VIII

   Лето в том году было необычайно жарким. Амос и его друзья играли в мяч на площади перед домом и буквально обливались потом. Они по очереди освежались под краном на углу дома Барди и дружно защищались от выпадов бабушки и няни Орианы, которые вечно беспокоились о здоровье ребят и о сохранности своих цветов, то и дело страдавших от удара мяча, если, конечно, тот не попадал прямиком в зеркальную дверь или в ворота, выходящие на дорогу. По окончании матча мальчишки усаживались в тени оплетенной вьюнком старой беседки, с крыши которой свисали ароматные плети, и каждый комментировал по-своему победу или поражение.
   Но однажды Амос вдруг принялся рассказывать историю, которая немедленно захватила всех без исключения. За несколько месяцев до этого он познакомился в колледже с очаровательной девочкой, приехавшей навестить своего брата Гуидо; звали ее Элеонора. Всем она показалась очень симпатичной. «Я отходил от нее, чтобы она могла поговорить то с одним, то с другим, – рассказывал Амос, – но она все время возвращалась ко мне. Потом я начал напевать, а она тихонько слушала. Наконец она представилась, и мы весь день проговорили, рассказывая друг другу о наших семьях, о наших увлечениях. Она была очень застенчивая, но я старался подбодрить ее!..»
   Амос был так увлечен собственным рассказом, что даже не заметил, как стал прибавлять к нему вымышленные подробности, подсказанные ему детской фантазией впервые влюбленного мальчишки. Первая влюбленность. Элеонора, сестра Гуидо, действительно приезжала навестить брата и действительно понравилась всем без исключения, и в особенности Амосу, но – то ли потому, что он был слишком робок, то ли потому, что внимание девочки было направлено на ребят постарше, – так или иначе, Элеонора заметила его лишь единожды, когда Амосу, стоявшему в окружении друзей, вздумалось вдруг запеть какой-то мотивчик. Все остальное было плодом его воображения. Он долго фантазировал и мечтал о том, как берет ее за руку, уводит ото всех и похищает ее сердце. Но поскольку этого не произошло, сейчас ему хотелось поверить в это самому и убедить братишку и друзей, которые слушали его с любопытством и жадным вниманием. Никто не перебивал, никто не задавал вопросов, ведь для всех это была совершенно новая, таинственная тема. У каждого сформировался свой образ: девичье лицо с нежными чертами, голубыми глазами и милой, доброй улыбкой. По мере того как продолжался рассказ Амоса, обраставший все новыми и новыми подробностями, этот образ становился все четче, пока не превратился в идеальный. Теперь всем этим мальчишкам хотелось познакомиться с Элеонорой; им казалось, что они уже любят ее и готовы быть с ней любезными, смелыми, искренними, обучаться искусству ухаживания, которое, в сущности, заключается в том, чтобы демонстрировать свои лучшие черты и тщательно скрывать худшие.
   А в доме тем временем шли приготовления к торжественному ужину, посвященному концу жатвы. К восьми вечера должны были приехать все мужчины, бок о бок с синьором Барди срезавшие колосья, вязавшие их в снопы, укладывавшие в скирды и отправлявшие сноп за снопом в пасть огромной молотилки. Из второй пасти, находящейся на небольшой высоте от земли, высыпалось крупное зерно, которое прямиком отправлялось в зернохранилище или на мельницу. Амос несколько раз тоже принимал участие в работах, предварительно натянув майку и короткие штанишки – одежду, словно специально предназначенную для того, чтобы как можно быстрее отбить охоту делать что-либо, ведь на него мгновенно нападали чудовищные приступы чесотки, вызванной потом, пылью и насекомыми. Этим вечером за ужином будут подводить итоги прошедшего трудового года на полях; все станут громко разговаривать, шутить, смеяться, а Амосу явно придется что-то спеть: такова цена, которую надо заплатить, чтобы его не отправили в постель слишком рано. Ужинать будут на улице, в беседке, как раз как ему нравится; может быть, удастся даже выпросить немножко разбавленного вина.
   Во время пауз между рассказами, пока он концентрировался на все новых и новых воспоминаниях и дарил жизнь очередным фантазиям, до Амоса доносились из дома голоса женщин, которые суетились, обсуждали, кто где будет сидеть и какую еду надо подавать.
