В далеких таинственных странах финнов и бьярмов свершил он первые подвиги и сказочно разбогател, похитив у тамошних народов несметные сокровища. Но тяга к драгоценностям не завладела разумом молодого и удачливого викинга. Когда разгневанные боги бьярмов раскачали воды так, что корабли Одда едва не пошли на дно, он приказал посвятить все богатства морю. И это было сделано. В тот же миг шторм утих и вождь спас свою дружину. Об Одде сказывали, что в том путешествии метким выстрелом он сразил не только чудовищного белого медведя, но и нескольких великанш, и поверить в это было легко, ибо каждый убедился в меткости Одда Стрелка. Еще говорили, что от земли фризов до самой Алоди, где правил король Гостомысл, не было благородней викинга – он не ел сырого мяса и не пил вражьей крови, не обирал береговых жителей и купцов более, чем это необходимо в походе, никогда не обижал и не позволял грабить женщин.
   – Хвала Браге! Это было презабавно, но в другой раз я, пожалуй, остерегусь состязаться с вендами.
 
Меньше от пива
пользы бывает,
чем думают многие;
чем больше ты пьешь,
тем меньше покорен
твой разум тебе[6].
 
   И сам Аса-Тор не выпил бы столько, как мы на троих, – пошутил названный Оддом, сбрасывая синюю хламиду на руки подбежавшему слуге.
   – Доброй удачи, герой! – приветствовал его Рюрик. – Сядь рядом со мною. Молва о твоих похождениях бежит впереди быстрее лютого зверя. Пожалуй, никому иному из мурманских ярлов я бы не доверил собственной спины.
   – А что бы ты, славный конунг, доверил моей сестре Едвинде? – спросил Одд, не сводя с Рюрика немигающих зеленых глаз.
   Но князь вряд ли нуждался в откровенном намеке. Он сошел с престола, ладный, могучий, всевластный, и, внезапно дрогнув, принял нежную ладонь враз покрасневшей мурманки в свою десницу…
   …Недели летели одна за другой. Слухи сменялись слухами. Знали только, что с той поры сын короля приблизил северян к себе. Но никто не слышал разговора промеж них, ибо и Рюрик и Одд ведали цену словам.
   – Говорят, что тебе всегда бывает попутный ветер, и он дует даже в том случае, когда при полном штиле ты поднимаешь парус, – молвил как-то Рюрик.
   – Это легко проверить, если нам по пути, – ответил Одд и добавил: – Впрочем, тот же ветер полнил паруса моего отца и деда.
   – Я был бы рад видеть тебя среди своих друзей. Нам предстоит за морем славное дело, но будет пролито много крови. И каждый меч, каждая секира теперь на счету.
   – Я обхожусь стрелами, – уточнил Одд. – А если случается сойтись в ближнем бою, лучший мне помощник – дорожный посох.
   Рюрик кивнул:
   – Стрелы тоже сгодятся! Слышал, твои люди не боятся испытывать судьбу. Найдешь ли для них слова Силы?
   – Найду, мне это не впервой. Только сам знаешь, есть особый ряд, который лучше скрепить кровью, – напомнил Одд. – Я заметил на пиру, тебе глянулась моя сестра. Что ты на это скажешь?
   – У меня уже есть две жены, – смутился Рюрик. – Согласится ли Едвинда стать третьей? А если я ей не люб?
   – Сомнения излишни, – успокоил Одд. – Она тоже положила на тебя глаз. Насколько я знаю, Едвинда куда моложе нынешних твоих женщин, и ей суждено со временем стать первой.
   – Если бы она согласилась, я стал бы счастливейшим из смертных. Ведь первую жену из ляхов взял я по глупости и младости, вторую – по обычаю и долгу, как у нас заведено… Но у меня не было женщины по любви. Если ты поведешь свою дружину со мной за море, клянусь, на том берегу я стану мужем Едвинде.
   – Да будет так. Но куда лежит наш путь?
   – Странно, что ты спросил о том в последнюю очередь. Неужели судьба сестры для тебя важнее собственной?
