Ведущий Семен Каратаев, с жестами шута, был похож на красного беса, который перескакивал с планеты на планету, внося дисгармонию в стройный ход светил. Теперь он подлетел к префекту округа Игорю Федоровичу Нательному. Крупный, мягкий, сдобный, раздобревший в уютных кабинетах, в салонах дорогих автомобилей, префект благодушно наблюдал за Каратаевым. Тот выделывал перед ним дьявольские коленца, развевая плащ, под которым чудился поросший красной шерстью хвост.
   – А все ли благополучно в вашем округе с межнациональными отношениями, любезный Игорь Федорович? Ведь не далее чем на прошлой неделе в кафе «Эльдорадо» состоялась схватка между дагестанцами и москвичами, которая кончилась стрельбой и дырками в мужественных русских и кавказских телах. Где гарантия, что в центре Москвы не случится злосчастная Кандопога?
   – Дорогой Семен, – по-отечески мягко, с легкой укоризной ответил префект. И тут же над его головой зажглись два полумесяца – желтый, как лимон, и оранжевый, как апельсиновая долька. И казалось, в студии запахло цитрусами, так вкусно и сочно сияли луны над головой префекта. – Всегда возможны конфликты между молодыми людьми, особенно если их горячие головы кружатся от вина. Но это единичный случай, поверьте. Мы уделяем особое внимание тому, чтобы коренные москвичи и представители диаспор жили в нашем округе в мире и согласии. Не случайно почти рядом возвышаются у нас православный храм, мечеть и синагога. Я сам в дни больших религиозных праздников появляюсь в церкви со свечей, или стою в синагоге в кипе, или присутствую на пятничной молитве в мечети.
   Две луны раскачивались над его головой, как небесные плоды, которые созрели на Древе познания Добра и Зла. И он, мудрец, благодетель, заступник, находился под сенью этого благодатного древа.
   Капли дурмана из заветной колбочки вливались в кровь, подхватывались горячим потоком, омывали мозг, заставляя работать его уснувшие, запечатанные доли. Серж верил, что средствами музыки, цвета, молитвенными словами или божественными стихами можно расколдовать окаменелый разум. Вызвать в нем неведомые доселе переживания, так что окружающий мир обнаружит бездонную глубину, раскроет неописуемые красоты, еще не открытые законы и знания. Приблизит человека к тому, что именуется Богом. Веря в это, он изучал искусства и культуры народов, первобытные верования, законы физики и иконописи. Сравнивал стихи поэтов Серебряного века с молитвами Отцов Церкви, обнаруживая их богооткровенную суть.
   Лазерные лучи секущими лезвиями вспарывали мрак. Призмы превращались в пирамиды. Параболы пересекались с эллипсами. Одна Вселенная сменялась другой. Миры разлетались, как отражения в зеркалах, и сердце было готово разорваться от упоения, вмещая в себя бесконечность божественного творчества.
   Вдруг все погасло. Непроглядная тьма наполнила студию. Умолкла музыка, и возникло ощущение глухой пустоты. И в этой тьме, как цветная аппликация на темном бархате, появился китаец. Парил в вышине, голый по пояс, в малиновой на бедрах повязке, с рельефными глянцевитыми мускулами. Кривые ноги в кроссовках. На запястье браслет. В кулаке двухременная плетка на красной деревянной рукоятке. Он улыбался, топорщил кошачьи усики. Губы его шевелились, и по движению губ Серж угадал слова: «Холосая каспадина, как позиваеся?» И в студии странно дохнуло едким муравьиным спиртом.
   Китаец танцевал в пустоте. Был явлением Космоса. Был порождением возбужденной фантазии. Наваждением переутомленного разума. Сделал несколько танцевальных движений, как танцор Пекинской оперы, и исчез. И Сержу показалось, что он почувствовал едкий запах муравьиного спирта.
