Они действительно чуть не перегрызлись. Инструкции Белой были понятными и четкими: человек и две собаки. Человек в наличии имелся, собак же видно не было.
   Бракин задумчиво посмотрел на них, потом каким-то странным голосом сказал:
   – Ну-ка, ребятишки, бабушки и дедушки, давайте-ка быстренько в дом.
   – А? – поразилась баба, подумав, что ослышалась.
   – Идите в дом, говорю! – зашипел Бракин. – И быстро! Запритесь, никого не пускайте. К вам, кстати, никто в эти дни подозрительный не заходил?
   – Заходил, – быстро ответила почуявшая опасность баба. – Милиционер какой-то странный. Помощник участкового. Что попало плел, про Тарзана спрашивал.
   – Это не помощник участкового. – Бракин начал подталкивать всех к воротам. – Быстрей, делайте, как я говорю. Объясняться потом будем… На замок! И никаких помощников не пускайте, – никого! Я вернусь, в окно снежок брошу.
   Баба торопливо завела детей во двор, – и вовремя: пятеро овчарок, кажется, договорившись, разделились: трое понеслись дальше, а двое повернули к дому Аленки.
   Звонко звякнула задвижка за металлической дверью ворот. Потом хлопнула дверь и скрежетнул замок.
   Бракин повернулся. И чуть не упал в снег: овчарки неслись прямо на него, оскалив пасти. И казалось, что глаза их светятся в надвинувшихся сумерках.
   В этот последний момент Бракин отчетливо понял, что спасти его может только чудо.

Бактин. Городское кладбище

   Густых дождался окончания церемонии. Когда толпа цыган стала расходиться, набиваясь в дорогие машины, он выглянул из-за сосен, проследил, куда села Дева.
   Когда шум и гам смолкли и машины разъехались, Густых пошел в глубину кладбища. Вернулся он по главной освещенной аллее, с таким видом, будто только что посетил дорогую ему могилу.
   Вышел за ворота, сел в машину.
   – Ну, а теперь жми! – приказал он шоферу. – Видел, по какой дороге поехала цыганская кавалькада?
   – Видел. В сторону Ивановского.
   – Вот и догоняй давай.
   И надолго замолчал.
   Кавалькаду они догнали довольно быстро, и дальше неторопливо плелись в фарватере. Цыганские машины время от времени дружно сигналили, но патрули на поворотах только молча смотрели им вслед.
 
   Уже совсем стемнело, когда добрались до пригородного села, прозванного горожанами Цыганским: треть домов здесь принадлежала цыганам, еще треть – мигрантам из Средней Азии и Кавказа, – все они жили тесными замкнутыми общинами, занимаясь полулегальным и совсем не легальным бизнесом.
   Густых велел водителю остановиться на бензозаправке, расположившейся на окраине села. Заправка не работала, только два охранника дремали в стеклянной клетушке. Один из них привстал, увидев машину с «белодомовскими» номерами, но махнул рукой.
   Густых не велел включать в салоне свет. «Волга» стояла темная, в самом дальнем углу площадки.
   – Подожди здесь, – сказал Густых.
   – Ну, уж нет, Владимир Александрович! – сердито сказал водитель. – Вы и так по кладбищу без охраны ходили, а здесь вообще сплошной криминал…
   – Тогда езжай домой.
   – Да вы что?..
   Густых не ответил, вылез, захлопнул дверцу.
   И исчез в темноте.

