Зная лес как свои пять пальцев, эти люди имели передо мной все преимущества, кроме одного. Как это ни странно, мне помогал леденящий душу страх. Некоторым это чувство парализует все члены и превращает в легкую добычу. У меня же все наоборот. В этом состоянии я способна творить чудеса. Так уж я устроена. Кровь приливает ко всем жизненно необходимым органам, активизирует сообразительность и повышает выносливость.
   Еще в детстве при встрече с сорвавшимся с цепи волкодавом я перескочила одним махом забор, значительно выше моего тогдашнего роста. И потом долгое время приходила к этому месту и не могла поверить, что совершила этот прыжок на самом деле, а не увидела в кошмарном сне.
   Мне известны несколько достоверных случаев, когда женщины, перепугавшись за жизнь своих детей, поднимали невероятные тяжести. Любовь к детям делает из них настоящих чудо-богатырей. Из этого я могу сделать вывод, что моя любовь к собственной персоне не уступает в силе материнской.
   Как бы то ни было, но я бежала и бежала, не чувствуя под собою ног. Когда мои преследователи оказывались от меня в опасной близости, я замирала за какимнибудь кустом и молила Господа о том, чтобы они не услышали набат моего сердца. Видимо, Господь не оставил без внимания мои молитвы, потому что мне ни разу не пришлось пустить в ход свою плетку, хотя я неоднократно сжимала ее до боли в суставах, готовясь нанести сокрушительный удар первому же обнаружившему место моего пребывания преследователю.
   На мое счастье у них не было собак, иначе мой побег был бы обречен с самого начала. Но, видимо, Орловский по какой-то причине недолюбливал собак, во всяком случае за все время пребывания в его Замке я ни разу не слышала их лая.
   И тем не менее в какой-то момент они подошли ко мне вплотную. Я слышала их переговоры и даже дыхание. Меня спас случай. Орловский неловко наступил на какой-то корень и подвернул, а судя по его воплям, может быть, и сломал себе ногу.
   Видимо, он любил собственную персону не меньше моего, потому что тут же прекратил погоню и, стеная и призывая на мою голову все силы ада, приказал нести себя домой.
   Струйка холодного пота, пробежавшая в эту минуту по моему позвоночнику, заставила меня содрогнуться.
   Все это было как нельзя более своевременно, потому что в лесу начинало светать, и спрятаться через какие-нибудь полчаса было бы уже почти невозможно.
   И все-таки я не покидала своего последнего укрытия, пока голоса моих мучителей не затихли в глубине леса.
   Вот тут-то все чудесные возможности моего организма и закончились, и до опушки леса я добиралсь со слезами на глазах и отчаянно волоча изуродованную ногу.
   А когда увидела свою карету, лошадей и сидящего на козлах Степана, я не поверила своему счастью и едва не упала в обморок. Он загодя приехал в условленное место и терпеливо дожидался моего появления.
   - Господи, Катерина Алексеевна,- перепугался он моего вида, и второй раз за последние дни взял меня на руки и перенес в карету.
   До дома мы добрались нескоро, поскольку Степан, тревожась за мое здоровье, не позволял лошадям перейти даже на быстрый шаг. И они послушно и понуро прошагали эти несколько верст с выражением недоумения на мордах. Поэтому собственная карета напомнила мне катафалк. Только на похоронах лошади передвигаются таким несвойственным для них способом.
   Степан собирался снова взять меня на руки, но на этот раз я ему этого не позволила. На крыльце сидел давешний парнишка и с любопытством поглядывал на меня. Я не хотела лишних разговоров по поводу своего возвращения и постаралась пройти мимо него, по возможности не хромая.
   И действительно прошла, но тем не менее он смотрел на меня со странной испуганной улыбкой.
   Я не сразу поняла в чем дело, а объяснялось все очень просто. Мальчик испугался, заметив у меня в руках огромный хлыст непонятного назначения. По инерции я продолжала сжимать его в руке и выглядела весьма устрашающе.