   Несколько секунд была полная тьма. А потом зажглись все планеты и луны, грянула музыка. Ведущий Семен Каратаев воздел руки и патетически возгласил:
   – На этом мы заканчиваем передачу «Планетарий», продемонстрировав в очередной раз «парад планет» нашей российской действительности! До новых встреч, друзья!
   И казалось, Космос наполнился колокольным звоном, несчетными трубами, пением скрипок. По всему бескрайнему мирозданию засверкали бриллианты звезд, зажглись бессчетные солнца, полетели кометы и метеоры. И ликующая молодая Вселенная наполнилась бессмертной жизнью, словно в ней расцветали сады, плыли волшебные букеты.
   Гости покидали кресла. Зрители вставали, поднимая вверх изумленные лица, на которые лилась небесная бриллиантовая роса.
   В гостевой комнате собрались участники передачи и пили кофе, не торопясь расставаться. Серж вошел и был представлен Семеном Каратаевым, который к этому моменту уже сменил свой ядовито-красный наряд на обычный костюм.
   – Это наш кудесник Серж Молошников. Это он превратил тривиальную студию в космический аквариум, где плавают небесные рыбы.
   – Ох уж я и переволновался, – произнес отец Иннокентий, добродушно поглаживая золотистую бороду. – Наверное, Гагарин меньше волновался, улетая в Космос, чем я.
   – Ну что вы, батюшка, – с мягким поклоном ответил Серж. – Ведь каждая молитва – это выход в открытый Космос.
   – Я хочу сделать вам предложение. – Режиссер Исаак Полончик, сердитый, носатый, с опущенными углами губ, по-прежнему напоминал уродливого птенца. Он протянул Сержу визитку. – Я начинаю репетицию нового спектакля о жизни Ван Гога. Меня увлекает психология творчества. Может, вы подумаете о декорации в духе его картины, где на небе одновременно несколько лун и фантастических светил? Вам это интересно?
   – Очень лестное предложение, – принял визитку Серж. – Я ваш поклонник. Думаю, Ван Гог действительно побывал в другой галактике на планете, где небо выглядит именно так – с несколькими лунами и ночными солнцами. Подсолнухи, излучающие неземное золото, были сорваны им на этой неизвестной планете.
   – А вы и нас, грешных, почтите своим вниманием. – Префект Нательный, с розовым белобровым лицом, протянул Сержу свою визитку. – У нас готовится партийное мероприятие, своего рода съезд в масштабе префектуры. Может, вы нам поможете оформить зал? Хочется чего-нибудь этакое, необычное.
   – В политике я мало что смыслю, – любезно отказал Серж, пряча визитку. – Тут нужен ум, а не чувство.
   – Ну, все равно, вдруг вам что-нибудь понадобится. Пока меня не сняли с работы, я к вашим услугам.
   Серж поклонился муфтию Хаснутдину, у которого из-под чалмы текла струйка пота. И раввину Карулевичу, дружелюбно мигавшему бусинками черных глаз.
   В машине, прогревая мотор, Серж достал мобильник и послал сообщение подруге Нинон, которую представил среди цветов, в перчатках на ловких руках, которыми она перебирала колючие стебли роз:
   «Не опаздывай на каток. Залитая льдом Красная площадь очень красива. Что ты сейчас делаешь?»
   Через несколько минут телефон отозвался двумя солнечными каплями звука.
   «Сейчас я создаю композицию „Воспоминание“ из красных и желтых роз с листьями пальмы. „Храм Василия Блаженного“ – икебана из райских цветов. Ты моя любимая роза».
   Серж улыбнулся, прижал телефон к щеке и поехал в артистический клуб, где у него была назначена встреча.

Глава третья

   Артистический клуб «А12» собирал в свои стены художников-нонконформистов и музыкантов авангардных рок-групп, модных критиков и журналистов эпатажных изданий. А также богемную публику, прожигавшую жизни в соседстве с экзальтированными творцами, которые нуждались в обожателях и поклонниках. Серж явился в «А12» на встречу с продюсером и дельцом шоу-бизнеса, известным под кличкой Вавила. Тот настоятельно требовал свидания, обещая сделать Сержу заманчивое предложение.
