- В прошлый раз мы там стояли целый год.
   - Делается как-то не по себе, - пробурчал мазур Хайнрих, глядя на палец Штепутата, вкручивающийся в карту Франции.
   Это было непостижимо. Эти быстрые победы. Даже майор, когда флаг со свастикой стал развеваться над Парижем, безоговорочно доверился фюреру. Некоторое удовлетворение испытали и пленные поляки. Если уж великая Франция оказалась раздавленной за шесть недель, то для маленькой Польши не такой уж позор, что они продержались против немцев и русских всего три недели.
   В августе 1940 года в маленький заспанный Йокенен пришла открытка с берегов Бискайского залива. Доильщик Август писал инспектору Блонскому точнее, попросил грамотного товарища написать, - что купался в Атлантическом океане. Никто из Йокенен не погиб и во французском походе, а из соседнего Вольфсхагена сразу двое: лесной рабочий, похороненный где-то под Амьеном, и один батрак, умерший после тяжелого ранения в госпитале за Рейном. Зато на Йокенен выпал Рыцарский крест: его получил сын майора Зигфрид за участие его зенитной батареи в боях под Дюнкерком. В это же время его произвели в старшие лейтенанты. Майор из-за этого Рыцарского креста пришел в необыкновенное возбуждение и заодно израсходовал все запасы своего винного погреба. Он даже - что уже шло совершенно вразрез с его привычками и самообладанием - сам позвонил Штепутату, чтобы сообщить эту новость. Рыцарский крест в Йокенен! Понятно, что связывать этот крест с Йокенен было некоторой натяжкой: молодой Зигфрид, начиная со студенческих лет, жил в Кенигсберге, женился там на маленькой бледной дочери профессора биологии и в Йокенен приезжал только по большим праздникам. Но родился он здесь, и поэтому вполне можно было считать, что крест принадлежит Йокенен.
   Перед приездом в начале сентября в отпуск Зигфрид прислал отцу ящик шампанского, справедливо полагая, что винному погребу поместья нужны подкрепления. Молодой кавалер Рыцарского креста прибыл со своей маленькой бледной женой в открытом вездеходе кенигсбергской комендатуры. Они приехали, не предупредив по телефону. Просто машина вдруг оказалась перед подъездом замка. Пока подбежавший кучер Боровски помогал маленькой бледной женщине выйти из машины, молодой Зигфрид направился к охотничьим собакам. Он зашел в клетку, гладил прыгавших вокруг него собак, слегка потянул своего любимца Хассо за уши и пообещал ему охоту за утками в йокенских камышах. Маленькая бледная женщина робко стояла рядом, перебирая ремешок своей сумочки, и каждым жестом давала понять, что грубая сельская простота Йокенен ей не очень нравится.
   Майор долго не мог себе простить, что прозевал прибытие своего кавалера. Он как раз отправился в одну из своих верховых прогулок по полям у болота и вернулся домой, только когда его сын уже сидел на кухне и поглощал тарелку настоящего восточно-прусского борща. На следующий день все в Йокенен знали: майор плакал, обнимая сына.
   Кавалер прожил в Йокенен две недели. Он даже нашел время принять участие в большом турнире Инстербургского общества верховой езды в Тракенен и выиграл там какой-то приз. Но большей частью он разъезжал по деревне в одиночестве, сопровождаемый только охотничьей собакой Хассо. Йокенцам он показался несколько надменным. Когда дети громко кричали "Хайль Гитлер", он в ответ только слегка кивал головой. Он сидел на лошади совершенно прямо, как редко кто другой, да и длинный он был, выше своего отца. Взгляд его направлялся далеко за пределы низких и невзрачных йокенских домов, но на это, пожалуй, нельзя было обижаться. Не должен ли кавалер Рыцарского креста смотреть дальше соседней деревни? Йокенцы были им довольны.