   – Меня ещё зовут Одд Странник, Одд Путник, если ты знаешь. И самим именем Всеотца[7] суждено мне скитаться, с каждым разом все дальше и дальше уходить от родного берега. За морем на закат светила я уже побывал, но ты ведь идешь на восход солнца? Не так ли?
   – Да, мой дед, король Гостомысл, окончил дни на той земле и завещал сменить его, ибо не оставил после себя сыновей. Все они погибли, омрачив ему старость. Прежде дед правил в Велиграде, где ныне мой отец Табемысл, но после ушел за море в Алодь, как должно по кровным законам и чтобы принять под руку земли своего тестя.
   – Теперь я знаю, о какой стране речь, – догадался Одд. – Наш путь лежит в Страну Кюльфингов.
   – Я не знаю, почему вы, северяне, так ее зовете. Там родная земля моих далеких пращуров. Я возвращаюсь туда вслед за дедом, чтобы пролить на их курганы жертвенной руды.
   – Лучше будет пролить чужую, чем свою, – задумчиво молвил Одд и добавил: – Но и это почетнее, чем сгинуть от старости или болезни… Мы зовем тот берег Кюльфингаландом, ибо издревле живут там своим особым законом – воины и торговые люди подчиняются лишь звону вечевого колокола, а по-нашему, кюльфы.
   – Этот колокол звенел, должно быть, громко и когда призывали на свеев деда. Я был ещё подростком тогда и смутно помню, как он уходил, а с ним дядья. Те дядья помладше меня были…
   – Мой отец – хевдинг с острова Храфнисте, а мать родом из Ослофьорда, сам я учился и вырос в Берурьеде. Мне хорошо известны торговцы Алоди. С самого дальнего Востока привозили они к нам и воздушные ткани, и сулеймановы мечи, и серебряные дирхемы.
   – …Но скажи мне, Одд, зачем ты взял имя Странник? Зачем сторонишься родины? Неужели ты чем-то прогневил отца или мать?
   – О нет! Я чту родичей, и сопровождает меня мой брат Гудмунд, как и сестра Едвинда. С тех пор как вернулся из Ирландии, не расстаюсь с ними. Но место, где я провел детство, таит опасность. Надеюсь, Рюрик, после всего того, что ты обо мне слышал даже из чужих уст, нельзя сказать, что я трус. Но человек по жизни предусмотрительный. Выслушай же мою историю, а потом суди! – предложил Одд и начал рассказ: – Видишь ли, случилось так, что у нас в усадьбе остановилась на ночлег некая вельва. Прознав о том, сбежался не один хутор. Вся округа. И подходили к ней, и каждому она предсказывала, что случится с ним в жизни. И многие были рады пророчествам.
   – Кажется, все уже узнали, что должно, – сказала вельва наконец.
   – Да, кажется, это так, – ответили ей.
   – А кто лежит там, в соседней комнате, под шкурами? – удивилась тогда вельва. – Сдается мне, это бессильный старик.
   Но это был, конечно, не старик, а я. Пророчица так бубнила, что прогнала сон. Словом, когда она прозвала меня стариком, я сел на постели и сказал:
   – Ты ошиблась, женщина. И я не верю ни одному твоему слову. Если не в силах сказать, старый или молодой спит за стеной, то способна ли ты предсказать судьбу на много лет вперед? Так что лучше помолчи и сама не испытывай терпение Фригг!
   – Фригг? Это кто? – не понял Рюрик.
   – Она супруга Всеотца, коего мы на своем языке именуем Одином. Ей одной и ведом удел каждого.
   – Продолжай, прошу тебя! Что же было дальше?
   – Услышав мои слова, вельва, казалось, оцепенела. Сидела и мычала под нос. Я хотел было растолкать женщину, как вдруг она очнулась:
   – И все же я сообщу о твоей судьбе, Одд, – сказала мне вельва. – Ты проживешь дольше других людей и объездишь много стран и морей. На всех берегах, куда ни пристанешь, слава о тебе будет идти впереди. Но все-таки умрешь ты здесь – в Берурьеде. В конюшне стоит старый конь по имени Факси, от сего любимца тебя и настигнет смерть.