   С мороза он вошел в теплое, мягко освещенное помещение, пахнущее сладковатой, едва ощутимой прелью. Так пахнут уголки тропических парков, где влажно истлевают остатки плодов и листьев, опавших лепестков и нераскрытых бутонов.
   В зале были расставлены столики, за которыми завсегдатаи попивали крепкие коктейли. Праздно болтали, сыпали пепел сигарет на рубахи и куртки. Рука, сжимавшая горящую сигарету, обнимала за шею женщину, и ее волосы наполнялись синим тягучим дымом.
   Серж с порога бегло оглядел зал, отмечая присутствие известного стилиста, делающего из провинциальных дурнушек ослепительных примадонн. Фотографа эротического журнала, снимавшего обнаженных звезд на фоне новейших марок «вольво» и «мерседесов». Модельера, привносящего в моду элементы гей-культуры. Поэта-абсурдиста, чьи безумные стихи гуляли по Интернету. На маленькой сцене шли приготовления к перформансу, которым хозяева клуба хотели порадовать посетителей. Среди этого негромкого гама, дыма, блеска стаканов и рюмок навстречу ему поднимался Вавила, делая издалека черпающий взмах огромной руки, словно хотел от порога перенести Сержа за свой столик.
   – Привет, гений! – Вавила сгреб Сержа в объятия, и тот почувствовал рыхлость дышащего живота и запах, какой исходит от старых кожаных кресел. – Что будешь пить?
   Вавила был крупный, изношенный, неопрятный, с заплывшим экземным лицом, на котором висели нечесаные усы и скомканная борода. Он напоминал морского льва, в складках жирной кожи, с едва различимыми глазками. Еще он был похож на старого байкера, расставшегося с мотоциклом и неистовыми ведьмами, которые, вцепившись в его спину, визжат от восторга, перевертываясь в воздухе в момент аварии.
   – Так что будешь пить? – повторил он, кивая на свой стакан, где на донце желтел коньяк.
   К ним подошла официантка Астор, тонкая, с приоткрытой грудью мулатка. Серж залюбовался ее гибкими смуглыми руками, вырезом платья с лунно-фиолетовой лункой и пухлыми африканскими губами, среди которых ослепительно блестели зубы и влажно краснел язык.
   – Свежевыжатый сок авокадо. – Серж мимолетно коснулся ее руки с сиреневыми ногтями и бледными подушечками пальцев. – Сделай первый глоток, чтобы было слаще.
   – Лучше я сделаю последний, – усмехнулась Астор, показав свой страстный африканский язык.
   Они сидели с Вавилой, который сосал сквозь усы коньяк, а Серж, окунув трубочку в зеленую сладкую пену, впитывал приторную душистую струйку.
   – Слушай, Серж, есть большие деньги, очень большие! И большое дело, очень большое! – Вавила говорил, захлебываясь, словно тонул в нахлынувшем на него богатстве. – Один человек, очень большой человек, хочет вложить деньги в суперпроект. Ты меня слышишь? – Он раздраженно требовал внимания, потому что Серж отвлекся, наблюдая, как стилист, кокетливо виляя бедрами, приглаживая петушиный кок, переходил к соседнему столику, где восседал рок-певец, выступающий в гей-клубах.
   – Что за проект? – Серж всасывал сладкую мякоть, в которой чуть похрустывали крохотные семечки экзотического плода.
   – Дискотека. Или ночной клуб. Или гигантский развлекательный центр. Все, вместе взятое, плюс Космос, плюс храм наслаждений, плюс центр магического искусства. Это все твое. Ты это можешь придумать!
   – Что за человек и что за большие деньги?