Черемошники

   Бракин окаменел. И ему казалось, что собаки мчатся слишком медленно, – он успел подумать о нескольких вариантах, но ни один не показался ему надежным.
   Внезапно весь переулок насквозь пробил ослепительный свет: со стороны автобусного кольца, подскакивая на ухабах, несся милицейский патрульный «жигуленок».
   Ослепленные псы налетели друг на друга, зарылись носами в снег и перекувырнулись. В ту же секунду Бракин, крикнув изо всех сил:
   – Не стрелять!! – в один чудовищный прыжок оказался на крыше довольно высокого металлического гаража, стоявшего между домами.
   Один из псов – тот, что споткнулся первым, – учуял Бракина и прыгнул следом за ним. Но едва оскаленная морда оказалась на уровне крыши, Бракин изо всех сил ударил пса по морде валявшимся на крыше горбылем. Пес исчез.
   «Жигуль» остановился в десятке метров от гаража, из машины выскочили двое автоматчиков. Два пса, заметив новых врагов, бросились на них. Они почти успели. Но короткие автоматные очереди срезали их. Один рухнул на снег, не долетев лишь шага до милиционера, второй сумел дотянуться до рукава патрульного, и с трудом разжал челюсти; обмяк, и скользнул вниз, разбросав лапы.
   После криков, хриплого лая и автоматной стрельбы стало тихо-тихо.
   Бракин, не чувствуя ни рук, ни ног, ничего не слыша от стрельбы и грохота собственного сердца, не выпуская горбыль из рук, глянул вниз: третий пес исчез.
   И услышал вскрик милиционера. Медленно, как в страшном сне, с убитых псов сползали шкуры, а из-под шкур появлялись, вытягиваясь, голые человеческие тела.
   Милиционеры попятились, потеряв дар речи.
   Перед ними на белой дороге, ярко освещенные фарами, лежали, скорчившись, два окровавленных мужских трупа.
 
   Ежиха вернулась с веранды, откуда смотрела на улицу, стараясь определить, где стреляют. Определила: далеко.
   Сказала деду:
   – Наш-то чокнутый ишо псин привел. Да вроде здоровенных – следы остались на дворе. Ровно медвежьи.
   Дед прокашлялся и завопил:
   – Ты топор со двора принесла?
   – А как же, – спокойно ответила Ежиха. – Топор тут, у порога. А только, говорю, таких псин топором не больно-то напугашь.
   Дед промолчал.
   – Говорю, может, пора нам гнать квартиранта-то? Слышишь? Разведет тут зверинец, – уже на двор страшно выйти.
   Дед подумал и пропищал:
   – Пора – так пора! А только лучше топором между глаз. Сразу окочурится.
   – Тьфу! – плюнула Ежиха. – Я ему дело, а он…
   Она присела за кухонный стол, глянула в щель занавески. Во дворе было темно и тихо. Наверху, вроде, тоже было тихо, хотя, нет – возня какая-то, и вроде рычание.
   – Слышишь? – крикнул дед.
   – Слышу, слышу… Уже, поди, размножаться начали. А сколь такой пес стоит?
   Дед подумал и сказал:
   – Рублей сто пятьдесят, не иначе.
   – Да ты что? – возмутилась Ежиха. – Совсем из ума выжил. Сейчас не старое время; небось, тыщи три стоит собака, если породистая-то.
   Дед крякнул и пропищал:
   – Ворюги! Сволота! Гадьё! Разворовали страну, а теперь собак разводят – сторожить награбленное!
   Ежиха думала о своем: выгонять квартиранта или еще подождать.
   – А если он собак натравит? – спросила Ежиха, и сама испугалась.
   Вздохнула, и решила, что лучше подождать.
   Дед продолжал кричать пискливым младенческим голосом, забирая ругательства всё круче и круче.
   Ежиха плюнула и стала растапливать печь.
   Но в этот момент наверху, в мансарде, что-то грохнуло. Раздался треск, как будто выламывали дверь, и одновременно – топот, свирепый лай и визг.
   Потом со звоном вылетело окно на балкончике.
   Ежиха побелела, схватилась за топор и села прямо на пороге – ноги не удержали.
 