   Маленькая бледная женщина не умела и не хотела ездить верхом. Кучер Боровски возил ее на прогулку по полям в одноконной коляске, и каждые три дня она ездила в Дренгфурт к парикмахеру. Она всегда носила светлую одежду и шляпу с широкими полями, к тому же белые перчатки. За неотесанным Боровским она сидела в коляске как белый мотылек и, кротко улыбаясь, смотрела на однообразную красоту ивовых аллей, опустевшие сжатые поля и заросшие пруды.
   Перед отъездом кавалера Рыцарского креста майор устроил праздник. Прибывающим каретам не было конца: Тоденхеферы, владелец поместья Альтхоф, Зигфриды из Скандлака и Колькайма, даже Лендорф из Мауэрзее. Все - владельцы плодородной земли Восточной Пруссии. Крупнейшие. Сюда не мог затесаться какой-нибудь санитарный врач Витке или пастор Брошек, какой-нибудь бургомистр Штепутат или карьерист вроде инспектора Блонского. Допустили разве что ландрата из Растенбурга. И, конечно, офицеров.
   На дворе усадьбы был сложен высокий штабель дров, и с наступлением темноты кучер Боровски поджег его. Начали жарить на огне молочных поросят (хотя их и запрещалось резать в таком возрасте). В кустах стоял работник и подкладывал дрова, когда огонь грозил угаснуть. Сентябрьские ночи в Восточной Пруссии холодные. Тепло пылающего костра доносилось до террасы замка, и все-таки маленькой бледной женщине пришлось накинуть пальто. К полуночи трофейное шампанское кончилось, и гостям пришлось перейти к более грубым местным напиткам. Только для маленькой бледной женщины майор оставил в резерве бутылку из Франции, от восточно-прусской медовой водки она могла бы и умереть.
   Когда рано утром в усадьбу пришли доильщики и зажгли в коровнике керосиновые лампы, праздник подошел к концу. Молодой Зигфрид направился в кучерскую рядом с конюшней, где кучера коротали время за свекольной водкой и игрой в карты. Он был собран и подтянут, кавалеры Рыцарского креста не напиваются.
   - Можете запрягать, - сказал он.
   Это была та самая ночь, когда Эльза Беренд родила своего польского ребенка, младенца с рыжими волосами поляка Станислава. Ребенок прожил всего четверть часа, он даже ни разу не закричал. Да, фюрер был прав. Теперь было ясно видно, что польская и немецкая кровь несовместимы, если ребенок прожил так недолго. После этой четверти часа Эльза Беренд похоронила свою тайну и снова стала верной женой немецкого солдата.
   - Эй, Герман-соня, - приветствовал поляк Алекс маленького Штепутата, когда тот прибегал через выгон, чтобы везти с Алексом молочные бидоны на молокозавод в Дренгфурт. Летом выезжали рано, часов в шесть утра. Когда у Петера начались каникулы, он стал ездить тоже. Они сидели втроем впереди, Алекс посередине, а сзади громыхали бидоны с молоком. Почему Алекс всегда придерживал лошадей, когда они проезжали мимо йокенского трактира? Почему он каждое утро смотрел на маленькое окошко под крышей? Один раз он даже кивнул и снял свою засаленную шапку. Когда Петер разнюхал, что на чердаке живет Марыся, мальчики однажды утром, проезжая мимо трактира, заорали во все горло: "Марыся! Марыся!" Боже, как Алекс рассердился! Он чуть не скинул их с телеги. Успокоился только на шоссе, когда они были уже далеко от трактира. Герману и Петеру разрешалось по очереди держать вожжи, пока Алекс скручивал про запас сигареты. На Мариентальской дуге Алекс обычно говорил: "Бискайя петь, ребята".
   Алекс подразумевал песню о Бискайском заливе, которая ему очень нравилась, хотя он и не все в ней понимал. Они пели для него "Бискайю", а когда заканчивали, Алекс пел по-польски о Катеринке из Натшинки. Это была грустная песня!