   Я рассмеялась и передала кнут Степану, мне это оружие страсти было уже ни к чему. Парнишка в ответ тоже изобразил на лице некое подобие улыбки, но на всякий случай отскочил, когда я собралась потрепать его по макушке. Добравшись до постели, я первым делом разулась и, поглядев на опухшую, потерявшую форму ногу, пришла к выводу, что в ближайшие дни гулять по лесу мне не придется. Это было абсолютно безрадостное зрелище, если не сказать хуже. Опухоль поднялась почти до колена, а цветом напоминала вареного рака. Вспомнив об Анфисиных отварах, я послала за ней окончательно успокоившегося паренька, и на этот раз она явилась на мой зов неожиданно быстро.
   Увидев мою клешню, она долго ворчала и шептала себе под нос какие-то бранные слова. Но потом снова приготовила свои снадобья и проделала все необходимые процедуры.
   Почувствовав облегчение, я буквально провалилась в сон, и проспала почти до самого вечера. Надо ли рассказывать о тех двух днях, в течение которых, находясь между сном и реальностью, я приходила в себя после потрясения и зализывала свои душевные и физические раны- Думаю, в этом нет особой нужды.
   Чего у меня было в избытке в эти дни - так это времени для размышлений. А вот они-то вполне заслуживают отдельного разговора. Потому что в конечном итоге именно они определили всю мою дальнейшую жизнь. И за это я им безусловно должна быть благодарна.
   По воле случая я стала свидетельницей нескольких преступлений, и понемногу они раскрывали мне свои тайны. И чем больше я о каждом из них узнавала, тем меньше у меня было оснований сомневаться, что все они связаны между собой каким-то неведомым мне пока образом.
   И во сне и в реальности меня преследовало чувство, что мне недостает одного единственного звена, чтобы понять эту связь. В сновидениях я даже находила его, но всякий раз забывала при пробуждении. Меня это мучило и в конце концов стало чем-то вроде идефикса.
   Я не могла думать ни о чем другом. Сотни и тысячи раз перебирая в уме одни и те же факты и компонуя и классифицируя их в том или ином порядке и взаимосвязи, приходила к неожиданным, а иногда и совершенно парадоксальным выводам. Порой мне казалось, что я схожу с ума.
   Тем временем похоронили Марию, но я была еще настолько слаба, что при всем желании не смогла бы проводить ее в последний путь. Поэтому должна была довольствоваться лишь скупыми свидетельствами Степана и многословными, эмоциональными и сумбурными рассказами Трофима.
   Если помните, так звали того парнишку, что прислала ко мне Анфиса в первый же день. Однажды я позвала его, чтобы немного отвлечься от своих мыслей, и мы разговорились. С тех пор он приходил ко мне по нескольку раз в день, рассказывал все деревенские новости и выполнял мелкие поручения.
   Он был словоохотлив, по-своему не глуп и порой поражал меня точными, а иногда и неожиданными наблюдениями. Ему все было интересно, до всего было дело, и лучшего осведомителя я не могла себе представить.
   От него я узнала много интересного. В том числе и о себе самой. Так, например оказалось, что в детстве я много болела и если бы не Анфиса, то, скорее всего померла бы в самом нежном возрасте. Поэтому должна была быть благодарна старой ведьме всю жизнь, о чем и заявила ей при первой возможности.
   Благодаря этому отношения наши еще более потеплели, и от былой враждебности не осталось и следа.
   Я начинала привыкать к этим людям, к этому дому и уже не без грусти думала о том дне, когда уеду отсюда навсегда и, скорее всего, никогда больше не вернусь.
   А откладывать отъезда не стоило ни в коем случае. И не только потому, что вероятность встречи с настоящей Натальей Павловной увеличивалась с каждым часом.
   Но и потому, что Орловский наверняка уже разыскивал свою загадочную гостью по всей округе, и последствия нашей новой встречи трудно было бы предугадать.
   В любом случае, я хотела этого избежать. А если он догадается допросить Анюту, то запуганная старуха скорее всего выложит все, что ей обо мне известно.
   А пока я не доведу своего расследования до конца, это было бы крайне нежелательно и могло сильно затруднить мою жизнь.
   Кроме того, мне казалось, что ничего нового я здесь уже не узнаю и задерживаться в Лисицино далее не видела смысла. И вечером второго дня, как только поднялась с постели, я стала готовиться к отъезду, хотя, по правде сказать, еще не знала, куда поеду на этот раз.
   Анфисе я сообщила, что уезжаю по делам в Саратов, на неопределенное время, скорее всего, надолго и попросила приготовить продуктов в дорогу.