   Бракин снова выглянул: третьей собаки не было видно. А милиционеры спрятались в машине, вызывали подмогу и «труповозку» – специализированную бригаду из «Скорой помощи».
   Бракин благоразумно решил на глаза им не показываться, – еще дело пришьют, – да и рисковать головой, прыгая с двухметровой высоты на утоптанный снег тоже не хотелось.
   Он пополз по крыше гаража назад, дополз до навеса, под которым лежали дрова, спрыгнул сначала на навес, а потом – вниз, во двор.
   Ярко светилось окно в кухне. Бракин подошел, заглянул: в комнате никого не было.
   «Наверное, под кровати забились, или в подполье», – решил Бракин.
   Но сейчас главное было другое. Ведь на свободе остались еще три пса, и куда-то же они целеустремленно неслись, перед тем, как заметили его, Бракина. А может, Аленку? Или Андрея?..
   У Бракина ёкнуло сердце от нехорошего предчувствия.
   Он пошел по дорожке в противоположную от ворот сторону, прошел мимо стайки, мимо сортира, и уперся в заборчик, укрепленный какими-то железками. За заборчиком был тихий пустой двор и дом, в котором горело окно.
   Делать было нечего – приходилось рисковать.
   Бракин перелез через заборчик, и, согнувшись, пробежал прямо по снегу, через огородные грядки. Добежал до угла дома, приостановился на секунду. Из дома донеслось довольно робкое тявканье – видать, хозяйская собака почуяла что-то.
   Не теряя времени, Бракин обогнул дом по тропинке, открыл деревянную калитку в воротах и выскочил на Ижевскую.
   Не останавливаясь, он свернул направо и побежал в сторону переезда. Когда на дороге слышался шорох автомобильных шин, Бракин падал в сугроб на обочине – Ижевскую чистили от снега регулярно, наметая по краям проезжей части большие сугробы.
   Падать пришлось целых три раза. Одна из машин оказалась крытым военным грузовиком. Она промчалась, не сворачивая, прямо за переезд и скрылась за поворотом. Другой была патрульная машина: она свернула к переулку и остановилась, заперев выезд.
   Бракину пришлось обходить её стороной. Для этого пришлось дважды пересечь железнодорожную колею, протискиваться между двумя десятками металлических гаражей и ползти вдоль высокого забора, за которым были владения цыганской семьи.
 