   О, эти сладкие воспоминания детства, пусть трудного, но все равно прекрасного, полного того, что более всего важно для любого ребенка: любви…
   Этим вечером юному певцу вновь пришлось оказаться в центре всеобщего внимания: каждый хотел о чем-то расспросить его и что-то ему рассказать, о чем-то вместе вспомнить, чтобы доставить ему удовольствие. Ведь деревенские – народ простой и душевный; будучи привязанными к собственной земле и собственным корням, они инстинктивно испытывали нежность к этому парнишке, вынужденному большую часть года жить вдали от родных. К концу ужина случился момент общего смятения, когда кому-то вдруг вспомнился синьор Альчиде, дедушка Амоса, умерший в ноябре прошлого года. Так что это был первый урожай, собранный без него, а ведь он называл себя поэтом земли. Бабушка Леда окончательно расстроилась, да и у синьора Барди глаза повлажнели, но лишь на мгновение: синьора Эди деликатно перевела разговор на другую тему, и все дружно решили, что на этот вечер грустных воспоминаний достаточно и пора захлопнуть книгу прошлого.
   Когда Амос отправился спать, абсолютно счастливый и довольный прошедшим вечером, он даже не ожидал, что кое-кто приготовил ему грандиозный сюрприз, который ждал его наутро. Дедушка Альчиде покинул их чуть больше семи месяцев назад: он скончался на рассвете 4 ноября 1966 года, как раз в тот момент, когда разлившаяся река Арно затопила Флоренцию и другие населенные пункты. Но за несколько дней до кончины, попросив, чтобы внук приехал из колледжа домой, дабы увидеться с ним в последний раз, дед изъявил желание подарить Амосу коня, который мог бы катать ребенка по деревне. Синьор Сандро, присутствовавший при этом трогательном прощании, поклялся себе, что исполнит мечту умирающего отца; и за несколько дней до приезда мальчика из колледжа он отправился в Миемо, маленький город на холме, в лесах неподалеку от Лайатико. Там, в имении Бальдаччи, которое охраняли конные стражники, он выбрал красивую и спокойную кобылку авелинской породы и приобрел седло и стремена небольшого размера. Затем лошадку доставили в поместье Барди, где она немедленно получила свою порцию пищи и ласки. Синьор Барди, который теперь не находил себе места, умолял всех окружающих держать язык за зубами, чтобы не испортить сыну сюрприз.
   После ужина с крестьянами синьор Сандро решил провести все утро со своим маленьким школьником и повел его знакомиться с лошадкой, которую уже успел назвать Стеллой. Амос еще крепко спал рядом с братиком, когда вдруг услышал голос папы, зовущий его с радостным возбуждением. Удивленный таким непривычным пробуждением, мальчик быстро оделся, поспешно позавтракал и вместе с отцом отправился в сторону Поджончино. Он был там за несколько дней до этого, но провел все время в ангаре с крестьянами, суетившимися вокруг молотилки. Когда они пришли, его поразил царивший в деревне покой, столь далекий от хаоса, в который все было погружено всего несколько дней тому назад. В Поджончино у них не было никого, кроме деда по линии матери, синьора Ило: они встретили его позади хозяйского дома, где предки семьи Барди поселились еще два века назад, после того как покинули ферму князей Корсини и сумели купить благодаря некоторым сбережениям эту недвижимость. Амос бросился к старику на шею и поцеловал его. Он был счастлив видеть деда, ведь он питал к нему особую симпатию и глубокую привязанность, которую тот поддерживал в мальчике рассказами о войне, охоте, лошадях, собаках и автомобилях – словом, обо всем, что занимало воображение внука. Спустя годы именно он впервые заговорил с ним о политике и женщинах.
   Шагая между отцом и дедом, Амос направился к углу дома, где стояла маленькая конюшня, которую долго использовали в качестве кладовки для хранения инструментов. За несколько дней до этого синьор Сандро освободил ее, чтобы вернуть конюшне ее истинное предназначение, и поселил туда купленную лошадку. Когда они подошли к двери, дедушка зашел внутрь и, к невероятному изумлению Амоса, вывел оттуда за поводья кобылу.