   С самого утра я ловила на себе ее внимательные взгляды. Вот и теперь она глядела на меня очень странно, словно увидела что-то такое, чего раньше во мне не замечала.
   Я подумала, что она по какому-то одному ей известному признаку наконец поняла что я никакая не Наталья Павловна, и насторожилась. До сих пор я не могла понять, как она умудрилась перепутать меня с дочерью Синицына - при ее-то уме и памяти, в которых я уже неоднократно имела возможность убедиться.
   - Что ты на меня так смотришь? - спросила я напрямик.
   И ее ответ прозвучал для меня как гром среди ясного неба - Вы стали очень похожи на мать.
   Я не сразу сообразила, как мне реагировать на это заявление и предпочла дождаться продолжения.
   Прежде всего я не знала, о ком она говорит. И не только потому, что до сих пор не знала, кто же на самом деле была мать Натальи Павловны. Но и потому, что вполне могло оказаться, что Анфиса имеет в виду мою настоящую матушку.
   В конце концов, она могла знать моих покойных родителей или даже принадлежать им какое-то время. Почему бы нет? Крестьянами торговали, и большинство моих знакомых не находило в этом ничего страшного. И наша встреча с Анютой - лучшее тому подтверждение.
   А если она до сих пор принимала меня за дочь Синицына, то...
   С минуты на минуту я могла узнать эту тайну за семью печатями, и задержала дыхание, чтобы как-нибудь ненароком не спугнуть готовое сорваться с языка Анфисы слово.
   "Значит, мать Натальи Павловны бывала в Лисицыне?" - с нетерпением дожидаясь продолжения, соображала я.
   Уже одно это было для меня открытием.
   А то, что я была на нее похожа, настолько удивило, что я готова была услышать что-нибудь абсолютно невероятное. В голове даже мелькали мысли о тайне моего рождения и даже о том, что мои родители мне не родные... Да простят они мне на том свете эти мимолетные сомнения.
   Но как бы то ни было, можете себе представить, с каким волнением я ждала продолжения.
   Анфиса паче чаяния не стала развивать свою мысль, и мне пришлось проявить инициативу - А разве ты знала ее - Немного,- сухо ответила она, и я поняла, что мать Натальи Павловны не вызывала у нее добрых чувств.
   - Расскажи мне о ней,- тем не менее попросила я. - Я же совсем ничего о ней не знаю.
   При том, в каком секрете хранил эту историю Синицын, это вполне могло быть правдой. Может быть, он скрывал ее и от дочери - Отец привозил ее сюда - Да,- ответила Анфиса, она явно жалела, что начала этот разговор.
   - Когда это было? Задолго до моего рождения - Меньше чем за год... Павел Семенович оставил ее погостить в Лисицыне. А сам уехал в Петербург...
   - Так она жила здесь? Как долго - Все лето.
   - Он оставил ее одну - С ней был ее...- Анфиса скривилась, и я не поняла, что означает эта гримаса,не знаю, как назвать... Ваша мать иногда называла его отцом, но чаще...
   Личардой.
   Я сделала вид, что поперхнулась, или на самом деле поперхнулась этой новостью.
   Проглотить, а тем более переварить ее было не так-то просто.
   "Значит, женой Павла Семеновича была дочь Личарды..." - едва не произнесла я вслух.
   Такой вариант ни разу не приходил мне в голову, может быть, потому, что Ксения Георгиевна спутала мне карты своей фразой о цыганке или осетинке. Она же, несмотря на все свои усилия, так и не смогла докопаться до истины. А до встречи с этой замечательной женщиной я и вовсе понятия не имела, что у Синицына есть дочь.
   - Личардой...- повторила я вслед за Анфисой.
   Снова я услышала это прозвище. И в таком ошеломляющем контексте. А ведь я почти забыла о нем.
   - Мамин отец? - уточнила я и только теперь сообразила, что в этом раскладе он приходится мне дедушкой.
   - Может быть, и отец,- со странной неуверенностью ответила Анфиса.Нам это неизвестно.
   В голосе Анфисы не было и капли того почтения, с которым она должна была бы говорить о родном дедушке своей барыни, каким бы он ни был. Скорее в нем можно было заметить иронические, почти издевательские нотки.
   А ведь она была уверена, что говорит о нем его внучке... Это было более чем странно, и я сразу же обратила на это внимание.
