Наконец Эрнан удовлетворенно похлопал себя по животу и сыто отрыгнул.
   - Очень даже неплохо, - проворчал он, отбросив в сторону пустую бутылку и извлекая из котомки следующую. - Это, как я понимаю, наваррское. Великолепное вино, нечего сказать.
   - Гасконское лучше! - хором возразили Филипп и Симон, затем недоуменно переглянулись и громко рассмеялись.
   Эрнан тоже захохотал.
   - Экие мне патриоты! У дураков, говорят, мысли сходятся.
   Симон мигом унял свой смех.
   - Ты меня обижаешь, Эрнан, - с оскорбленным видом произнес он.
   - Это насчет чего?
   - Насчет дураков, разумеется.
   - А-а, понятно! - Шатофьер уже привык, что зачастую Симон принимает шутки за чистую монету, и давно перестал этому удивляться. - Ты уж прости, дружок, что я лишний раз напомнил тебе о твоем несчастье... Да, кстати, Филипп, об обиде.
   - О какой еще обиде?
   - Твой будущий тесть, оказывается, пригласил в числе зачинщиков Гамильтона.
   - Ну и что? Судя по рассказам, Ричард Гамильтон - добрый рыцарь.
   Эрнан состроил презрительную гримасу.
   - Да уж, добрый! - негодующе фыркнул он. - Много хуже меня.
   - Не спорю. Но это еще не значит...
   - Значит!!! Почему он, почему не я?! Ведь я лучше, я сильнее! Какого черта, спрашивается, король пригласил зачинщиком его, а не меня?
   - Думаю, потому что он издалека...
   - Шотландский выскочка!
   - Выскочка, не выскочка, однако прославленный воин. - (Филипп решил не бередить рану друга и умолчал о том, что поначалу король собирался пригласить седьмым зачинщиком Шатофьера, но, получив письмо от Ричарда Гамильтона, в котором тот изъявлял желание принять участие в турнире, отдал предпочтение шотландцу). - Надеюсь, ты не упустишь случая доказать свое превосходство над ним?
   - Непременно! Я покажу этому сукину сыну, где раки зимуют.
   - Между прочим, - Филипп извлек из-за отворота камзола копию регламента. - Ты можешь записаться еще до жеребьевки - но только начиная с третьего круга.
   - Я уже записался, - ответил Эрнан. - Пятнадцатым.
   - Не хочешь рисковать?
   - Ха! Разве это риск? Это называется полагаться на случай. Когда придет время бросать жребий, незабитыми останутся лишь четырнадцать первых и, возможно, еще несколько последних мест - и на них будут претендовать не менее полусотни рыцарей. А я не хочу, чтобы глупая случайность помешала мне сразиться с Гамильтоном.
   - Понятненько, - сказал Филипп. - Ну а ты, Симон, тоже записался?
   - Да какой из меня рыцарь! - небрежно отмахнулся тот. - Впрочем, если кто-то из вас возглавит одну из партий в общем турнире, я, конечно, присоединюсь к нему... Ну, и еще попытаю счастья в охоте за сарацинами.
   Эрнан усмехнулся и вновь запустил руку в котомку.
   - Ай-ай-ай! - сокрушенно произнес он, вынимая последнюю бутылку. Осталась единственная и неповторимая.
   - Не грусти, - утешил его Филипп и протянул ему свою, полную на две трети. - На, возьми. С меня достаточно.
   - И мою можешь взять, - добавил Симон. - Там осталась почти половина.
   Шатофьер одобрительно хмыкнул.
   - Вот и ладушки. Вы, ребята, настоящие друзья... Ну что ж, коль скоро у меня есть что пить, я, пожалуй, побуду здесь до приезда императора. Передайте Жакомо...
   - Это излишне. Август Юлий изменил свои планы. Он прибывает завтра утром.
   - Ах, так! Тем лучше. Тогда я чуток сосну в твоем шатре, не возражаешь?
   - О чем может быть речь! - пожал плечами Филипп. - Спи здесь, сколько тебе влезет.
   - Так я и поступлю, спешить-то мне некуда. Во дворце меня никакая барышня ведь не ждет... Да, вот еще что, Филипп. Отныне в нашей компании остался лишь один монах - я.
   - В каком смысле?