   «Это Стелла, – сказал он очарованному мальчику. – Она добрая, можешь ее погладить». Потом начал давать всяческие советы, как делают все знатоки лошадей: «Никогда не подходи к ней сзади, она может испугаться и лягнуть тебя. К лошадкам всегда подходят с левой стороны – вот так, видишь?»
   Стелла тем временем опустила голову и принялась пощипывать травку, тут и там проросшую среди камней. Затем дедушка понизил голос и тоном истинного знатока заявил, что эта кобылка – самая что ни на есть подходящая для ребенка. Авелинская порода получена путем скрещивания восточных жеребцов и пони, выращенных в Авелине; от этого получились метисы, хоть и небольшого размера, но при этом чрезвычайно выносливые в работе, легко адаптирующиеся к разным климатическим условиям и – что самое главное – с великолепным характером. Именно синьор Ило посоветовал зятю купить лошадь этой породы и теперь был невероятно горд своим выбором.
   Вскоре приехал Беппе, работник, который жил в Поджончино, и вместе с ним все забегали вокруг Стеллы, которую сперва выкупали, а затем запрягли в тележку. Седло и сбруя были в полном порядке; дедушка скрупулезно изучил их, похвалил синьора Сандро за покупку и принялся прилаживать их к лошади, которая спокойно позволяла проделывать с собой всевозможные манипуляции, периодически отвлекаясь лишь на то, чтобы пощипать травку. Когда спустя полчаса кобылка была готова, дедушка Ило забрался в тележку, посадил рядом с собой внука и, наконец, щелкнул хлыстом. Стелла тут же пошла рысью. Тележка пересекла подъездную тропу к имению Поджончино, свернула налево и устремилась по сельской дороге, ведущей туда, где Эра граничит со Стерцей. Стелла появилась на свет как раз в тех краях, поэтому ей, должно быть, уже пришлось проделать этот же самый путь несколькими днями раньше, когда она переходила от старого хозяина к новому.
   Работники и крестьяне, с любопытством наблюдавшие с полей за новым приобретением, не могли не заметить два счастливых лица: это радостное мгновение напрочь стерло с черт старика воспоминания о пережитых бедах, боли и треволнениях, а на лице ребенка начертало выражение пылкой надежды и веры в прекрасное будущее.

IX

   Как и все дедушки на этой земле, Ило просто обожал своих внуков; их было у него семеро, и каждый души в нем не чаял, ведь дедушка постоянно был рядом – в роли то товарища по играм, то руководителя, то оракула, то советчика. К Амосу он испытывал особую слабость, поскольку очень любил бельканто и всякий раз давал волю чувствам, когда старший внук начинал петь. Когда Амос приезжал навестить деда, тот ставил его на верхнюю ступеньку печурки, стоящей у окна в кухне, и просил спеть что-нибудь специально для него. Амос почти всегда соглашался и, будучи хорошо знаком со вкусами дедушки, частенько исполнял знаменитую арию «Мама, это доброе вино» из «Сельской чести».
   Ориана тоже была в восторге от этих необычных выступлений и оказывала деду серьезную поддержку в деле убеждения начинающего певца в том, что пора оставить детские игры и войти в образ театрального артиста.
   По мере того как выступления Амоса становились все уверенней и убедительней, запросы у публики росли, а количество зрителей все увеличивалось. Часто бывало так, что в самом конце ужина все члены дружной семьи, прежде чем отправиться спать, настойчиво просили мальчика исполнить какую-нибудь кантату. Это был прекрасный способ закончить тяжелый трудовой день. Дедушка Ило даже стал приводить с собой особо недоверчивых друзей, которые потом возвращались домой заметно потрясенными.
   В Лайатико все либо знали, либо были наслышаны о голосе маленького Барди, мальчишки, у которого, как говорили кругом, «природа в одном месте отняла, а в другом наградила». Кое-кто даже робко просил его спеть в церкви по окончании святой мессы, а то и на свадьбе. Так что вскоре Амос пел в местном приходе, где во время венчания ему довелось исполнить знаменитую «Аве Марию» Шуберта, и его с наслаждением слушали и молодые, и приглашенные гости, и просто зеваки. По окончании этого совершенно детского, дилетантского выступления на глазах у слушателей появились слезы: так их растревожил резкий контраст между голосом и картинкой, между природными данными и явным физическим недостатком Амоса…
   Шло время, и Амос с каждым днем все больше укреплялся во мнении: чтобы завоевать симпатии окружающих, ему необходимо петь; пение становилось для него своего рода необходимостью, неумолимой неизбежностью, неотъемлемой частью реальности, как собственное отражение в зеркале или тень в солнечный день.