   На обратном пути Герман и Петер лазили среди пустых бидонов, пока не находили простоквашу, которую Алекс вез домой. Простоквашу наливали в бидонную крышку, зажимали дыры пальцами и пили.
   Но однажды случилось так, что Герману не пришлось бежать за телегой. Алекс сам подъехал к дому Штепутата.
   - Пан, - обратился поляк к отцу Германа. - Эта фрау никс гут... У Марыси всегда синяки.
   Алекс сжал кулак и продемонстрировал, как Виткунша ставит Марысе синяки под глазами.
   - Какое тебе дело до Марыси? - спросил Штепутат.
   - Марыся хорошая польская девушка... Порядочная... Все польские девушки делают детей, когда хотят домой... Делать детей, только так можно ехать домой.. Марыся не делает детей... Марыся порядочная... Зачем Марысю бить?
   - Я поговорю с фрау Виткун, - услышал Герман голос отца.
   - Марысе надо уйти... Другое место... Марыся старается, зачем бить.
   - Наверное, хочешь, чтобы она пришла к тебе? - спросил Штепутат.
   - Никс ко мне... Марыся не спит с Алекс... Марысе надо в другую деревню, чтобы не били.
   В это утро Алекс не пел и о Бискайе не хотел слышать. Он безучастно сидел на козлах, непрерывно курил махорку и сквозь кроны дубов на шоссе пытался проникнуть взором в Ченстохову, к черной иконе Богоматери, которая, однако, была слишком далеко и вряд ли могла помочь.
   Поехав на велосипеде за мукой на мельницу, Штепутат поговорил с Виткуншей.
   - Что она, гадина, пожаловалась?
   - Нет, не она сама, - сказал Штепутат.
   Виткунша скрипела от злости.
   - Это ее польский ухажер. Каждый вечер рыскает, как собака, вокруг дома.. А ей его и даром не надо.
   - Но битье не годится, - сказал Штепутат.
   - Она, поганка, ленивая и неряха. Вчера мыла лестницу и опрокинула ведро с грязной водой. Теперь пропал ковер.
   - Если иностранные рабочие не слушаются, нужно об этом сообщить. А бить нельзя.
   Виткунша вызвала Марысю в гостиную и велела стать у двери. Штепутату девушка показалась очень симпатичной. Даже грязный передник не портил ее. Он задумался, что могло побудить Виткуншу бить Марысю. Слишком хорошенькая? Старая женщина с лицом в бородавках испугалась, что ее муж может надумать пойти к Марысе на чердак?
   - Марыся, скажи господину бургомистру, что тебе у меня хорошо, приказала Виткунша.
   Марыся кивнула, хотя подбитый глаз и уличал ее во лжи.
   - И что тебя хорошо кормят.
   Марыся опять кивнула.
   Штепутат спросил, не хочет ли она пойти работать на другое место.
   - Нет, пан, - сказала девушка, гордо и упрямо посмотрев ему в глаза.
   - Видите, мастер Штепутат, - сладким голосом сказала Виткунша. - Дело не так плохо, как расписывает этот поляк.
   На следующее утро к Штепутату пришел дядя Франц. Алекс исчез. Может, он сбежал, не в силах переносить, что творилось с Марысей? Штепутату не хотелось звонить в полицию. Начнется большое дело с собаками и войсками и все из-за того, что Алекс влюбился. Пока они раздумывали, что предпринять, позвонила Виткунша и принялась ругаться в телефонную трубку.
   - Представьте себе, он висит здесь, этот поляк! У меня перед дверью!
   Да, там он и был. В двадцати сантиметрах от земли. Прямо перед входной дверью трактира, повернувшись посиневшим лицом к дороге. На том самом месте, где во время стрелковых праздников была окаймленная венком вывеска "Добро пожаловать", сегодня болтался Алекс. А ноги его почти касались лестницы. Отто Виткун испарился, а Виткунша тоже не хотела прикасаться к мертвому поляку. Так что пришлось Марысе принести лестницу и кухонным ножом перерезать веревку, оказать Алексу последнюю услугу. Она это сделала, не пролив даже слезинки.
