, если бы я вдруг увидел девушку, подобную Эвио или Тони, с бокалом виски в руке, но мало-помалу я смирился и стал смотреть на это как на неизбежное зло нашего беспокойного века; кроме того, я не видел причин, почему бы им и не выпить, раз это доставляет удовольствие.
   Уильям пригубил виски и, взглянув на меня, сказал:
   — А ведь Иен ещё не слышал нашей новости. Он и не подозревает, что мы сегодня отмечаем важное событие.
   — Какое событие? — спросил я и добавил: — Кроме нашей встречи?
   — Кристофер получил уведомление, что он принят на должность управляющего всеми каучуковыми плантациями в Малайе, — ответил Уильям.
   — Прекрасно! Я так рад за тебя, Кристофер, — сказал я. — Надеюсь, это сулит тебе не только почёт, но и деньги.
   — О, он будет купаться в золоте! — ввернула Эвис.
   — Давненько не слышал я такой радостной вести, — заметил я.
   Я хорошо знал, что Кристофер жил исключительно на деньги, заработанные своим трудом, и поэтому известие о его успехе искренне обрадовало меня.
   — Друзья мои, выпьем за Кристофера! — Я поднял бокал, и все выпили.
   — Молодцы вы у меня! — произнёс Кристофер, его лицо, обычно такое суровое, стало вдруг по-мальчишески растроганным. — Но это ещё не решено окончательно, — сказал он, улыбаясь. — Моё каучуковое начальство замышляет устроить мне смотрины, чтобы убедиться, что я не стану выкидывать коленца, как только доберусь до власти.
   Мы встретили его слова смехом и снова провозгласили:
   — За Кристофера! Тут послышался жалобный голос Филиппа:
   — А ни у кого нет желания выпить за то, что я тоже скоро устроюсь на тёпленькое местечко?
   Эвис мягко заметила:
   — Дорогой Филипп, если бы ты начал работать, ты бы поверг нас в смятение. Единственное, что непреложно в этом мире, — так это то, что ты ничего не делаешь, ровным счётом ничего.
   Филипп комично выпятил грудь, изображая оскорблённое достоинство:
   — Ты ещё дитя, Эвис, и ничего в жизни не смыслишь. К вашему сведению, Тони вполне серьёзно подумывает взять меня к себе в секретари.
   Тони опустила руку ему на плечо и произнесла своим хрипловатым голосом:
   — У него была бы одна-единственная обязанность — читать мою корреспонденцию.
   Меня это озадачило. Я спросил:
   — А почему вы хотите, чтобы он именно этим занимался?
   — Чтобы возбудить его ревность, разумеется. — Её высокие брови дугами взметнулись ввысь. — Он типичный англичанин и не станет читать писем, если ему за это не заплатят. А так он обязан будет прочитывать их от корки до корки, и, я надеюсь, хоть это расшевелит его. Я даже готова сама сочинять эти любовные послания.
   Она остановила свой взгляд на Филиппе, и я подозреваю, что только вмешательство Роджера помешало им поцеловаться у всех на виду. Роджер был мастер находить выход из любого щекотливого положения.
   — Ну а теперь, дети мои, — заорал он во всю глотку, — всем спать по кроваткам. Я собираюсь ещё до завтрака отбыть в Горнинг.
   — И завтракать будем только в Горнинге, — проворчал Филипп. — Значит, опять придётся вставать ни свет ни заря.
   — С какой стати, скажи на милость, ты снимаешься с якоря до завтрака? — зевая, спросил Кристофер.
   — А что это вы переполошились? Ведь это я поднимаюсь в восемь часов и управляюсь с яхтой без вашей помощи. А вы, лежебоки, валяйтесь себе ещё хоть целый час, — ответил Роджер, улыбнувшись.
   Я обратил внимание, что они на дружеской ноге, и подумал, что это делает честь им обоим, если иметь в виду их былое соперничество из-за Эвис.
   — И вообще полезно пожить недельки две без всяких удобств, — усмехнулся он.
   — А где ты меня устроишь на ночь, Роджер? — робко вставил я. — Пожалуй, на крыше каюты я был бы как раз лишён всех удобств, верно?
   Роджер с красным, лоснящимся от пота лицом встал и потянулся всем своим могучим телом.
   — Нет, мы с тобой останемся здесь и будем спать на этих двуспальных койках. Мы самые старые и самые толстые — нам нужен простор. Всю прошлую неделю наши девушки занимали две другие широкие койки в кормовой каюте. Почему — сам не знаю. Мы их попросту балуем. А эти трое лоботрясов оккупировали односпальные койки в середине посудины. Вот так мы и жили здесь без тебя.
   — Сам-то ты, конечно, ни в чем не следуешь своим спартанским теориям, а не то бы непременно вздёргивал себя на ночь вверх ногами на мачте, — заметила Эвис, убирая со стола бокалы.
   — Эвис, дорогуша, — прогремел в ответ Роджер, — вот вы все никак не возьмёте в толк, в чем прелесть подобных путешествий. «Терпеть и наслаждаться» — вот наш девиз. Мы живём на посудине, которая даже с места не сдвинется без нашей помощи. Конечно, моторная лодка несравненно удобнее, но зато не так романтично. С другой стороны, мы прилично питаемся, а могли бы жить впроголодь — на одном чёрном хлебе с лярдом, но это уже не так забавно. Как и во всякой игре, здесь существуют свои правила. Вставать рано — одно из наших правил!
   — Спасибо за науку, Роджер, — сказал я. — Тут есть над чем подумать. Ну что ж, я пойду проветрюсь, а ты тем временем приведи в порядок каюту — это тоже одно из правил нашей игры. Спокойной ночи, друзья.
   Все разошлись по своим местам, а Роджер остался вытряхивать пепельницы и убирать бутылки. Через носовой люк прямо за стенкой нашей каюты я поднялся на узкую палубу и почувствовал на лице свежий ветер с реки.
   Я стоял и размышлял о людях, которые остались внизу: какую роль играют они в моей жизни и как сложится их судьба. Было время, когда я мучился сомнениями: есть ли хоть какая-нибудь справедливость в нашем хаотичном и неустроенном мире, почему одни могут позволить себе проводить большую часть года в праздности, а оставшиеся дни убивают время где-нибудь на курортах Средиземноморья, в то время как другие пятьдесят недель в году трудятся в Олдеме и только две недели отдыхают в Блэкпуле.
   С возрастом такие сомнения стали посещать меня все реже и реже. Теперь я убеждён, что трудно придумать что-либо более разумное, чем этот неравный баланс. Как много будет потеряно, если уничтожить этот мир праздности и комфорта! Часто приходится слышать, как иные мои знакомые яростно ратуют за любые перемены, утверждая, что это всегда к лучшему. Я испытывал в таких случаях неловкость, ибо не мог найти подходящих слов, чтобы выразить свои мысли. Но в ту тихую ночь, стоя в одиночестве на палубе, я чувствовал, что сумел бы объяснить, что думаю, если бы кто-нибудь из них оказался рядом.
   Снизу послышался грудной, переливчатый смех Эвис. Подумать только, что такое обаятельное создание тоже засосёт житейская рутина. Почему, собственно, такие весёлые и приятные бездельники, как Филипп со своей подружкой Тони, не имеют права развлекаться как им вздумается? Ведь они придают своеобразный колорит нашей жизни, и, если они и иже с ними исчезнут с лица земли, это будет концом целого мира. Мира, который, несмотря на свои недостатки, все же даёт нечто людям. Мир кишмя кишит глупцами и пошляками — один бог свидетель, как их много, — в то же время нам случается встречать немало и милейших людей.
   Я подумал о своих друзьях. Некоторые из них с пелёнок живут в достатке и комфорте. Эвис, например, всю свою жизнь вращается в кругу людей, единственной серьёзной заботой которых является, как бы веселее убить время. А вот Уильям завоевал себе место под солнцем исключительно благодаря своим способностям. Десять лет назад он как вол работал в средней школе в Бирмингеме. Филипп — баловень судьбы, а вот Кристофер, сын простого школьного учителя, «был всегда настолько беден, что даже не научился делать долги», как он сам о себе говорил с горьким юмором.
   Из каких бы слоёв общества они ни вышли, здесь, на яхте Роджера, собралась чудесная компания, интереснее которой я никогда не встречал, Если миру этих людей суждено рассыпаться в прах, думал я, то наша жизнь оскудеет, утратив нечто светлое и изящное!
   Было что-то нелепое в том, что я, далеко не молодой, тучнеющий человек, стоял среди ночи на палубе и предавался философским раздумьям, но я не ищу себе оправданий. Я в самом деле тогда так думал и вспоминаю об этом теперь лишь затем, чтобы показать, как я относился к своим друзьям перед трагическими событиями, которые так глубоко повлияли на всех нас. Надо признать, однако, что я был немного сконфужен, когда осознал, что задумываюсь над проблемами, которые должен был решить для себя ещё в двадцатилетнем возрасте.
   Я закурил сигарету и следил, как её огонёк красной точечкой мерцает в воде. Потянуло сыростью, и я почувствовал, как по спине пробежал озноб. Послышался тонкий крик совы и глухое хлопанье крыльев. Заросли тростника слились с тёмным небом; луны не было, только из иллюминаторов лился свет, бросая блестящие полосы поперёк реки. Ночь выдалась тихая, река будто остановила своё течение.