   Как бы то ни было, детям всегда по душе внимание публики. Амос ничем не отличался от других, и ему нисколько не сложно было потакать просьбам и похвалам родственников и друзей. Выступать и тем самым вызывать всеобщий восторг было для него лишь очередной игрой. Он слышал, как родители говорили о том, что его просто необходимо как можно быстрее записать на музыкальные курсы. Эта идея ему тоже нравилась, поскольку до сих пор ему был закрыт доступ к прекрасному фортепиано в колледже, на котором во второй половине дня играли старшие ученики, а ему лишь единожды удалось тайком подкрасться к нему и прикоснуться к клавишам на несколько минут.
   Вернувшись в колледж после летних каникул, Амос вместе с некоторыми другими учениками был неожиданно вызван к маэстро Карлини, преподавателю игры на фортепиано, о котором он уже был наслышан от своих товарищей, и после короткого знакомства сразу же начался урок музыки.
   Очень скоро Амос со товарищи освоили нотную грамоту и сольфеджио. Честно говоря, ему было немного скучно, но он утешал себя тем, что в один прекрасный момент все-таки сядет за пианино и начнет играть. Так и произошло спустя несколько дней. Под присмотром учителя ему наконец было позволено опустить руки на клавиатуру и сыграть своими пальчиками первые пять нот – сначала в прямом, а затем и в обратном направлении: до, ре, ми, фа, соль, фа, ми, ре, до…
   Уже через несколько минут он почувствовал, как у него заболели запястья и верхняя часть кисти, но он терпел, опасаясь разозлить учителя, который тем временем делал какие-то пометки, не обращая на него ровным счетом никакого внимания; наконец преподаватель остановил мальчика, позволил передохнуть несколько секунд и дал новое задание. Амос хотел играть по-своему, как играл обычно на органе в родной деревне по окончании воскресной мессы, но, разумеется, делать это было нельзя, поэтому он строго следовал указаниям учителя.
   Невзирая на то что особого желания учиться у него не было, Амос все же испытал определенный трепет, когда у него в первый раз получилось сыграть небольшое упражненьице по методу Бейера. Он сыграл десять раз подряд, мечтая о том, как однажды исполнит его перед своими родителями, а возможно, и перед друзьями из Ла Стерца, которые наверняка ни разу не видели фортепиано вблизи.
   Однажды утром синьорина Джамприни объявила своим ученикам, что их ждет сюрприз. После перемены она достала из ящика футляры, в которых хранились флейты, и вручила каждому по одной. Потом она научила детей, как собирать их и как правильно держать в руках. Ученикам по классу фортепиано она посоветовала обратиться за помощью к маэстро Карлини и сказала, что надеется, что каждый сможет сыграть хоть что-нибудь, ведь у этого инструмента столь приятное звучание; а кроме того, уточнила она, это поможет им справиться с ленью.
   Через пару дней Амос уже играл на своей флейте несколько простых мелодий, зарекомендовав себя в качестве одного из самых способных к занятиям музыкой учеников во всем колледже.
   Он хранил флейту в ящике своей тумбочки и, ложась вечером в постель, доставал ее и принимался изучать, словно тревожась, что не до конца понял ее устройство. Этот инструмент необъяснимым образом очаровывал его, будто обладал какими-то волшебными свойствами. В тишине спальни играть, конечно, было нельзя, но он все равно брал флейту и изображал, будто играет на ней, до тех пор, пока не приходилось класть ее на место; после чего «Морфей забирал его в свои объятия», как говорили его бабушка и тетя.
   Засыпая, Амос любил держать в руке и поглаживать какой-нибудь предмет – это словно помогало ему изгонять тоску по семье, которая была так далеко от него.