   - В самом прямом. Сегодня ночью Габриель, наконец, последовал твоему совету и распростился со своей девственностью. Помнишь, вчера он весь вечер увивался около той смазливенькой девчушки, сестры Монтини? - Эрнан лукаво прищурился. - Говорят, ты уже положил на нее глаз, но Габриель тебя опередил.
   - Ба! - изумился Филипп. - Кто это - "говорят"?
   - Спроси лучше у Симона. Это он мне рассказал.
   Филипп повернулся к Симону:
   - А ты-то откуда знаешь?
   Тот почему-то смутился.
   - Я сам видел, собственными глазами.
   - Что?!! - вытаращился на него Филипп.
   - Ну, не... не это, а... Собственно, я видел, как Габриель выходил из ее комнаты.
   - Ага, понятно. Ты разговаривал с ним?
   - Да.
   - И он не попросил тебя держать язык на привязи?
   - Ну... Собственно говоря... Это...
   - Все-таки попросил?
   Симон виновато заморгал.
   - Да, попросил.
   - Ах, ты трепло несчастное! - негодующе рявкнул Эрнан. - Какого тогда дьявола ты разбалтываешь чужие секреты?! К твоему сведению, Филипп, этот пустомеля уже по всему дворцу раззвонил про Габриеля и его барышню.
   Филипп укоризненно поглядел на Симона и вдруг улыбнулся.
   - Стало быть, ты видел, как Габриель выходил от Матильды? Ладненько. - Тут он ткнул его пальцем в грудь. - Но ты-то что делал на половине фрейлин в то самое время? Вот вопрос достойный пристальнейшего изучения!
   Краска бросилась Симону в лицо.
   - Я... Я просто...
   - Ой, не заливай! - отмахнулся Шатофьер. - Если тебе удается водить за нос Амелину, и она искренне убеждена в твоей верности, то со мной такой номер не пройдет. Думаешь, я не знаю про дочь лурдского лесничего?
   - А? - Филипп озадаченно взглянул на внезапно скисшего Симона, затем вопрошающе посмотрел на Эрнана: - О чем ты толкуешь, дружище? Причем здесь дочь лурдского лесничего?
   - А при том, что у этой самой дочери есть три дочурки, чертовски похожие на верного супруга госпожи Альбре де Бигор.
   - Да ты шутишь! - воскликнул ошарашенный Филипп.
   - Нет, клянусь хвостом Вельзевула. Он путается с нею с тринадцати лет, а старший их ребенок родился за полгода до его женитьбы на Амелине.
   - Черти полосатые! Симон, это правда?
   Симон и не шелохнулся, как будто вовсе не расслышал вопроса. Ссутулив плечи и опустив глаза, он был похож на пойманного с поличным преступника, который прекрасно понимал, что выкручиваться бесполезно, и хранил гордое молчание.
   Филипп вновь обратился к Эрнану:
   - Но как же так? Почему я не знал?
   - Да потому, что никто не знал... Гм, почти никто - за исключением лесничего, нескольких слуг, держащих свои языки за зубами, и матери Симона.
   - Его матери?!
   - Ну, да. Она-то и подыскала для милки своего сына покладистого мужа, который постоянно находится в разъездах и не задает лишних вопросов насчет того, откуда у его жены берутся дети. Надобно сказать, что наш Симон, хоть и простоват с виду, но хитрец еще тот. Он так ловко обставлял свои амуры с той девицей, что даже его товарищи, с которыми он отправлялся якобы на охоту, ничего не подозревали. Я и сам проведал об этом лишь недавно.
   - Как? От кого?
   - Э, нет. Позволь мне не открывать своих источников информации. Эрнан вздохнул. - Впрочем, это я зря тебе рассказал. Теперь у вас с Амелиной появился достаточно веский повод наплевать на свое обещание и возобновить шуры-муры. М-да, боюсь, так оно и будет.
   Филипп энергично затряс головой, словно прогоняя жуткое наваждение.
   - Нет, это уму непостижимо... Невозможно... Я не могу поверить! Право... Симон, ты... ты... Ведь ты был для меня своего рода идеалом... идеалом супружеской верности. Я всегда восхищался твоей беззаветной преданностью Амелине и... и даже немного завидовал тебе - что ты способен так любить... А теперь... Нет! Пожалуй, я вернусь во дворец. Мне надо переварить это... привыкнуть... осознать... смириться... - И он, как ошпаренный, вылетел из шатра.
   Вскоре послышался стук копыт уносящейся прочь лошади. Полог у входа в шатер отклонился, и внутрь заглянула коротко остриженная голова слуги.