   – Ты о нем слышал. Керим Вагипов, азербайджанский тат. Держит рестораны, ночные клубы, вещевые рынки. Миллиардер. Построил дворец в Эмиратах за миллиард долларов «Чудо света». Хочет построить в Москве нечто грандиозное, еще одно «Чудо света». Ищет дизайнеров, балетмейстеров, знатоков спецэффектов. Это все твое. Ты сможешь предложить образ, родить метафору. Я о тебе говорил.
   – Какие рынки держит Вагипов? – Серж испытал странное беспокойство, словно рядом пробежала едва уловимая тень.
   – Несколько, вдоль Кольцевой дороги и в Москве. Самый большой «Райский рынок» на Щелковском шоссе.
   Тень вновь пробежала. Серж вздрогнул от странного чувства, как если бы к нему приблизилась неведомая опасность. Третий раз за сегодняшний день он получил загадочное сообщение о рынке, на котором прежде никогда не бывал. Стрельчатая арка с торговцем в арабской чалме. Полуголый китаец на краю зловонного провала. И тот же китаец, возникший в черной пустоте телестудии. Он не знал, что было здесь явью, а что наваждением. О чем предупреждало его неясное беспокойство. Говорило о грозящей опасности или сулило небывалый успех.
   – Ну, так что, гений? Согласен?
   Серж не ответил. Был рад, что на сцене зажглись огни. Вышел известный критик и культуролог, опекавший авангардные направления в поэзии, и возвестил:
   – Друзья, благодарим «А12» за возможность каждый раз, вновь и вновь, демонстрировать опыты, продвигающие новые формы, где синтез искусств позволяет увидеть предмет в его неожиданном, скрытом, а значит, истинном воплощении. Снятие оболочек с предмета является целью искусства, которое сегодня, как и в былые времена, штурмует истину.
   Картинно взмахнув руками, культуролог отступил, и на сцену два ассистента вынесли толстую матерчатую куклу. Ее тулово было скрыто под тугими витками грубого бинта. Слабо угадывались голова, плечи, скрещенные на груди руки. Это был мертвец, замотанный в саван. Так изображался на фресках Лазарь, стоящий в глубине пещеры.
   Один из ассистентов стал вращать куклу, а другой сматывал с нее витки белой ткани, которые падали на сцену рыхлым ворохом. По мере вращения кукла становилась все тоньше, явственнее проступали голова и острые плечи, виднелись босые ступни, топтавшиеся вокруг оси. Наконец, спал последний виток савана. Из него вышел голый человек с впалым животом, худыми ключицами и вялой мошонкой. Голова была лысой, губы мертвенно-синие, и глаза обведены могильной тенью. В человеке все узнали поэта Лубянчикова, снискавшего славу модного эпатажного стихослагателя. Он сделал шаг вперед и стал читать:
 
В холодную могилу не подают горячий кофе.
При жизни моя фамилия была Иоффе.
В могиле не пьют полусладкие коктейли.
Червяки копошатся во всем моем теле.
При жизни я любил женщин и креветок.
Теперь надо мною дерево голых веток.
В могиле не услышишь ни слов, ни идей.
В могиле ты не эллин и не иудей.
Уж лучше лежать в горячей ванной,
Чем быть закопанным в Земле обетованной.
 
   Лубянчиков раскланивался во все стороны, от чего мошонка его комично болталась, а потом убежал со сцены, тряся вислыми ягодицами. Ему вяло хлопали.
   – За такое теперь не платят, – презрительно сплюнул в его сторону Вавила. Вновь страстно придвинулся к Сержу: – Ты понял, о чем я тебе сказал? Понял, какие грандиозные возможности открываются перед нами?
   – Какие возможности? – рассеянно ответил Серж, ощущая невидимую, окружающую его реальность, которая подавала ему тревожные знаки.