Глава вторая

РОДЖЕР ВЕДЁТ ЯХТУ В ОДИНОЧКУ


   Спустившись в каюту, я застал Роджера за столом перед раскрытой пухлой конторской книгой. Он писал что-то, низко склонившись над столом, так как лампа давала мало света и не освещала даже стен каюты. Когда я сел на свою койку и стал расстёгивать рубаху, Роджер, взглянув на меня, сказал:
   — Все уже улеглись, а я вот пишу судовой журнал. Закончу — прочту тебе, что я тут нацарапал.
   — Ладно, — ответил я покорно, стараясь скрыть свои истинные чувства.
   Страсть читать вслух собственные сочинения представляется мне едва ли не самой отталкивающей человеческой слабостью, но беда в том, что это явление очень распространённое и противостоять ему просто рискованно. В своё время я часто становился её жертвой. Но я всегда старался быть снисходительным слушателем. Если уж нести голову на плаху, так нести её гордо. А поскольку мне нравится доставлять людям радость, то я не только терпеливо выслушиваю романы, стихи и письма, написанные моими друзьями, но, случается, и сам прошу их читать мне. В минуты скверного настроения, когда все мне видится в чёрном свете, у меня появляется мысль, что репутацию человека с тонким вкусом я заслужил отчасти благодаря этой своей черте.
   Итак, хотя я и не горел желанием внимать излияниям Роджера, я постарался сделать вид, что с интересом выслушаю все, что он сочтёт нужным прочитать мне из своего отчёта за день.
   — Ты сумеешь оценить это, я знаю, — сказал Роджер и снова склонился над журналом. — Все любят слушать выдержки из судового журнала. — И он продолжал выводить свои неуклюжие каракули.