   - Прошу прощения, господа. Что-нибудь стряслось?
   - Нет, Гоше, ничего особенного, - успокоил его Эрнан. - Просто твой хозяин вспомнил о неотложных делах. Бери остальных и следуй за ним.
   Когда слуга откланялся и исчез, Шатофьер повернулся к Симону и назидательно произнес:
   - Вот так крушатся идеалы, друг мой любезный!
   - Жирный боров! - пробормотал Симон, бесцельно блуждая взглядом по шатру. - Зачем ты рассказал Филиппу?
   - И вовсе я не жирный, - с непроницаемым видом возразил Эрнан. - Я большой и могучий, это во-первых. А во-вторых, поделом тебе. Поменьше надо трепаться о чужих прегрешениях, коль у самого рыльце в пушку. И потом, меня до жути раздражает твое постоянное лицемерие. Строишь из себя святошу, житья не даешь Амелине, все упрекаешь ее и упрекаешь...
   - Ведь я люблю Амелину! Я так ее люблю... Только ее и люблю...
   - А зачем тогда якшаешься с той девицей?
   - Ну... Это так... несерьезно...
   - Разве? И трое детей - тоже несерьезно? Какой же ты еще мальчишка, Симон! Вот когда повзрослеешь... гм, если, конечно, повзрослеешь когда-нибудь... - Эрнан растянулся на подстилке и широко зевнул. - Да ладно, что с тобой говорить! Лучше я чуточку вздремну, а ты, малыш, ступай себе с богом...
   Едва Симон вышел из шатра, как за его спиной раздался громкий храп. Несмотря на скверное настроение, он все же не удержался от смеха:
   - Да уж, нечего сказать, чуточку вздремнул...
   12. ЖУТКИЙ СОН ШАТОФЬЕРА
   Вообще, Эрнан не имел обыкновения храпеть во сне. За годы, проведенные в крестовом походе, он приучился спать тихо и чутко, а его громогласный храп в процессе засыпания был лишь своего рода вступлением fortissimo con brio , быстро переходящим в pianissimo его обычного сна. Симон еще не успел покинуть пределы ристалища, как Эрнан перевернулся на бок и утих.
   И виделся Шатофьеру самый популярный из его снов, к которому он привык настолько, что даже во сне отдавал себе отчет в том, что это всего лишь сон... Тихая и душная палестинская ночь, лагерь крестоносцев, на часах - уснувшие стражники, да и он сам, монсеньор де Шатофьер, гроссмейстер ордена Храма Сионского, безмятежно дремлет в роскошном командорском шатре на вершине холма. За перегородкой слышится ровное сопение его оруженосцев, звучащее как аккомпанемент к подозрительному шепоту, доносящемуся снаружи. Эрнан прекрасно знает, что это за шепот: в который раз коварные сарацины никем не замеченные пробираются в лагерь, чтобы убить гроссмейстера (то бишь его) и таким образом обезглавить могущественное христианское войско. Однако их надеждам сбыться не суждено - всякий раз Эрнан вовремя просыпается, собственноручно расправляется со всеми злоумышленниками, а потом задает взбучку часовым, которые проворонили очередную вылазку врага. В конце концов все войско радуется благополучному исходу ночного инцидента, а менестрели ордена спешно слагают героическую балладу, прославляющую отвагу и бдительность вождя тамплиеров.
   К большому сожалению Эрнана, в этот раз ему не удалось вновь пережить все перипетии ночного происшествия, и вместо того, чтобы проснуться во сне, он проснулся на самом деле и удивленно огляделся по сторонам.
   "Ну и дела! - промелькнуло в его голове. - Кажись, я в филипповом шатре на ристалище... Пожалуй, что так оно и есть... Это же Наварра, чтоб мне пусто было!.. Но откуда здесь взялись сарацины, черт их дери?!"
   С пробуждением Эрнана шепот не пропал, а напротив, стал громче. Теперь уже это был не шепот, но спокойный разговор двух человек на арабском языке.
   "Нет, это не сарацины, - наконец сообразил Эрнан, обнаружив, что смысл произносимых слов ускользает от его понимания. - Мавры?.. Нет, не мавры... Христиане, провалиться мне на этом месте!.. Однако! Как они безбожно коверкают арабский..."