   Тут я не сдержался и за такое пророчество залепил ей пощечину, и столь звонкую, что дядьке пришлось выплатить виру. С тем колдунья и убралась. О пророчестве прознали все местные, и дня не проходило, чтобы не зашел какой-нибудь бонд и не стал бы расспрашивать – а жив ли ещё тот Одд, коему нагадали помереть от коня.
   И, чтобы положить сему конец, мы с побратимом отвели сивого Факси на берег за холмы. Там я нанес коню смертельный удар и, вырыв яму в два его роста, спустил туда труп. А сверху завалил все камнями.
   Родичи решили, что предсказание вельвы о том, как этот конь причинит мне смерть, уже не сбудется. Но я подозреваю в словах колдуньи некий скрытый смысл, который мне, хотя я с пеленок учился у самого Ингьяльда Мудрого, пока не удается разгадать. И до тех пор я стараюсь держаться подальше от родного мне берега. А потому, Рюрик, охотно поплыву с тобой за море.
   – Тогда, чтобы дело удалось, нам следует принести жертвы богам! – предложил Рюрик.
   – Не у вас ли, вагров да ругов[8], в ходу пословица, что на богов можно надеяться, но самим бы не оплошать. Жертвы, наверное, достойное и важное дело, но не бывает плохой погоды, если ты хорошо снаряжен. Будем же верить больше в свои силы, чем полагаться на помощь бессмертных, – предложил Одд. – У них и без нас дел полно.
   – Но судить все одно им! – заключил князь.
 
   …Вот боги и рассудили тот спор. Но пади на Рюрика хоть вся немилость богов, решения своего не изменит.
   Он тряхнул головой, стараясь навсегда прогнать эти воспоминания, от которых вдруг защемило сердце. Тувара с Сиваром смерть уже не отпустит, жены и дети давно пребывают в царстве Морены, а он… он должен жить во что бы то ни стало. Боги не прощают слабости, тем более князьям.
* * *
   Когда одноглазый шагнул в лодку, та заскрипела, закачалась. Добря обеими руками ухватился за борта, беззвучно молил богов, чтобы посудина не перевернулась. Когда в руках Лодочника появилось весло, мальчик не заметил. С великим страхом наблюдал, как этот странный человек с обветренным лицом одним движением оттолкнул лодку от берега, как спокойные воды речушки враз превратились в медленный, но очень сильный поток, понесли.
   Водчий стоял спиной, изредка опускал весло в воду, но казалось, не лодкой правит, а рекой. По берегу спешной рысью мчался Сребр. Язык высунут, болтается, как красная тряпица, но морда у волка довольная, радостная. Помощник одноглазого исчез, лишь впереди показалась просторная гладь озера и крики чаек стали оглушающе громкими.
   Добродею сперва не верилось, что жуткий Лодочник решился доставить его в Русу. Воображение рисовало страшные картины, казалось, будто плывут не в город Вельмуда, а прямиком на тот свет. А куда ещё может везти приспешник водяного царя? Но одноглазый вел себя как самый обычный человек, да и разговоры вел обычные, особенно вначале.
   – Ты, значится, из Рюрикова города? – нарушил молчание он.
   – Ага, – ответил мальчик осторожно.
   – А правда, что князь ентов собственноручно Вадиму голову оторвал?
   – Да… – выдохнул Добря.
   Одноглазый усмехнулся. Мальчик отчетливо видел, как под истертой рубахой вздулись мышцы.
   – И воинов Вадима покалечил?
   – Всех до единого. Покалечил и прибил.
   – А мужичье, стало быть, отпустил?
   Добря стиснул зубы, кулаки сжались сами по себе. А одноглазый продолжал равнодушно:
   – Да, беглецам самое место в Киеве. Тамошний князь – Осколод – Рюрика не жалует. Хоть и родня.