   В тот период Амосу становилось все труднее засыпать: в спальне то и дело раздавались шепот и приглушенные голоса мальчишек, поверяющих друг другу свои секреты, рассказывающих истории, делящихся опытом и тайными помыслами. Изредка раздавался безуспешно сдерживаемый смех. Периодически с подозрительным видом заглядывал дежурный ассистент, который быстро хватал кого-нибудь, и на несколько минут комната погружалась в полную тишину.
   Во время одного из таких ночных разговоров Амос узнал от своего соседа по спальне, мальчика постарше по имени Этторе, что детей вовсе не приносит аист, их не находят в капусте и они не появляются прямиком из живота матери.
   Когда синьорина Джамприни со своей потрясающей интуицией стала вдруг беспокоиться о том, как бы чье-нибудь неправильное объяснение не нарушило невинности ее любимых учеников, она ввела в классе самые настоящие уроки сексуального воспитания.
   Дойдя до объяснения шестой заповеди, учительница перевела разговор на сугубо научный аспект проблемы: рассказав в высшей мере деликатно и романтично о том, что такое близкие отношения между мужчиной и женщиной, она перешла к тому, как самый удачливый из сперматозоидов встречается с яйцеклеткой, как происходит оплодотворение, потом рассказала о хромосомах, их бесконечных вариациях, описала этапы созревания плода до самого рождения. Этим рассказом она вызвала невероятный энтузиазм и интерес у своих учеников. Прошло немало дней, прежде чем учительница убедилась, что полностью выполнила свой христианский долг, наголову разбив все грешные домыслы, царившие в головах детей, а убедившись, забыла об этой проблеме.
   Амос счел настоящей победой то, что ему удалось захватить родителей врасплох и поделиться с ними приобретенными знаниями, ведь мама с папой высказывались на данную тему весьма расплывчато и неточно, если не сказать – вообще избегали ее. Теперь он знал все, знал так же хорошо, как и они, и настала пора воспринимать его как взрослого человека и разговаривать с ним как с настоящим мужчиной.
   Амос всегда хотел, чтобы его считали старше, чем он есть на самом деле. Ему хотелось делать все, что делают взрослые, и наравне участвовать в их разговорах. Когда с ним обращались как с ребенком, его сразу охватывало чувство неполноценности, ведь он вовсе не считал себя маленьким.

X

   Наконец и в этом году наступил час прощания с колледжем, любимой учительницей, ассистентами и строгой дисциплиной, а вместе с ним пришел долгожданный момент возвращения в семьи, расставание с которыми у некоторых учеников длилось аж с октября прошлого года – ведь их родные жили слишком далеко, а финансовое положение оставляло желать лучшего.
   Амос, с уже собранным чемоданом, в нетерпении ждал возле своей кровати, когда зазвенит колокольчик и раздастся громогласный голос дежурного портье: «Амоса Барди просят пройти в холл». Всякий раз, как раздавался звон колокольчика, сердце ребенка начинало бешено колотиться; однако ему пришлось ждать дольше, чем он предполагал, потому что родители застряли в пробке на автостраде между Флоренцией и Болоньей. Приехали они к обеду. Но желание мальчика поскорее вернуться домой победило голод, и они немедленно отправились в обратный путь. Амосу хотелось приехать пораньше, чтобы успеть встретиться со своими товарищами, прокатиться на велосипеде, навестить Стеллу и вывести ее из стойла: пусть пощиплет травку на свежем воздухе. Словом, чтобы реализовать хотя бы половину его плана, понадобился бы день, состоящий не из двадцати четырех, а из сорока восьми часов.
   Но дома он обнаружил лишь бабушку с дедушкой и младшего братика, с нетерпением ожидавших его. Все его друзья были на полях, где помогали родителям. Что ж, ничего не поделаешь, они увидятся на следующий день. Настроение у Амоса все равно было великолепным. Сложно описать состояние ребенка, вернувшегося домой после долгих месяцев пребывания в колледже: оно похоже на сладкий мед, какой не под силу сделать даже самим пчелам; неописуемый покой, бесконечная, необъяснимая детская радость, способная превратить в ничто боль разлуки и легко заставить забыть глубокую грусть, строгость, царившую в школьных стенах, зависть однокашников, непонимание учителей… Спору нет, радость возвращения покрывает жестокую цену, которую платит ребенок, вынужденный уехать из семьи.