   Он весь обратился в слух, и первая же понятая им реплика буквально сразила его наповал:
   - Она должна умереть, хочешь ты того или нет. Я уже вынес ей смертный приговор.
   Эрнан осторожно протянул руку к лежавшему рядом мечу.
   "Вот поди ж ты! Оказывается, я присутствую на тайном судилище, где вместо латыни используется арабский язык... Да-а, очень некстати я здесь вздремнул - для "судей" некстати, разумеется... А как же Байярд? Они что, слепые?.. Впрочем, нет. Скорее всего, он опять сорвался с привязи. Хороший конь, умница..."
   Тут отозвался второй (Эрнан понял, что это был второй, лишь по контексту - чужой язык и плотные стенки шатра делали голоса собеседников, и так похожие, совершенно неразличимыми):
   - Боюсь, мне придется смириться с этим.
   - Тем более, - заметил первый, - что она поступила с тобой по-свински.
   - Да, ты прав.
   Затем воцарилось минутное молчание.
   "Интересно, - подумал Эрнан. - Кто она? С кем она поступил по-свински? А что, если мне сейчас выйти и спросить у них напрямик: "О чем вы толкуете, милостивые государи?" Гм... Нет, пожалуй, это будет не слишком умно с моей стороны - сперва нужно поподробнее узнать, что они задумали... К тому же их явно больше, чем двое".
   И в самом деле: по соседству слышалась басконская болтовня. Эрнан определил, что разговаривали трое, судя по лексикону - слуги, несколько раз кряду они упомянули о какой-то "тряпке".
   Наконец, те двое возле шатра Филиппа возобновили свою весьма занимательную беседу:
   - Ну, как, решился?
   - Я уже сказал: мне придется смириться.
   - То есть ты согласен пассивно поддерживать меня?
   - Вроде того. Но...
   - Это меня не устраивает. Ни в коей мере. Теперь мы с тобой одной веревкой связаны, так что будь любезен разделить со мной ответственность. И не увиливай - без твоей помощи мне придется туго.
   - А я не увиливаю. Просто я хочу получить гарантии, что мы равноправные союзники. Я не собираюсь таскать для тебя каштаны из огня.
   - О нет, будь в этом уверен. Конечно, мы союзники, как же иначе? А она стоит у нас на пути, само ее существование - смертельная угроза для нас... во всяком случае, для меня. Либо она, либо я - другой альтернативы нет. Ну а ты... В конце концов, она отступилась от тебя - так что же ты колеблешься? Вот я на твоем месте...
   - Да, это уж точно. Тебе чужды сантименты.
   "Так, так, так,- отозвалась та часть сознания Эрнана, которая занималась анализом услышанного. - ОНА отступилась от второго. Очень важная информация! А для первого ОНА представляет смертельную угрозу... или для его планов - порой честолюбцы отождествляют поражение со смертью, по себе знаю... Неужели!.."
   Последовавшие за тем слова первого, сказанные с мрачной решимостью, подтвердили его догадку.
   - Когда речь идет о власти, сантименты излишни и даже вредны. Ради короны я готов пожертвовать всеми без исключения родственниками... Гм, разумеется, присутствующие не в счет.
   - Ой, не заливай! В твоих глазах моя жизнь не стоит и гроша. Просто сейчас я полезен тебе и, к счастью, не стою на твоем пути.
   - Зато эта сучка... прости, кузина - вот она-то стоит.
   - Кузина... - не сдержавшись, прошептал Эрнан. - Все-таки кузина. Понятно...
   Первый употребил именно это слово, а не какой-нибудь его арабский эквивалент. Догадка Шатофьера переросла в убеждение. Теперь он знал обоих злоумышленников, хотя одного из них впервые увидел лишь вчера, а с другим вообще никогда не встречался.
   После длительного молчания разговор продолжился, перейдя в более практическое русло:
   - Так что выберем - яд или кинжал?
   - Только не яд.
   - Почему?
   - Слишком опасно и не наверняка.
   - Разве? По мне, это самый верный способ.
   - А я так не думаю. Смерть от отравления неизбежно вызовет серьезные подозрения. Начнется расследование...
   - Ну и что с того?
   - В нашем положении это очень нежелательно.
   - Согласен. Но я не вижу иного выхода, кроме как отравление. Ведь кинжал, веревка и тому подобное еще хуже.
   - Ну, не скажи. Кинжал, к примеру, тем хорошо, что убийство им легко свалить на другого - подставить его так, что ни у кого не возникнет и тени сомнения насчет его виновности.