   Во время французского похода Штепутат надумал очистить свои книжные полки. При этом обнаружилась книга "Германо-французская война 1870-71 гг." Толстенный том на плотной глянцевой бумаге, с переплетом из прочной свиной кожи, настолько тяжелый, что подмастерье Хайнрих в страхе предупреждал: "Германка, смотри, чтобы эта книжища не свалилась тебе на ногу, а то у тебя плоскостопие будет".
   В дождливые дни Герман усаживался рядом с Хайнрихом на портновский стол и в который уже раз листал историю германо-французской войны, описание штурма Шпихернских высот, сражения под Гравелотте, встречи Наполеона и Бисмарка под Седаном. Благодаря войне 1870-71 гг. Герман научился немного читать еще до школы. Ему было обидно, что он не может разобрать подписи под картинками в этой толстой книге. Мазур Хайнрих пытался помочь складывать буквы, но ему и самому было трудно читать французские слова. Проще всего было с графиней Лоттой, имя которой оказалось увековеченным в названии Гравелотте.
   Заметив интерес мальчика, Штепутат принес с чердака целую стопку старых выпусков "Немецкого ополченца". На титульном листе был изображен улыбающийся солдат, идущий в атаку с примкнутым штыком в сопровождении явно немецкого орла, покровительственно раскинувшего свои крылья над идущими на штурм. В серии было множество захватывающих историй вроде "Франтиреры в деревне", "Идут пруссаки", "Ура кайзеру", "Цитен из кустов". Но все это, к сожалению, без картинок.
   В далекую Восточную Пруссию занесло даже несколько французских военнопленных, правда, не в Йокенен, а в соседний Скандлак. Маленькие приветливые мужчины, с поразительной быстротой скручивающие сигареты. Они принесли с собой на холодный восток немного веселого настроения, и всем легко было себе представить как эти хрупкие пареньки разбегались от танков Гудериана в колосящиеся пшеничные поля. Многие не задержались, слишком уж они страдали от восточно-прусской зимы, и вернулись назад в Виши. Когда они уехали, в крестьянских хозяйствах и в поместьях стало не хватать рабочей силы. Германскому рейху не оставалось ничего другого, как начинать новую войну - поместьям требовались работники.
   Композиторы тоже поставили себя на службу великому делу. В те дни песню о том, как на лугах Германии цветет вереск, пели круглый год, и она так навсегда и останется связанной с грохотом марширующих солдатских сапог. Этот марш ухарски гремел по "Немецкому радио" несколько раз в день. Когда Герман без ошибки спел дяде Францу весь текст этой песни, он получил пять гривенников - кучу денег по тем временам! Но вскоре песню пришлось забывать, когда до Йокенен дошел ее варварский второй вариант, в котором имя Чемберлена было кое-как срифмовано с выражением "старая свинья". Никто не знал, как этот текст попал в Йокенен, но мальчишки были в восторге. Это был единственный случай, когда можно было безнаказанно произносить слово "свинья", а то, что при этом имя Чемберлена было искажено до неузнаваемости, не играло в Йокенен никакой роли.
   Вообще Англия все больше становилась главной темой специальных сообщений и популярных песен. На Англию все время совершались налеты. Гордые машины вздрагивали от разрывов, а враг разлетался ко всем чертям. Звуки фанфар из "Прелюдов" несколько раз в неделю сотрясали дом Штепутата до самого фундамента. Марта включала радио на всю громкость и открывала окно, чтобы Герман мог услышать эти фанфары. Так как между объявлением о специальном сообщении и его началом всегда делалась пауза, чтобы все товарищи могли собраться у громкоговорителей, Герман обычно успевал придти домой. Штепутат поначалу записывал тонны водоизмещения, отправленные на дно Атлантического океана. В конце месяца он складывал цифры и упивался количеством нулей. Потом подводная война стала обычным делом. Топили то 14 000, то 26 000 тонн, то возле Ньюфаундленда, то в Бискайском заливе, то в Северном море.