   На сцене между тем шли приготовления к следующему перформансу. Смуглый, с длинными смоляными волосами человек, похожий на индуса, размещал на сцене приспособления, штативы, натягивал бечевки и струны. Развешивал на них крупные морские раковины, плоды сушеной тыквы, узкие сухие дощечки. Там же оказался белый бычий череп с рогами и желтыми оскаленными зубами, обруч с натянутой кожей.
   – Я тебе не все сказал. – Вавила зло оглядывался на сцену, видя, что Сержа отвлекают приготовления. – Есть один специалист, биофизик… или как там его. Зовут Лукреций Кар. Создает препараты, расширяющие сознание. Если твой дизайн, твою космическую метафору совместить с его препаратами, то действительно попадешь в «Русский рай».
   – Наркотики меня не интересуют, – отрезал Серж.
   – Да это не наркотики. Препараты усиливают умственную и сенсорную деятельность. Обостряют зрение, слух, осязание. В сотни раз ускоряют умственную и эмоциональную деятельность. Разработки ведутся на правительственном уровне. Их хотят применять в Сколково и в других центрах. Это будут фабрики научных открытий, фабрики нобелевских лауреатов. Если препарат употребляет художник, или поэт, или музыкант, то он рождает шедевры. Ты же сам говорил, что шедевры уже существуют в непознанных мирах. Задача гения – добыть их оттуда. Препараты открывают путь к месторождениям шедевров и научных открытий.
   – Примешь таблетку – и начинаешь писать: «В могиле не услышишь ни слов, ни идей. // В могиле ты не эллин, не иудей».
   – Не отшучивайся, Серж. У нас есть грандиозный шанс.
   На сцене появился культуролог и с загадочной улыбкой факира произнес:
   – А сейчас вы услышите нечто неслыханное. Наш гость из Перми Иван Нилов продемонстрирует реликтовую музыку, которую он извлекает из морских глубин и лесных чащ, из костей умерших животных и земных плодов. Это прамузыка первобытных племен, которые с ее помощью общались с сонмом языческих богов. Послушайте ее, и, быть может, вам откроется тайна пермской скульптуры, созданной лесными шаманами и песнопевцами.
   Культуролог отступил, и худощавый брюнет, чей лоб был перехвачен темной тесьмой, приблизился к своим амулетам. Молоточком нанес удар по висящей древесной дощечке. Раздался певучий звон, словно дрогнула в сосновом стволе смоляная струна, – и проснулся далекий, горячий от солнца бор. Музыкант ударил висящую рядом дощечку. Печальный гулкий стук, как удар дятла в сухую осину, вылетел на свободу, и ему отозвалась далекая роща с дрожащими от ветра вершинами. Музыкант ударил третью дощечку, которая сладко хрустнула сухими волокнами, и упругий звук окликнул и разбудил дубраву с волнистой листвой. Дубы дрогнули, осыпав золотые желуди, застучавшие по лесным дорогам. Музыкант бил в дощечки, наклоняясь гибкой спиной, извлекая из деревянных клавиш гулкие трели, певучие звоны, на которые откликались липы и ели, рябины и клены. Заваленные снегами боры и обледенелые рощи оживали, гудели, передавали друг другу таинственную весть, которую посылал им темноволосый колдун. Повелевал глухими чащами и непролазными буреломами, ревущими от ветра вершинами и расколотыми молнией дубами.
   Серж восхищенно слушал музыку лесных волхвов. Могучие хоры растений, рост подземных корней, песнопение цветов и трав.
   Музыкант хватал морские раковины – рогатые с перламутровым лоном, свернутые в фиолетовые спирали, плоские, с радужными створками. Подносил к губам, извлекая из раковин переливы и свисты, бурлящее бульканье и нежный посвист. Казалось, звенит и рокочет горный водопад, ревет морская буря, плещет о скалы волна, булькает болотная топь. Вся мировая вода откликалась на песню перламутровых флейт, рожков и свирелей. Ломались льдины замерзших рек. Поднимались в лазурных морях темные бури. Взметались в океанах зловещие цунами. Воды выходили из берегов, проливались из небес, били несметными ключами из земных толщ. А волшебник, повелитель вод, будил стихию своими горловыми стенаниями, певучими воплями, бурлящим клекотом. Всплывали из пучин глубоководные чудища, выплескивались под звездами серебряные рыбины, извивались донные гады, и в огромных воронках тонули корабли.