   Мне даже показалось, что одно упоминание об этом человеке заставило ее брезгливо передернуться.
   Что произошло между ними, если спустя столько лет она не могла простить ему... Чего? Обиды? Оскорбления У меня появлялись все новые и новые вопросы, и я поняла, что явно поторопилась со своим отъездом из Лисицына. Скорее всего, меня ожидало здесь еще немало сюрпризов.
   И еще одна мысль не давала мне покоя, подспудно присутствуя в моем сознании с первой минуты нашего разговора "Мне уже говорили здесь о моем сходстве с одним человеком...- пыталась вспомнить я,- совсем недавно, не далее чем... - Орловский! - невольно воскликнула я, потрясенная собственным открытием. "Неужели именно ее повстречал он тогда в лесу?... Так вот почему..." Это была настолько важная мысль, что я отложила ее на потом. Подобные озарения грех обдумывать всуе.
   При имени Орловского Анфиса вздрогнула и посмотрела на меня с испугом.
   "Если бы знать, что ей известно на самом деле",- подумала я. Но услышать от старой ведьмы всю правду даже не надеялась. А она наверняка знала очень много если не все.
   Трофим рассказал мне, что секретов для нее просто не существует. По его словам, она видела людей насквозь, даже не раскидывая карты.
   - Я лучше пойду,- тихо сказала Анфиса, и я не стала ее задерживать. Мне хотелось остаться одной, да и уезжать я уже передумала.
   Открыв дневник, я начала писать, еле поспевая за собственными мыслями: "Господи! Прости мне мои грешные мысли. Но разве не по Твоей воле я стала участницей всех этих событий- А они настолько грязны, что, думая о них, невольно перемажешься в нечистотах.
   У меня путаются мысли... Без преувеличения, я ошеломлена тем, что узнала несколько мгновений назад.
   Итак грязный негодяй Орловский первое свое "посвящение" в тайны сладострастия получил от матери Натальи Павловны. То есть тайной жены Павла Семеновича. Павел привез ее в Лисицыно, вероятно, подальше от гнева своего сурового отца, и поручил заботам своих тетушки с дядюшкой.
   И Личарда тоже был здесь, но в этом человеке я еще недостаточно разобралась... Хотя и по его поводу меня обуревают нехорошие предчувствия.
   Зато образ жены Синицына, обрастая живыми деталями, становится все страшнее и бесстыднее. Так вот кем была та "жрица любви", заразившая Орловского дурной болезнью и перевернувшая всю его жизнь.
   Не оттого ли так сильно болела в детстве маленькая Наташа, что собственная мать наградила ее этим постыдным недугом с самого рождения? И вылечившей ее Анфисе наверняка известен источник заразы. Тут и ворожить не надо.
   Ну, разумеется, какие глупости я пишу...
   Значит, Орловский не в первый раз закидывает удочку в "лисицынские воды". Трагическая ирония судьбы заключается в том, что, пострадав в определенном смысле от этой деревни, он жестоко за это отомстил. На этом цепочка замкнулась. Слово "цепочка" по прямой ассоциации вызвало у меня в голове слово "звено", а следом - и мысль о недостающем звене в моем расследовании. А не тут ли его искать Все больше людей попадает в круг моего внимания, и только разобравшись в их взаимоотношениях - можно будет ответить на все вопросы.
   Во всяком случае, попробую составить список людей, которые с моим расследованием связаны непосредственно. Заранее вижу, что он будет довольно длинный 1. Синицын; 2. Личарда; 3. Орловский; 4. жена Синицына (до сих пор не знаю, как ее звали, а спросить не у кого); 5. Мария (упокой Господь ее грешную душу); 6. ее муж Василий; 7. Анфиса; 8. в какой-то степени Анюта...
   Я хотела было поместить в этот список мужа, но передумала, боясь этим оскорбить его память. Хотя он наверняка имел непосредственное отношение ко всем лисицынским событиям, вернее, лишь собирался ими заняться, о чем свидетельствует его предсмертная записка.
   Ну, и наконец последней в этом списке чуть была не стала я сама, но Господь уберег...
   Странно. Я сейчас перечитала этот список и подумала о том, что еще несколько дней назад и слыхом не слыхивала о большей части этих людей, а теперь их жизнь настолько переплелась с моей, что становится не по себе.