   Все чаще случалось, что во время специальных сообщений о подводной войне Герман уже не приходил домой, а оставался играть в грязи, строил плотины, сам выпускал корабли и поражал их торпедами.
   Хотя Штепутат всегда старательно прятал газету "Штурмовик", Герман все-таки видел карикатуру, на которой жирный приземистый Черчилль с толстой сигарой посреди сального лица (причем на сигаре была наклеена бандероль со свастикой) изображался сидящим на денежном мешке со знаком фунта стерлингов и в любую минуту мог взлететь на воздух вместе со своим островом. Более удачной была карикатура из "Народного наблюдателя". На ней упитанный лорд обращался к голодающим англичанам в Гайд-парке: "Бык ест траву и дает нам бифштекс. Зачем нам идти окольным путем через быка? Давайте прямо есть траву!"
   В марте 1941 года, как только растаял снег, появились первые катки и смоловарки. Шоссе, проходящее через самую глушь Восточной Пруссии между железнодорожным узлом Коршен и окружным городом Ангербург, расширялось. Для йокенцев это было неожиданностью. Все то время, пока Штепутат был бургомистром, проект расширения шоссе существовал, но дело не шло дальше уверений и обещаний. И вот под придорожными дубами стоят катки, готовые к работе. В ходе войны, весной 1941 года, в далекой Восточной Пруссии делают дороги. Таков был дух нового времени. В нем была неукротимая энергия. Они все доводили до конца. Не забыли даже глухие дороги Восточной Пруссии. Петер первый открыл, что в Йокенен нет лучшего места для игры, чем стоящие на шоссе дорожные машины. Ему, правда, ни разу не удалось запустить каток, но зато по вечерам, когда рабочие уходили, он и Герман от души крутили рычаги и рукоятки этих больших машин. Пока они играли с катками и грузовиками, все было хорошо. Неприятность получилась, когда они добрались до смоловарок. Еще теплая смола налипла на ботинки, чулки, руки и волосы. Они были грязнее свиней!
   - Так нельзя идти по деревне, - решил Петер. Он предложил пойти на пруд и все смыть. Но приставшая смола не отмывалась. Ничего не получилось и когда они стали тереть грязные руки песком, споласкивая в пруде.
   - Тебе хорошо, твоя бабушка слепая, - сказал Герман.
   - Но она по запаху узнает, она все запахи чует, - ответил Петер.
   В то время как Герману досталась от Штепутата хорошая взбучка, у Петера все обошлось благополучно. Когда он пришел домой, слепая бабушка крепко спала в кресле. Петер попытался смыть смолу теплой водой с зеленым мылом. Опять ничего не получилось, и он забрался в кровать. Мать вернулась с работы поздно, а утром ушла рано, так что заляпанные смолой руки Петера остались незамеченными и во время завтрака с бабушкой. С такими руками пошел он и в школу, только обмотал свои грязные пальцы бинтом. Все было хорошо до тех пор, пока учитель Клозе не принялся за свой любимый осмотр рук.
   - Немецкие дети должны быть самыми чистыми и аккуратными. Все начинается с ногтей.
   Всем положить руки на стол. Вот они выставлены на обозрение, пальцы йокенских детей - длинные, короткие, толстые. Бинт Петера сияет белизной, но на кончики пальцев его не хватило. Они были чернее преисподней, особенно на фоне белого бинта. Учитель Клозе не мог их не заметить и просто рассвирепел! Он не остыл даже после пяти ударов тростью. Он кричал о саботаже дорожного строительства, сказал, что добьется, чтобы в дальнейшем возле машин была охрана и стреляла на месте каждого, кто осмелится играть с катками и смоловарками.