   – Родня?! Как так?
   Удивление в голосе Добри прозвучало до того громко, что Лодочник даже обернулся. Бросил на мальчика испытующий взгляд, продолжил:
   – Пасынок, говорят, от первой жены, – и добавил, сдерживая смех: – Ее, видать по всему, Вадим на кол посадил. А после и сам, того, сел…
   Добря похолодел до самых пят.
   – Осколод этими водами как-то проходил, местных за собою на Киев звал, повезло ему, что князь русский – Вельмуд – при Гостомысле тогда был. Чего там Киев – аж на Царьград зазывал. Много молодых увел. Говорили ещё, что поклялся он отчиму, Рюрику стало быть, в верности и дружбе, а тот самолично дал Осколоду лодьи и благословил в дорогу. Купились.
   – Так почему же тогда Осколод Рюрика не жалует?
   Лодочник молчал довольно долго, а после махнул рукой, сказал:
   – Не поймешь. Мал ты ещё. Скажи лучше, точно ли, что в Рюриковом городе и в Славне меня кличут прислужником водяного царя, а?
   – Не… Не слыхал такого, – соврал Добря.
   – Ну, в таком случае давай договоримся. Коли услышишь, не спорь. И приврать можешь, мол, так и есть. А я тебе за это тайну открою.
   Добродей замер, во все глаза разглядывая собеседника, покраснел.
   – Да ты не бойся, Добря! Не бойся. Вот как думаешь, что такое волшба?
   – Волшба… она и есть волшба, – буркнул Добря.
   Губы Лодочника растянулись в улыбке:
   – А давай поспорим? Вот ты скажи, для того, чтобы дом построить, волшба нужна?
   – Конечно, – пробормотал мальчик смущенно, глянул на хитрую физиономию лодочника, добавил поспешно: – Ну там, обереги в основание заложить, жертву принести звериную, а то и человеческую…
   – А дальше?
   Добря насупился, чуя подвох:
   – Что? Дальше – знай себе работай. Дом построить трудно! Тут умение нужно! И ого-го какое! Я-то знаю!
   – А для того, чтобы хлеб испечь, волшба требуется?
   – Конечно, нет! Только разве что квашню от злого глаза укрыть, чтобы не скисла.
   – А без паруса против течения пройти? – Голос одноглазого стал хитрее лисьего прищура.
   – Да как же в таком деле без волхования! – выпалил мальчик. Почувствовал, как пламенеют щеки и уши, как сжимаются кулаки. – Это ж невозможно!
   Смех Лодочника прокатился по округе, Добре даже почудилось, что от столь громкого звука рыба в озере вот-вот повсплывает кверху брюхом.
   – Ну, тогда давай поколдуем, – отсмеявшись, заключил одноглазый. Он указал на устье вдалеке: – Это Ловать, а дальше – Полисть. Теченье встречное, но несильное. А чуть дальше – особая речушка, даже не речушка, а так, ручеек. О ней немногие знают, потому как большие лодки в те берега не вмещаются. А мы пройдем… – и, словно подслушав мысли Добри, Лодочник добавил: – Боги наделили тот ручеек особой силой, там течение другое.
   – А разве так бывает? – выпучил глаза Добря.
   – В наших землях и не такое бывает. Но если ходить только проторенными тропами, никогда о том, что совсем иначе, не узнаешь.
   Они миновали устье, по бокам теперь не беспредельная озерная гладь, а болотистые берега. Мальчик с открытым ртом смотрел за борт, даже челюсти заболели.
   – Ну, ничего себе! – наконец выдохнул он.
   – А то! – В голосе мужчины послышалась усмешка. – Так теперь скажи, Добродей, есть тут волшба или нет?
   Мальчик замолчал надолго, все пытался осознать случившееся с ним чудо. В то, что Лодочник не использовал волшебные силы или колдовство, не верилось. Может быть, он сам течение этого ручья перевернул?