   Как-то Александр поделился со мной мыслью, что если покопаться, то можно обнаружить весьма близкую степень собственного родства почти с каждым человеком на Земле. А если попытаться установить не только родственные, но и все прочие связи, то наверняка получится, что все мы на этой планете так или иначе связаны между собой - в такой тугой клубок, что потяни за любую ниточку и не остановишься, пока не размотаешь его до конца..." Собирался сократить эти строки, но рука не поднялась. По сути, тетушка высказывает в них мысль, известную нам по ставшим крылатыми словам Джона Донна "Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши..." Не буду приводить их полностью, они слишком известны. Отмечу лишь, что благодаря этим строчкам Джон Донн заслужил славу родоначальника метафизической школы, а тетушка, несмотря на явную конгениальность, всю жизнь прозябала в безвестности. А это несправедливо.
   Но вернемся к ее дневнику.
   "Пока я не знаю, каким образом все это связано с гибелью Александра, но почти не сомневаюсь, что такая связь есть. Не случайно в ту роковую ночь Синицын оказался поблизости.
   Своей смертью он расплатился за грехи юности. А за что пострадал Александр? Кто бы ни являлся его непосредственным убийцей, он наверняка родом из того же змеиного гнезда, покой которого я волею судьбы нарушила.
   И как ни гадко копаться в этих нечистотах, я обязана довести это дело до конца. Я не могу остановиться на достигнутом. И первое, что я должна сделать это еще раз поговорить с Анфисой.
   Но прежде мне надо как следует все обдумать. Разговор наверняка будет непростой..." Сказано-сделано. Я закрыла дневник и продумала каждый предстоящий вопрос в отдельности и весь разговор в целом. Но действительность, как обычно оказалась гораздо изобретательнее и талантливее.
   Не успела я поставить точку в своих размышлениях, и послать за старухой, как услышала стук в дверь.
   Это была Анфиса. Предельно серьезная и сосредоточенная, с непокрытой седой головой, она напоминала сейчас строгую классную даму, но уж никак не простую крестьянку.
   - Я решила рассказать вам все,- сказала она, и мне не пришлось использовать те каверзные вопросы и хитроумные ловушки, которые я придумывала битый час.
   ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ Я не знаю, откуда ей стали известны все те подробности, которыми она поделилась со мной. Вряд ли ей рассказали об этом сами участники событий. Но каждое ее слово впоследствии подтвердилось. Что лишний раз доказывало, что с Анфисой дело не совсем чисто. Ведьма не ведьма, но женщина она явно неординарная.
   Вспоминая этот наш разговор впоследствии, я задавала себе вопрос, почему она пришла ко мне в тот вечер. Догадывалась, что я все равно ее позову? Или по другой причине Трудно сказать, но думаю, что вырвавшаяся у меня фамилия Орловского сыграла тут не последнюю роль.
   Ее рассказ продолжался недолго. Анфиса, не ходя вокруг да около, сообщила мне все, что считала нужным, а при моей попытке выяснить кое-какие детали ответила - Все, что я могла сказать, я уже сказала. Если позволите, я пойду.
   И я вновь не стала ее задерживать. Этой женщиной командовать было трудно. С первой встречи я почувствовала в ней внутренний стержень, не знаю, как выразиться точнее... Но не об этом теперь речь.
   Когда дверь за ней закрылась, я потушила свечу и некоторое время пролежала в темноте. На меня навалилась какая-то усталость, и больная нога тут была совсем ни при чем.
   Из меня словно высосали всю энергию, но вместе с тем голова работала четко и ясно. И придя в себя я, как и обещала, вернулась к своему дневнику.
   "Теперь я знаю все",- написала я крупными буквами, хотела было зачеркнуть и начать заново, но передумала и продолжила "О том, что случилось в Лисицыно двадцать с лишним лет назад. Все, что было известно женщине, на чьих глазах все это происходило. Но не только.
   Благодаря счастливой или несчастливой, даже не знаю, как и сказать, случайности, мне стало известно то, чего не знает ни один человек на свете. И груз этой ноши давит на меня с невероятной силой. Теперь я располагаю сведениями, способными изменить жизнь сразу нескольких людей, во всяком случае они способны полностью изменить их представления о себе, своей жизни и совершенных ими поступках.