   Еще на подходе к дому он понял: дело неладно. Не входя в ворота, оглядел дом: окно в мансарде было разбито. А внизу, под балконом, на снегу чернели какие-то пятна.
   Бракин чуть не бегом поднялся в мансарду. Двери были распахнуты настежь, и ветер, врываясь в окно, успел намести снега на подоконник и стол. В комнате никого не было – только собачья шкура, разорванная, в подсыхающей крови.
   Бракин выпил залпом кружку ледяной воды, полез рукой за дымоход, вытащил бумажный сверток и сунул в карман. Взял фонарик, и кинулся на улицу. Пробегая мимо окна ежовской кухни, заметил, как дернулась занавеска и за ней мелькнуло белое, перепуганное лицо Ежихи.
   За воротами, убедившись, что в переулке никого нет, включил фонарик и посветил под ноги. На снегу чернели пятнышки крови. Они вели дальше, вдоль домов и заборов. Бракин пожалел, что на небе нет луны. Выключил фонарь и пошел по следам, время от времени наклоняясь, когда ему казалось, что он потерял след. Пятен становилось все меньше, попадались они все реже. Но кроме пятен сбоку, у самых заборов, там, где был нетронутый снег, изредка попадались следы. Человеческие и собачьи.
   Пройдя пару переулков, он дошел до угла Керепетского. Присел, осторожно высунул голову из-за штабеля старых брёвен.
   Милицейского «жигуленка» возле дома, где жила Аленка, не было. Он стоял уже возле брошенной «Хонды», и там суетились несколько человек. Но это было достаточно далеко, и между Бракиным и милиционерами лежал довольно длинный отрезок переулка, погруженный в темноту.
   "Вот когда надо сказать спасибо «Горсвету», – подумал Бракин, радуясь тому, что фонари как раз на этом отрезке не горели.
   Он пригнулся и побежал к дому Аленки. Не останавливаясь перед воротами, пробежал дальше, ухватился руками за штакетник, и перескочил через него, сразу уйдя по колени в снег. И только тут сообразил, что на дороге нет больше окровавленных трупов и собачьих шкур.
   В доме с этой стороны окна не горели. Бракин пошел в обход, за угол, и здесь увидел в окне слабый отсвет; свет горел на кухне и проникал в комнатку, где спала Аленка.
   Бракин обогнул еще один угол, и теперь уже увидел свет за плотно задернутой занавеской. Здесь снова был штакетник – пониже. Бракин вышел через калитку на дорожку и прошел к входным дверям. Поднялся на крыльцо, прислушался.
   Вдали о чем-то галдели милиционеры, – слов не разобрать. В доме было тихо. Тишина стояла и в соседних домах.
   Бракин на всякий случай, ради порядка, зажег на секунду фонарь и глянул под ноги. На крыльце темнело несколько пятнышек крови.
   «Черт, я же просил бабку никого не пускать!» – Бракин не решился звонить в дверь и вернулся на дорожку. Встал напротив кухонного окна. Занавеска была плотной, но все же время от времени на ней возникала тень. Тень бабки. Кажется, бабка вела себя как обычно – то ли что-то стряпала, то ли убиралась.
   Напрягшись, Бракин простоял еще несколько минут. И наконец, расслышал звонкий голос Аленки. А потом – повизгивание и лай.
   Он снова вернулся на крыльцо. На всякий случай сунул руку в карман, разворачивая промасленную бумагу. Другой рукой нажал кнопку звонка. Трель раздалась где-то далеко-далеко, за двумя стенами.
   Пришлось подождать, пока бабка решилась открыть внутреннюю дверь.
   – Кто там? – тихо и тревожно спросила она.
   – Откройте, это я, свой.
   – Кто "я"? Какой «свой»? Ворота заперты, а хорошие люди через заборы не лезут.
   – Не лезут, – согласился Бракин. – Но если бы я начал в ворота стучать, милиция услыхала бы.
   Бабка ничего не ответила. Видимо, убедилась в том, что открывать не стоит. Потому что, надо полагать, хорошим людям милиции бояться некого. Она уже почти прикрыла дверь, как вдруг раздались радостное повизгивание и лай. Бракин мгновенно узнал свою боевую подругу Рыжую.
   – Рыжик! – громким шепотом позвал он.
   За стеной завозились. Потом послышался чистый голосок Аленки:
   – Дядя квартирант, это ты?
   – Да я же, я!
   – А ты у кого квартиру снимаешь?
   – Да у Ежовых!
   Бракин понял, что Аленка решила устроить ему проверку. Но Рыжая взлаивала, пыталась протиснуться на веранду, и вообще делала всякую проверку затруднительной.
   – Ну ладно, баба, открой, – сказала Аленка.
   – А вдруг это опять тот бабай? – громко спросила баба.
   – А бабаями только пугают. Бабаи добрые – ты же видела.
   – Ничего я не видела… – вздохнула бабка и Бракин с облегчением услышал, что она подошла к наружным дверям.
   Когда дверь открылась, Бракин слегка попятился: перед ним в луче света, пробивавшемся из кухни на веранду, стояла маленькая хлипкая фигурка бабки с огромным топором в руке.
   – Ну, заходи, сказала она и попятилась. – Только не балуй: топор видишь? А в доме еще две собаки!
   Рыжая внезапно пролезла у нее меж стоптанных войлочных туфель и с визгом бросилась Бракину на грудь.
 