   Лето в этом году было очень жарким, и Амос никак не мог дождаться, когда они всей семьей поедут на море. Их пригласила в гости тетушка отца, синьора Эуджения, у которой была скромная квартирка в Лидо Ди Камайоре; но для этой райской поездки следовало ждать августа, а на дворе был всего лишь июнь. А пока предстояло организовать себе интересную жизнь в деревне.
   Однажды утром Серджио, близкий друг Амоса, живший по соседству, зашел за ним, чтобы показать свое последнее творение: новую рогатку, явно куда более мощную и меткую в сравнении с прочими. Отыскав ветку правильно изогнутой формы, Серджио еще больше выгнул ее и подогнал под нужный размер, а затем отправился искать старую шину. Ножницами он вырезал из нее две тонкие полоски примерно в сорок сантиметров длиной, закрепил их с одной стороны на двух краях рогатки, а с другой – на небольшом овальном кусочке кожи, протянув их через два проделанных в овале боковых разреза, и наконец связал между собой тонкой и прочной ниткой. Закончив работу, он бегом бросился к другу, только что вернувшемуся из колледжа, чтобы подарить ему этот драгоценный предмет в знак сохранения прежнего уважения и дружбы. Затем они начали соревноваться. Мальчишки вставали в центр круга, начертанного камнем посреди двора перед домом Барди; каждый прицеливался из собственной рогатки и выстреливал камнем в сторону дупла в стволе одной из сосен, что росли на площади, безмолвно бросая тень на поле битвы и терпеливо взирая на невинные ребячьи забавы.
   Первого августа семья Барди наконец-то отправилась на море. Квартира тети Эуджении оказалась просторной, но, поскольку теперь в ней жили две семьи, там стало довольно людно. Амоса поселили в одной комнате с тетей Вандой, кузиной отца; он с уважением и любовью звал ее «тетушкой», как было принято в их семье. К этой родственнице мальчик питал особую симпатию – возможно, потому, что вечерами перед сном она удовлетворяла его ненасытное любопытство по очень многим вопросам. Иногда она рассказывала ему про животный мир: например, описывала невероятную прожорливость пираний или жестокость мурен; от этих рассказов у Амоса по-настоящему разыгрывалась фантазия. В другой раз синьора Ванда, преподававшая литературу в младших классах, пересказывала ему новеллу Верги или читала стихи, по ходу объясняя значение некоторых слов, которых еще не было в лексиконе Амоса. Амосу вскоре предстояло перейти в пятый класс начальной школы; поэтому он частенько задавал ей разные вопросы: о том, насколько сложны экзамены, в чем заключаются задания, какое количество баллов нужно набрать, чтобы перейти в следующий класс, и так далее. Будучи хорошим педагогом, тетя терпеливо отвечала на все вопросы племянника, а заодно, пользуясь случаем, занималась с ним грамматикой и логическим анализом, чтобы дать ему хотя бы элементарные основы этих предметов. Амос, который обычно учебе предпочитал игры с друзьями на свежем воздухе, в этот раз зачарованно слушал тетушку Ванду, чьи рассказы иной раз длились до поздней ночи, пока на них обоих не нападал сон и их голоса постепенно не сменялись тихим бормотанием морских волн.
   Утром он просыпался в полном одиночестве: тетя к моменту его пробуждения уже уходила. Тогда он звал маму, просил ее принести ему в постель кофе с молоком, но та неизменно отказывала сыну в этом удовольствии, чтобы заставить его подняться; потом, позавтракав, он отправлялся на пляж под названием «Добрые друзья», который в особенности нравился ему, так как там были некоторые спортивные сооружения – кольца, трапеция и даже качели, которыми, впрочем, были снабжены практически все пляжи этого замечательного курорта. Амосу необычайно нравилось хвататься за кольца обеими руками и повисать головой вниз с выпрямленными кверху ногами. Каким же счастливым он чувствовал себя в такие моменты! Старая тетушка Эуджения и другие родственники, разумеется, боялись, что он упадет и расшибется, но это лишь сильнее заводило его, потому что – надо признать, – как и многие другие дети в его возрасте, Амос был немножко эксгибиционистом.