   Сейчас, много лет спустя, можно сказать, что эти колотушки в маленькой деревенской школе имели всемирно-историческое значение. Тогда этого никто не знал, да и сейчас никто не знает. Но если бы Клозе не разбушевался, Герман и Петер продолжали бы играть с катками и смоловарками и машины пришлось бы ремонтировать. Дорога на восток не была бы готова к сроку. Развертывание немецких войск затянулось бы. Просто невозможно себе представить, каким путем пошла бы мировая история, окажись у Петера бинт пошире, чтобы скрыть измазанные смолой ногти.
   Того, что помнил о школе подмастерье Хайнрих, хватило бы, чтобы привести в трепет целый мазурский округ. Вытянутые уши, вырванные волосы, стояние часами в углу - эти мучения были еще из самых легких. Да и дядя Франц забавлялся, рассказывая Герману о школе. Через день порка. Сидеть не двигаясь, пока зад не заболит. Марте стоило большого труда сгладить впечатление от этих россказней.
   Так наступил день, когда учитель Клозе, широко расставив ноги, стоял на школьной лестнице и знакомился с будущими первоклассниками. Герман держался за руку матери. Клозе снисходительно посматривал на беснующихся орущих детей. В школе большая перемена. Петер радовался, что дошла очередь и до Германа: кончилась полная свобода.
   - Как тебя зовут? - спросил учитель Клозе маленького Штепутата. Этот вопрос взрослые всегда задают, когда им ничего лучшего не приходит в голову. В Йокенен все знают, кого как зовут. Почему бы ему не спросить, сколько будет пять и пять или где родился фюрер?
   Герман ничего не ответил. Он смотрел на живот Клозе, раздувавшийся на уровне его глаз.
   - Тебя зовут Михель? - продолжал разговор Клозе.
   Нет, это уж слишком! Герман вырвал свою руку из руки матери, бросился к двери, оттолкнул какую-то девочку, выскочил на свободу. Перепуганный Клозе снял очки, поспешил за ним следом, остановился в растерянности на школьном дворе. Он не придумал ничего лучшего, как послать больших мальчиков в погоню за беглецом. Но Герман уже добрался до пруда, оставил между собой и преследователями заросли ивы и исчез в желтом лесу тростника. В полной тишине он подошел к старому лебединому гнезду. Здесь он был в безопасности, это место знал только Петер. Герман опустил руки в ледяную воду. Как может ненормальный Клозе спрашивать вещи, которые он уже знает? Разве это правильно? Для этого и нужно учиться? Герман смотрел, как утки и лысухи носят веточки и солому для своих гнезд. Им хорошо. Нету Клозе с глупыми вопросами. Только тростник и вода. Правда, осенью их будут стрелять. Ну, людей тоже стреляют. И даже круглый год. Так что не известно, кому лучше.
   Мальчики из восьмого класса протопали мимо лебединого гнезда. Они не очень торопились, сделали себе из этой погони приятную прогулку вокруг йокенского пруда. Они даже остановились под одним большим кустом, свернули из сухих цветов клевера самокрутки и курили, пока не потемнело в глазах.
   Герман лежал на спине и смотрел, как цапли выписывают круги над прудом. Забежавший песочник оказался поблизости, ударил острым клювом по трухлявому стеблю. Прилетел и щегол. В усадьбе пробил обеденный колокол. Это камергер Микотайт стучал молотком по лемеху плуга. Двенадцать ударов. Герман попробовал молодые ростки камыша, они были сладкие и водянистые на вкус. Почему Клозе не стал солдатом? Потому что у него слишком большой живот? Как только фюрер это допускает!
   Когда из-за облаков показалось солнце, в старом лебедином гнезде стало даже жарко. Тростник окружал Германа как лес. Никакого ветра. Только шелест растений. Не удивительно, что Марта не могла его найти. Она в отчаянии бегала вокруг пруда. Боже мой, ребенок утонул! Наконец она позвала Петера, стала его уговаривать, даже немного поплакала. Тогда Петер отвел ее к лебединому гнезду. Но сначала с Марты было взято обещание, что Герману ничего за это не будет.