   – …Так вот скрозь ворота и прошел. Положил Тарзана на крыльцо, – рядом Рыжая крутится, тявкает. Я сижу. Велено же: никого не пускать, – баба сидела за кухонным столом с узкого краю. Напротив нее сидел Бракин, а за широким краем, рядком – Аленка и Андрей.
   – Баба так бы и не выглянула, да я уговорила. Потому, что Тарзан вдруг тявкнул, да жалобно так! А я же его голос сразу узнаю, – вмешалась Аленка. Она прямо сияла от счастья. У Андрея на лице попеременно выражение блаженства сменялось выражением крайнего недоумения.
   Тарзан, обернутый в пальто Бракина, лежал у печки. Рыжая – рядом, ближе к порогу. У Тарзана была забинтована голова, и из-под повязки сочилась кровь. И еще – смешно торчало одно ухо. Расцарапанная морда была обильно смазана «зеленкой», передние лапы тоже забинтованы.
   Это уже Аленка его лечила, – догадался Бракин.
   – Значит, – уточнил он, – кто-то пробрался к крыльцу с раненым Тарзаном в руках и с Рыжиком, позвонил, оставил собак, а сам исчез?
   – Ну да! – радостно подтвердила Аленка и лукаво взглянула на Бракина. Бракину почудилось, что Аленка знает, кто этот таинственный «кто-то».
   Надо будет выйти, посмотреть следы, – подумал Бракин. Не Коростылев же решил вдруг проявить милосердие?
   И оставался важный вопрос: куда делись овчарки, которые, кажется на самом деле были людьми? То есть, куда делись люди? Причем, если судить по окровавленной шкуре, один из них был вынужден бежать в образе человека.
   Поди разберись: то ли шкуры магические, то ли это просто фокус с переодеванием, вроде ряженых колдунов.
   – Ну что, собачка, досталось тебе? – спросил Бракин, участливо наклонившись к Тарзану.
   Тарзан открыл мутноватые глаза, слегка клацнул челюстями. Дескать, досталось, да еще как.
   Бракин взял на руки Рыжую, – она немедленно и мгновенно облизала ему все лицо, – Бракин не успел отклониться.
   – Ну-ну, целоваться потом будем, – сказал он. – Дай-ка я тебя осмотрю для начала…
   Осмотрел. Кажется, ей тоже досталось: один глаз заплыл почти как у человека, но кости были целы, и крови на ней не было.

Цыганский поселок

   Густых прятался в штабелях стройматериалов, приготовленных под строительство нового дома. Он ждал. В доме, где сейчас находилась дева, окна были освещены, и глухо слышалась разноголосая цыганская речь, перемешанная с русскими словами.
   Из дома за весь вечер никто не выходил, из чего Густых сделал вывод, что в доме – полное благоустройство, хотя он точно знал, что эта часть поселка была неблагоустроенной.
   Долгое сидение в снегу никак не отразилось на нем. Не затекали ноги и руки, и не хотелось спать, и он чувствовал необычную бодрость и готовность к действию.
   И еще он знал, что всё должно быть сделано именно сегодня ночью: утром цыгане снова рассядутся по машинам и отправятся в гости к многочисленной родне. Поди тогда, проследи за ними. И день будет снова потерян.
   Густых прикрыл глаза, продолжая наблюдать из-под полуопущенных век.
   Ага, вот в двух окнах сразу погас свет. Оставался свет в угловом окне, – видимо, там была кухня. Возможно, женщины легли спать, а мужчины еще остались бодрствовать, справляя свою цыганскую тризну.
   Звезды усеяли небо. В поселке все давно уже спали. В отдалении высилась труба котельной, из нее в черное небо столбом поднимался белый дым.
 