   Серж чувствовал, как гудит и плещет в нем кровь. Он был рыбой с растопыренными плавниками. Ныряющим в глубинах китом. Морской звездой. Ночной светящейся водорослью. Поющие раковины звали его в моря, где зародилась жизнь.
   Музыкант прижал к губам бычий череп, просунул язык сквозь звериные зубы внутрь костяной головы и издал свирепый рев, переходящий в умоляющий стон, в нежный зов. Словно лесной великан звал соперника на битву, выкликал пугливую подругу. И в ответ взревели все дикие звери лесов, заголосили все птицы вершин, зашелестели все змеи камней. Чародей и колдун кричал в глубину пожелтелого черепа, и на этот вой бежали стада лосей и оленей, мчались волчьи стаи, летели разноцветные тучи бабочек. Вся земная, видимая и незримая жизнь стремилась на эти призывные звуки.
   Серж чувствовал, как расширилось и стало огромным сердце. Сладость и сила наполнили его плоть. Звериная воля обуяла его, и он был готов идти за этими первозданными звуками, проламываясь сквозь чащи, пробираясь болотами, переплывая озера и реки.
   Черноволосый музыкант метался среди своих амулетов. Ударял в деревянный клавесин. Дул в гулкие раковины. Кричал в бычий череп. Хлопал ладонями в желтые бока сухой тыквы. Колотил в кожаный бубен. То сгибался и свертывался, как пружина. То распрямлялся, стараясь взлететь. Вертелся вьюном, дрожал, бешено трясся, обливаясь потом. Закатывал глаза, так что оставались видны только голубые белки. Скалил зубы, сквозь которые излетало пламя.
   Звуки то сливались в бессмысленную какофонию, то обретали стройный грохочущий ритм. Этот ритм порождал вибрацию, волновал и рябил пространство. Вибрация заставляла дрожать стаканы и рюмки, туманила лампы светильников. Сидящие за столиками люди притоптывали ногами, стучали кулаками. Официантка Астор, сладко закрыв глаза, пританцовывала на месте, словно в ней ожили стуки тамтамов, пляски ее африканских предков.
   Сержу казалось, что его захватили могучие ритмы мира. Его сердце, дыхание созвучны приливам и отливам морей, восходу и заходу солнца, фазам луны и смене времен года. Эти ритмы управляли планетами, историческими циклами, приходам рас и культур. Вибрация сотрясала древние склепы, кости умерших пророков, прах разрушенных храмов. Это были ритмы, сотворившие мир, и ритмы его неизбежного конца. Их нарастающая сила, их непомерная мощь раздвигали пределы разума. Набухали черепные швы, лопались и расходились кромки. Открывались проемы, и начинали дышать другие, непознаваемые миры, от соседства с которыми мутился ум, сладко останавливалось сердце, цепенело в ужасе и восхищении. Серж, словно в обмороке, был готов узреть свое скрытое будущее, ту пугающую реальность, которая подступила к нему, опасно приблизилась, присылала пугающие видения.
   Но звуки шаманской музыки смолкли. Музыкант обессилено рухнул, и над ним, покачиваясь, мерцали раковины, деревянные дощечки, рогатый бычий череп.
   Через минуту музыкант поднялся и, белый как мел, ушел со сцены.
   Серж сидел потрясенный. Сокровенные, внеразумные миры отступили. Кромки реальности сомкнулись, как черепные швы, спрятав непостижимую тайну.