   Впрочем, напугался и Клозе. Он теперь обращался с Германом с особенной осторожностью, и никто не обмолвился ни словом о том, что Герман полдня пролежал в старом лебедином гнезде. В школе оказалось гораздо лучше, чем это расписывали дядя Франц и мазур Хайнрих. Все школьники деревни Йокенен занимались в одном классе, и день проходил разнообразно. В то время как маленькие монотонно бубнили "яйцо... яйцо... курица" и рисовали на своих досках черточки, Герман прислушивался к волнующей истории, которую Клозе преподавал старшеклассникам. Цорндорф и золотая табакерка. Лейтен: "А теперь все возблагодарим Бога!" Кавалерия Цитена, вылетающая из засады. Рассказы о сражениях Старого Фрица захватывали с необыкновенной силой. Новый путь открывался четко. Величие Германии началось в Росбахе и Лейтене. Оттуда шла прямая линия к Дюнкерку, горным стрелкам в Нарвике и Скапа Флоу. А это бесконечное завывание "Трубы Вьонвиля":
   Бойцы презрели смерть и страх...
   - Остановитесь! - закричал Клозе. - Это надо прочувствовать! Они ведь не за ежевикой пошли! Бойцы презрели смерть и страх... Пуля пробила сердце... Осталась половина людей... Убитые... Убитые!
   Прекрасно - пасть под пение трубы! А труба Вьонвиля поет и поет. Через открытое окно ее звук выходит на деревенскую улицу, заглушает громыхание телег.
   У маленьких более безобидные тексты, например, "Немецкая мораль" Роберта Райника:
   Прежде всего, мой сын,
   Будь преданным и честным!
   И ложью никогда не оскверняй уста.
   Издревле наш народ считал пределом чести
   Быть искренним везде и преданным всегда.
   Такие слова действовали сильнее грома пушек. Преданный и честный! Преданный до гроба! Над черной классной доской висел портрет подбоченившегося Адольфки со свастикой на рукаве. Через несколько недель после того, как Герман начал ходить в школу, праздновали день рождения фюрера. Торжествами, как всегда, распоряжалась жена Клозе. Еще 19 апреля старшие девочки сняли портрет со стены, обтерли всю пыль и поставили на стол. Утром в день рождения вождя дети отправились в парк поместья нарвать цветов. Анемоны, астры, последние подснежники. Петер даже знал одно место, где росли фиалки. Идиллическую картину школьников, собирающих цветы, нарушил выехавший на утреннюю прогулку майор.
   - Вон из парка, болваны, - заорал он.
   Так было всегда. За этим криком следовала обычная реакция детей. Все бросались врассыпную, прыгали через кусты и заборы, чтобы добраться до улицы, прежде чем майор доберется до них плеткой. Но в этот раз произошло нечто необычное. Один из восьмиклассников остановился. Вернулся, встал прямо перед майором и сказал, широко раскрыв свои преданные глаза: "Мы собираем цветы на день рождения нашего вождя".
   Такого в Йокенен еще не бывало. Растерялся и сам майор. Ударить плеткой -будут неприятности из-за фюрера. Фюрер победил, окончательно победил в Йокенен. Во имя фюрера разрешалось делать все - рвать цветы в чужих парках, умирать.
   - Тогда продолжайте, - сказал майор.
   Стол с портретом фюрера утопал в цветах. Фрау Клозе руководила пением, учитель Клозе чтением стихов. Одна из старших девочек зачитала из хрестоматии биографию Адольфа Гитлера. Родился 20 апреля 1889 года в Браунау-на-Инне. Первая мировая война, отравление газом. Демонстрация в Мюнхене. Крепость Ландсберг. "Майн кампф". Это продолжалось всего час, после чего увенчанный цветами портрет остался в классе в одиночестве. Хайль Гитлер!