   Мне еще многое непонятно, но в душе появилось чувство, что мое расследование подходит к концу. И не хватает всего лишь нескольких камешков, чтобы полностью восстановить ту беспощадно испорченную временем и людьми мозаику, которую я начала складывать несколько дней назад.
   Мой труд подходит к концу. И когда последний камешек встанет на свое место мозаика оживет, заиграет всеми цветами радуги, освещая все темные уголки недавнего прошлого, и позволит прочитать события той поры так, словно я при них присутствовала. Как в волшебной сказке собранное из кусочков заветное слово дарует человеку исполнение желаний.
   Итак, молодой студент Павел Синицын, поссорившись с отцом, уходит из родного дома и переезжает в Лисицыно. Он привозит с собой молодую эффектную девицу по имени Лариса, которую называет своей женой, знакомит ее с родственниками и собирается оставить на их попечение.
   Ему самому необходимо на некоторое время отправиться в Петербург, чтобы закончить университет, получить должность и обрести финансовую независимость.
   Отец после ссоры не только лишил его отцовского благословения, но проклял и отказал в помощи. Лишенному средств к существованию Павлу даже без семьи прожить в Петербурге было непросто.
   Но он полон сил и надежд, молодая жена для него милее всех сокровищ на свете, и, покидая ее, он надеется через самое короткое время соединиться вновь, чтобы не расставаться уже никогда в жизни.
   С Ларисой он оставляет ее отца, которого с детских лет привык считать своим товарищем, не догадываясь о том, что этот человек с давних пор является хозяином его супружеского ложа".
   Вот в такой деликатной форме Екатерина Алексеевна сообщает нам, что отец с дочерью едва ли не с детских лет состояли в преступной связи. Нужно отдать ей должное - весьма смелый поступок для того времени. Говорить и тем более писать о таких вещах было тогда не принято.
   Пишу это для того, чтобы ни у кого не осталось сомнений в смысле происходящего. Привычный к сегодняшней свободе выражений читатель может не понять чересчур непривычно деликатных выражений. Да, милостивые государи, инцест, в самом что ни на есть натуральном виде. Писать об этом не писали, а случалось всякое... "Анфиса совершенно случайно застает их во время ночного купания в озере. Не стану пересказывать подробностей увиденного ею, но они настолько красноречивы, что не оставляют сомнений в справедливости ее подозрений. Анфиса ни с кем не делится своим открытием, но одна мысль о том, что за хозяйка будет у нее в скором времени, приводит ее в бешенство. Уже тогда было понятно, что Лисицыно достанется Павлу Семеновичу, и старые хозяева говорили об этом при каждом удобном случае.
   Проходит некоторое время, и Личарда ненадолго уезжает к старому хозяину, с которым несмотря ни на что сохранил добрые отношения. У того был День Ангела отмечал его Семен Романович обычно широко, и Личарда всегда был во время таких застолий у него чем-то вроде шута.
   Но не успел он уехать, как пропадает и его дочь.
   Анфиса не знает, где та была целую неделю, она как и все в Лисицыно думала, что та уехала следом за отцом. Хотя и не понимала, почему в таком случае они не уехали вместе.
   - Видимо соскучилась,- ядовито предположила она, когда я выразила ей недоумение по этому поводу.
   - А возвратились они вместе? - спросила я, зная ответ заранее.
   - Не помню...- пожала плечами Анфиса.- Хотя нет, она вернулась раньше. Личарда остался на похороны Семена Романовича.
   - Он что, умер в День Ангела? - спросила я.
   - Почти...- Анфиса многозначительно посмотрела на меня, но развивать эту тему не стала..." Это не все, что я записала в тот вечер в своем дневнике, но пока оставим его ненадолго.
   Могу объяснить причину, почему тетушка не решилась поместить то, что она написала дальше, на страницы своего романа. Ей не позволила скромность. То, что она могла доверить интимному дневнику, она не могла написать в романе. И она заменила его настолько тонким иносказанием, что даже я не сразу понял, что она имеет в виду.
   Но мы-то люди привычные. Чего нам- И я заменил туманные и завуалированные строчки романа оригиналом, то есть текстом из дневника. По нашим временам - весьма безобидным "Незадолго до этой поездки Лариса обратилась к Анфисе за помощью. У нее были проблемы по женской части.
   Именно поэтому Анфиса уверена на все сто процентов, что ни о каком ребенке тогда еще не было и речи.