   – А касаемо спора… – отозвался вдруг одноглазый. – Зачастую выходит так, что человек путает волшбу и мастерство. Мастер спорит дело так, как никто не умеет. Оттого и кажется, будто не сам работает, а с божьей или ещё какой помощью. На самом же деле у мастера есть тайна! Это моя тайна, ты о ней никому не рассказывай.
   – Хорошо. А как же быть с волшебством?
   – Да никак, – улыбнулся Лодочник. – Просто запомни: люди часто называют волшебством то, чего иначе объяснить не могут. А на поверку все оказывается проще простого. Но это не значит, будто волшебства не бывает вовсе.
   Добря почувствовал, что краснеет, опустил глаза. Лодочник проговорил, как и прежде, не оборачиваясь:
   – Да не печалься, парень! Мы с тобой, конечно, не до Киева, а хотя б до Русы проберемся. Ну, а там я тебя на какую-нибудь лодью передам, по знакомству. А дальше из речки в речку, да волоками… Не унывай! Всего-то тысчонка верст с гаком, – рассмеялся водчий. – Еще лист не опадет, а ты уже при Осколоде очутишься.

Глава 8

   О русах Добря слыхивал всякое. Старые люди говорили, что прежде, во времена незапамятные, жили два брата, и один из них правил в Словенске. И город сей именем своим назвал, и от него, первого Словена, пошел весь род славян.
   А младший брат звался Русом, он княжил на другом, южном, берегу Ильмерского моря. И боги рассудили так, что стал владеть он всей солью на многие сотни верст окрест, потому как нигде ее не сыщешь, лишь тот Рус сумел разыскать. Что сталось с князем, никто не помнил, только именем его прозвались все солевары, находники этих мест. И через промысел этот очень они обогатились.
   Сперва русы сидели на острове меж реками Полистью да Порусией, а прежде звали так дочь и жену первого князя здешних мест. С третьей же стороны из-под земли сочился и обтекал город полный солью ручей. Остров не то чтобы большой, да и не малый, и хотя земля там, бывало, ходила под ногами во время весенних разливов, выгодное место свое русы никому не уступали. Ясное дело! Если купцам за море идти или куда ещё за тридевять земель – без соли никак нельзя. Меха сгниют, да и рыбы не запасешь.
   Как промысел вырос, расселились русы по округе, но предпочли с соседями по старой памяти в мире жить, и если с чудью какой ты их никогда не спутаешь, от словена иного не отличишь – ни по платью, ни по говору.
 
   И все-таки Добродей сомневался, что русы на словен похожи. Еще дед сказывал, что за Ильменем не люди живут, а чудовища. У кого глаз нет, у кого вместо головы волчья морда, а у некоторых кабаньи копыта вместо ног. Правда, о Словене дед говаривал почти то же…
   – Эй, не зевай! – крикнул Лодочник.
   Только тут Добродей опомнился, мотнул головой, прогоняя лишние мысли.
   Остаток пути шли на веслах. И хотя течение Полисти было довольно смирным, одноглазый заметно раскраснелся и вспотел. Добродея, чтоб не мешался, усадил впереди, и теперь мальчишка с огромным удивлением рассматривал Русу.
   Руса оказалась огромной. Рюриков град рядом с ней – как травинка подле дуба. А о пристани и говорить нечего…
   Одноглазый правил к берегу, близ которого колыхались рыбацкие лодочки: крошечные, неказистые долбленки. Зато дальше громоздились настоящие лодьи, большие, с парусами. Столько судов за раз Добродей никогда не видывал, да и вообразить не мог, что такое бывает. Выбравшись на берег, встал как вкопанный. Распахнутый от удивления рот закрыть не смог, хоть и пытался.
   – Нравится? – ухмыляясь, спросил одноглазый.
   – Ага…
   – Ладно, давай так договоримся. Я дело одно решить должен, пока ещё солнце не закатилось, а ты тут обожди. Вернусь – спроважу тебя на какую-нибудь лодью, до Киева.