   – Вот это да! – произнес Вавила, выдувая из моржовых усов звук облегчения, словно вынырнул из глубины и набирал в легкие воздуха. – Этот парень может нам пригодиться в нашем проекте. «Русский рай» – это собрание пермских деревянных скульптур, то ли православных святых, то ли языческих идолов. Возьму на заметку этого Нилова. Так мы пойдем к Кериму Вагипову?
   – Куда? – рассеянно спросил Серж. В нем все еще пребывало разочарование от несостоявшейся встречи с иными мирами.
   – Слушай, этот Керим Вагипов – миллиардер с чудачествами. Он купил подземный бункер, построенный Сталиным на случай атомной войны. Представляешь, под Москвой туннели, электростанции, казармы, командный пункт, личный кабинет Сталина. Туда может спрятаться половина Москвы. Он устроил там подземную резиденцию, и, кто был, говорят, что он отделал ее чистым золотом. Золотые стены, полы, потолки. Золотые столы, посуда. Золотой рояль. Может, он нас туда пригласит, вот бы отщипнуть от стены маленький слиточек! – Вавила захохотал, тряся тяжелыми плечами, и Серж отчетливо уловил запах старой кожаной мебели, от него исходящий. – Ну что, согласен? – Было видно, что он страстно ждет согласия Сержа, остро в нем нуждается, уже включил его в свои планы, сообщил о нем миллиардеру.
   – Не знаю. Дай подумать. Через несколько дней скажу.
   – Чтобы тебе не скучно было думать, возьми вот это. – Вавила извлек из нагрудного кармана крохотный пенальчик, похожий на капсулу. Раскрыл и вытряхнул на ладонь маленький шарик, слепленный из разноцветных крошек.
   – Что это? – поинтересовался Серж.
   – Препарат, изготовленный кудесником Лукрецием Каром. Называется «Кандинский». Глотаешь – и тебе кажется, что вокруг расцветают сто цветов. Попробуй.
   – Я сказал, меня не интересуют наркотики.
   – Да это не наркотик. Препарат для ясновидящих. Одна красота, никаких побочных явлений.
   Он спрятал шарик в пенальчик и передал его Сержу. Тот неохотно опустил в нагрудный карман.
   На сцене появился распорядитель клуба «А12»:
   – Уважаемые господа, друзья клуба. В рамках нашей программы «Встреча с персонами ВИП» сейчас перед нами выступит известный нам всем и любимый оппозиционный политик Ефим Борисович Гребцов. Он уже достигал олимпийских высот в политике, был вице-премьером в правительстве первого президента России, чуть ли не его преемником и духовным чадом. Но политика – капризная дама, и теперь Ефим Борисович оппозиционер, сражается с нынешним президентом, и как знать, не займет ли со временем его место в Кремле?
   Распорядитель очаровательно и загадочно улыбнулся, как человек, который сознает неисповедимость судьбы. И на сцену вышел Гребцов, рослый красавец с кудрявой густой шевелюрой, оранжевым загаром, приобретенным на южных островах, в прекрасном костюме, рубашке с кружевным жабо, вальяжный, раскованный, привыкший к успеху у женщин, любимец и баловень, испытавший в свои молодые годы головокружительный успех. Блистая белозубой улыбкой, не сомневаясь в своей неотразимости, он произнес:
   – Вы – цвет современного искусства, его авангард. Вы – борцы с рутиной, которая означает энтропию, тепловую смерть, кладбищенский застой. Такой же авангард существует в политике, и, не стану скромничать, я его представляю. Доколе страной будут править самозванцы, жестокие чекисты, жулики, проходимцы, тайные антисемиты, которые одной рукой крестят свои толоконные лбы, а другой лезут в казну? Давайте объединим усилия политического и художественного авангарда. Давайте превратим политику в перформанс и опрокинем изнурительные политтехнологии правящего режима. Давайте вернем в нашу жизнь дыхание свободы, а эту кучку проходимцев изгоним из Кремля туда, где складируют мусор.