   После того, как погас свет во всем доме, и во дворе залаяли, забегали собаки, спущенные с цепей, Густых выждал еще с час.
   Летом в это время уже начинало светать. Зимой – наступил самый глухой час. Час волка.
   Густых бесшумно поднялся, снял пальто и шапку, и двинулся к дому.
   Дом окружал довольно высокий забор, кирпичный со стороны улицы и деревянный с боков. Позади дома были надворные постройки, а за ними огороды, и вряд ли там мог быть высокий и надежный забор.
   Не оглядываясь и не таясь, в полный рост, Густых подошел к углу – там, где каменная ограда уступала место деревянной. Он взялся рукой за верхний треугольный край доски и легко выворотил её вместе с гвоздями. Гвозди заскрипели, но собаки бегали где-то по другую сторону дома.
   Густых с той же легкостью оторвал ещё две доски, перешагнул через перекладину и оказался внутри усадьбы. Проваливаясь в снег, он пошел за дом, туда, где должен был быть второй выход.
   Выход, действительно, был – массивная деревянная дверь, даже не обшитая железом.
   Но кроме двери были и собаки. Четыре здоровенных кудлатых пса, похоже, алеуты.
   Они от неожиданности даже не подняли лай. А просто молча бросились на чужака, оскалив громадные пасти. Густых остановился, ждал. Собаки подлетели к нему, – и внезапно затормозили всеми четырьмя лапами. Пригнули морды книзу, принюхиваясь и ворча. Потом медленно, подняв широченные зады, стали отступать.
   Густых еще подождал, потом повернулся к ним спиной и двинулся к дверям. Шуметь было нельзя: проснется вся цыганская братия. Густых решил действовать иначе. Он осторожно оторвал деревянный порожек, высвободив нижний край двери. Взялся за край обеими руками, и начал понемногу расшатывать задвижку запора вместе с дверью. Задвижка была сделана на совесть, подавалась плохо, но Густых и не очень спешил.
   Полчаса ему потребовалось, чтобы согнуть задвижку, потом он легонько рванул дверь на себя. Задвижка скрипнула и зазвенела, упав на пол.
   Густых прислушался. Помедлил, потом открыл дверь, приподнял, и снял её с петель. Поднял, словно огромный осадный щит, и зашвырнул далеко-далеко, к забору. Дверь мягко и почти бесшумно зарылась в глубокий снег.
   Густых вошел в темный коридор, безошибочно, внутренним чутьем, определяя расположение комнат. Здесь были кладовая и сортир. Коридор упирался в следующую дверь. Но эта дверь была хлипкой, межкомнатной, и не запиралась изнутри.
   Густых открыл её медленно и осторожно, миллиметр за миллиметром, и тихо скользнул в темную кухню.
   Перешагивая через спавших на полу людей, прошел в следующую комнату. Остановился, прислушиваясь и принюхиваясь.
   И снова пошел вперед, перешагивая через спящих. Так он обошел все четыре комнаты. Вернулся в кухню, и отправился во второй раз, только теперь он задерживался над каждым спящим.
   И внезапно почувствовал: вот она – дева!
   Он закрыл ей рот одной рукой, другой подхватил за талию, поднял, и пошел вон.
   Он вышел во двор, под холодные звезды. Ему не хотелось, чтобы деву нашли слишком быстро – опять поднимется крик и шум, начнутся поиски и, кто знает, может быть, цыгане выйдут на него.
   Поэтому Густых двинулся тем путем, каким и пришел: пролез в забор, перешел через улицу, обогнул штабеля бетонных блоков и брёвен. Пересёк поле, и вошел в лес.
   Этот лес был не очень большим. Посередине леса было искусственное озеро, бывший котлован, который вырыли еще в годы развитого социализма, и бросили. Котлован постепенно заполнился водой, и получилось озеро. Летом это озеро становилось одним из главных мест отдыха горожан и жителей окрестностей.
   Но сейчас была зима.
   Густых добрел до озера – белого ровного поля, вытянутого неправильным прямоугольником.
   Здесь, на берегу, он присел. Разжал руку, зажимавшую рот девы, нагнулся, прислушался. Она еще была жива. Он похлопал её по щекам. Она судорожно вздохнула, захрипела, в ужасе глядя на Густых огромными черными глазами, в которых отражались звезды.
   – Как тебя зовут? – отчетливо спросил он.
   Она молчала, только таращила черные глаза. Она даже попыталась вывернуться, и вскрикнула от боли: Густых крепче вдавил её в снег.
   Отпустил.
   Она, задыхаясь, прерывисто спросила:
   – Кто ты? Зачем? Что я тебе сделала?
   – Ничего, – ответил Густых. – Ты – дева?
   Не дождался ответа и удовлетворенно сказал:
   – Да, дева. Та самая. Поэтому – прощай. Египет сражается в некрополе.
   Он взял её руками за горло, придавил коленом забившееся тело, она захрипела, пытаясь что-то сказать. Он не слушал. Он подождал ровно двенадцать секунд. Тело девы обмякло. Потом поднял одной рукой и под мышкой понес ближе ко льду. Он знал, что зимой в котлован сливают теплую техническую воду, и здесь либо должны быть полыньи, либо места, где лед совсем тонкий.
   Наконец, он увидел у противоположного берега темное пятно полыньи. Он обошел вокруг озера, вышел на берег, добрался до черной, слегка парившей воды. Он положил деву, вырвал из мочек ушей золотые серьги, сорвал с груди какой-то медальон, поискал в волосах заколку, но не нашел. Серьги и медальон сунул в нагрудный карман.
   Потом он опустил в воду труп девы. Подождал, пока она скроется под водой, схватил её за ноги и сильно толкнул в сторону.
   Теперь она окажется подо льдом. Течение из сточной трубы отнесет её еще дальше от берега. И труп её найдут только весной, когда вскроется лед. Но до тех пор еще три месяца, и есть надежда, что труп к тому времени уже невозможно будет опознать.
 