   Не в силах выдавить из себя и слова, Добродей кивнул.
   – Вот и славно. Жди.
   Может быть, Лодочник что ещё говорил, но мальчик не слышал. И вслед одноглазому не смотрел, потому как оторвать взгляда от лодий не мог ну никак.
   – Эй! Соколик! – проскрипело над ухом. Добродей не сразу понял, что обращаются к нему. – Ты чего же посередь дороги встал?
   Мальчик огляделся, но дороги так и не увидел. И только после этого обратил взгляд на старушку, которая стояла рядом.
   Женщина выглядела странно, даже слишком. Одежда приличная, получше Добродеевой будет. А из-под платка выбивается нечесаная прядь серых волос, в глубоких морщинах следы застарелой грязи, один глаз сплошь белый, второй косит. Старушка опиралась не на клюку, а на простую кривую палку, с которой только кору ободрали.
   – Да я… – начал было Добря.
   – Ждешь кого? – проскрипела старуха.
   – Так это… Лодочника.
   – А… Знаю-знаю этого Лодочника. Что обещал?
   – На лодью посадить… – развел руками мальчик. – До Киева.
   Судя по виду старухи, она действительно могла знать Лодочника. Ведь оба одноглазые.
   – У… Киев… Киев – город хороший. А что тебе там нужно?
   – К князю иду, за ба… артельщиками нашими.
   – А почему один?
   Добродей потупился, на глаза опять навернулись слезы.
   – Сирота? – догадалась старушка.
   Мальчик не ответил. Пусть батя погиб, но мамка-то жива! Хотя так далеко, что и впрямь сиротой зваться можно.
   – Я этого Лодочника хорошо знаю, – повторила старушка. – Его тут все знают. А дружина князя Вельмуда – особенно. С самой весны поджидают. А к осени, как видишь, и дождались.
   – Чего-чего?
   – А ничего. Вор он. Разбойник и душегуб.
   – Как?.. – выдохнул Добря ошеломленно.
   – А вот так. Детишек в Русу привозит и тайно на чужеземные лодьи отдает, за награду.
   Рот старушки искривился, лицо стало до того страдальческим, что Добродей сам едва не расплакался.
   – Этой весной о том и прознали. А князь Вельмуд велел изловить и в колодки обрядить. Так что… не вернется твой Лодочник.
   Сердце трепыхнулось испуганно, зубы и колени свело страхом, но Добря все-таки нашёл в себе силы возразить:
   – Не может такого быть. Он за всю дорогу, от самого Ильменя, меня и взглядом не обидел! А сейчас по делам пошел…
   – Ага, в корчму, где корабельщики иноземные пируют. Они всегда в одной и той же корчме останавливаются. Не веришь – не верь. Ждать хочешь? Жди, – проскрежетала старуха и, состроив грустное лицо, засеменила прочь.
   Новость подкосила Добродея, земля под ногами покачнулась.
   – И что же теперь? – вскрикнул он.
   Старуха, несмотря на явную подглуховатость, расслышала и обернулась:
   – Да ниче. В Русе останешься. Авось кто из наших и приютит сироту.
   – Мне нельзя, – спешно отозвался Добря. – Мне в Русе ни к чему! Мне в Киев надо!
   – Ну, так попробуй к купцам обратиться. Правда, до Киева только одна лодья идти намеревалась. Путь-то непростой. Сперва по реке, после волоком. Долго. Потом опять реками, а у Днепра берега узкие… Зато язык до него точно доведет.
   – Что за лодья?
   – А… – Старушечий рот растянулся в улыбке, от чего морщины стали глубже, наружу вылезли коричневые беззубые десны. – Это не абы какая лодья. Богатая. До самой Шаркилы ходит! Туда так просто не пробраться.
   – А как пробраться?.. Как быть?
   – Заплатить есть чем? – каркнула женщина, прикрыв белесый глаз.
   Добродей вдруг понял, что у него не то что монет, даже еды не водится.
   – Нет…
   Старушка хмыкнула, передернула плечами:
   – Тогда и торговли нет. Кому ты такой на лодье нужен? Задаром и на рыбацкую долбленку никто не возьмет.
   Добря почувствовал, как к горлу подкатывает ком, как наполняется рыданьями грудь, а колени заходятся запоздалым ужасом. А ведь правда, с чего бы это Лодочник помогать взялся? На такие хлопоты ради чужого человека не идут, только если за плату.
   – Что же делать? – пробормотал мальчик.
   Старуха вздохнула тяжко, смерила новым, полным грусти взглядом. В сердце Добродея трепыхнулась слабая надежда: женщина – она и в старости женщина, дети для неё не пустой звук, даже если чужие…
   – Работать умеешь?
   – Умею, – заверил Добродей.
   Горожанка приблизилась, рассматривала теперь не с жалостью, а так, словно оценивала. Наконец кивнула удовлетворенно:
   – Ты мальчик крепкий, выносливый. Так и быть. Пойдем.
   – Куда?
   – На лодью. Один из тамошних корабельщиков племянником мне приходится. Замолвлю словечко.
   Согласия Добродея старуха не дожидалась. С кряхтением, тяжело передвигая ноги, устремилась к большой пристани. Мальчик поспешил за ней, молчаливо моля богов о помощи.
   Оставаться в Русе совсем не хотелось. Кто он тут? Бродяга! И ждет его в лучшем случае голод и не по годам тяжёлая работа. Поработать на лодье – совсем другое дело, это не навсегда. Тем более судно до Киева довезет…
   – Эй! – завопила старуха. – Эй!
   Клюка описала дугу в воздухе, Добродей едва успел увернуться от случайного удара. Горожанка же махала клюкой бойчее, чем воин мечом.
   – Эй!!!
   Добря только теперь сообразил, в чем причина: самая большая, самая богатая лодья намеревалась покинуть пристань. На судне деловито перекликались, с бранью затаскивали деревянные мостки.
   – Эй! – вторя старой женщине, закричал он и рванул вперед. – Эй, подождите!
   – Эй!!!
   Корабельщики внимания не обращали, только один, чье массивное тело было укутано в дорогие ткани, замер и уставился на бегущего. На голове человека красовалась удивительная, очень смешная шапка – это Добря заметил, несмотря на волнение, тут же расплылся в улыбке.
   – Что надо? – гаркнул человек.
   – Сироту, сироту возьмите! – прокричала старуха, задыхаясь.
   Корабельщик глядел на женщину странно. Добре даже показалось, что его лицо стало хищным.
   – Сироту? – переспросил он.
   – Да! – крикнула горожанка. – Он держит путь в Киев!
   – Словен?
   – Ну ты же видишь! – отозвалась она.
   – Сирота? – не унимался корабельщик.
   Добря бросил быстрый взгляд на старуху, женщина истово кивала. На всякий случай он и сам закивал.
   – Хорошо. Иди сюда.
   Работники, что только-только убрали мостки, с явным раздражением вернули их на место. Добря зайцем промчался по качающимся доскам, резво прыгнул на палубу. Скользнул взглядом по лодье: с каждого бока по нескольку скамей для гребцов, посередине массивная мачта, под ногами влажные, чистые доски. Народ на корабле хмурый, отовсюду летят настороженные взгляды.
   Человек в смешной шапке был уже здесь.
   – В Киев? – прогремел он.
   – Ага… – выдохнул мальчик.
   – Ты здоров?
   Не дожидаясь ответа, человек ухватил Добрю за подбородок, заставил показать зубы, пристально осмотрел с ног до головы. А пощупав руки, заключил:
   – Из тебя вырастет сильный мужчина.
   Добря тут же оробел, уголки губ предательски поползли в стороны. Человек же обернулся к старухе, рука взметнулась вверх. Женщина ловко поймала брошенную монету. Мальчик видел, как меняется лицо горожанки: мгновенье назад каждая морщинка светилась восторгом, а теперь счастье стекает с ее лица, медленно и неотвратимо.