   Шофер спал в машине, откинув сиденье до упора. Пришлось стучать ногой в дверцу, чтобы разбудить его.
   Когда машина тронулась, Густых неожиданно спросил:
   – Загранпаспорт у тебя есть?
   – А? – удивился еще не проснувшийся шофер. – Есть.
   – А у жены?
   – И у жены. Прошлым летом в Турцию ездили…
   – Это хорошо, – сказал Густых. – Думаю, ты заслужил дополнительный отпуск. Завтра в восемь утра зайдешь ко мне. Получишь премию и семейную оплаченную путевку в Уэст-Палм-Бич, штат Флорида.
   Шофер онемел. Потом, опомнившись, пролепетал:
   – А премии на это хватит?
   Густых ответил все с тем же каменным, непроницаемым лицом:
   – Премией ты останешься доволен.

Кабинет губернатора

   Звякнул внутренний телефон и дежурный из приемной доложил, что пришел некто Сидоренков Петр Николаевич, просится на приём, и уверяет, что ему была назначена встреча на восемь часов утра.
   Густых не сразу сообразил, кто такой Сидоренков. Потом вспомнил: да это же Петька – шофер.
   – Впустить, – сказал Густых.
   Сидоренков с мятым, не выспавшимся лицом робко протиснулся в двери. И замер на пороге.
   – Чего стоишь? Заходи, – сказал Густых. Сунул руку в ящик стола, достал увесистый пакет и большой конверт, из которого торчал яркий буклет.
   – В пакете – премия. В конверте – все остальное.
   Сидоренков, не веря себе, дрожащей рукой взял пакет, – чуть не выронил, подхватил на лету. Прижал к груди вместе с конвертом и зачем-то начал кланяться, ни слова не говоря.
   Густых махнул рукой:
   – Иди. Потом поделишься впечатлениями.
   Сидоренков задом попятился к дверям, Густых внезапно сказал:
   – Стой. Про вчерашнюю ночь забудь. Никто никуда не ездил. Ты ничего не знаешь, не видел и не слышал. Был дома, с женой. А вот теперь иди.
   Ровно в девять прибежал Кавычко. Он принес сводку происшествий за ночь.
   Затараторил без предисловий:
   – На Черемошниках снова собаки! Исчезающие трупы! Шкуры забрали фээсбэшники!
   – Чьи шкуры? – перебил Густых, ничего не понимая и продолжая думать о своем.
   – Шкуры, Владимир Александрович, собачьи, но когда собак застрелили, из шкур выпали два человеческих трупа!
   – Ну да? – удивился Густых.
   – Есть показания трех человек! – радостно подтвердил Кавычко. – А через несколько минут, когда подъехала «труповозка» и бригада из ФСБ, трупов уже не было! Даже крови на снегу не было!..