   - Да? И каким образом?
   - Есть у меня одна идея, но это будет дорого стоить. Очень дорого. Впрочем, большую часть затраченных денег мы затем вернем, но потери неизбежны.
   - Деньги меня не волнуют. Ну, что там у тебя на уме?
   - Через три недели Маргарита устраивает загородную прогулку в свой замок...
   - Через три недели?!
   - Не беспокойся, все будет в порядке. Это самый оптимальный срок.
   - Ты уверен?
   - Я отвечаю.
   - Ладно. Давай выкладывай, что ты задумал.
   - Позже. Я еще не просчитал все детали.
   - А кого подставить, уже решил?
   - Позже, я сказал.
   По-видимому, он привлек внимание собеседника к выполнившим свою работу слугам, так как последовал ответ:
   - Ах да, ты прав. Нам здесь не стоит задерживаться.
   - Правильно. И пусть нас поменьше видят вместе - на всякий случай, чтобы никто не заподозрил, что мы замышляем нечто... гм, такое, что не всякому придется по нутру.
   "Поздновато хватились, ребята, - злорадно прокомментировал Эрнан. Вы уже на крючке, и гореть мне в адском пламени, если в самом скором времени вы не познакомитесь с топором палача".
   - Добро. Тогда я поехал.
   Послышалось конское ржание.
   - Будь рассудителен, кузен, - бросил вслед уезжающему тот, что остался. - Не горячись, не нервничай. Все обойдется.
   "Ну, это еще как сказать, господин граф! - Эрнан заранее предвкушал свой триумф. - Не думаю, что виконт Иверо согласится с вами, когда предстанет перед судом Сената по обвинению в покушении на убийство наследницы престола".
   Немного погодя, вместе со слугами тронулся в обратный путь и второй злоумышленник. Чуть отклонив полог шатра, Эрнан проводил их долгим взглядом, пока все четверо не исчезли в сгустившихся сумерках. Тогда он выбрался наружу и огляделся вокруг: над соседним шатром гордо развевалась "тряпка" - знамя Бискайи; Байярда нигде видно не было.
   Эрнан положил два пальца в рот и вывел замысловатую трель. Минуту спустя, радостно фыркая, к нему подбежал конь. Шатофьер потрепал его длинную гриву.
   - Молодчина, Байярдик! Умница! Ты даже не представляешь, какую услугу сделал всем нам, когда сорвался с привязи. Только что здесь о таких приятных вещах говорилось - брр! - волосы дыбом встают. Дикие звери взять хотя бы тех волков, что едва не загрызли тебя в Аженском лесу, - так они сущие ангелы по сравнению с людьми. Это я начал понимать давно; был один тип, Гийом де Марсан, и была... - Он печально вздохнул. - Давно это было... А в крестовом походе я окончательно убедился: что неверные, что христиане - все на один пошиб. Деньги, земли, слава, власть наконец - вот их главные стимулы в жизни... Впрочем, почему ИХ? Можно подумать, что я равнодушен к власти. А Филипп - другого такого властолюбца на всем белом свете не сыщешь! Мы с ним два сапога пара, и мир еще услышит о нас содрогнется, когда услышит! Это не пустое бахвальство, милый друг, у меня чутье такое - а оно меня еще никогда не подводило. Кто десять лет назад первый увидел в Филиппе наследника Гаскони? Гастон говорит, что он, и он искренне верит в это, наш драгоценный граф Альбре. Ну и пусть себе верит чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало, - а мне все равно, я на такие мелочи не размениваюсь. Запомни, Байярд, что я тебе скажу: будет наш Филипп великим государем, чертовски великим - Филиппом Великим, вот кем! Был у нас и Август Великий , и Карл Великий, и Александр Великий . Был Корнелий Великий , был Филипп-Август Великий - а вот Филиппа-без-Августа Великого еще не было. Так будет, Байярдик, поверь мне на слово, будет. А я в его коннетаблях чувствую себя гораздо ближе к жезлу гроссмейстера тамплиеров, чем если бы был командором или магистром ордена... Ты, верно, спрашиваешь, к чему я это веду? Охотно отвечу. Я, знаешь ли, тоже хорош и ради власти способен на многое - но хладнокровно убить женщину... И какую женщину! королеву среди женщин! Она - само совершенство. Прекрасная, обаятельная, умная, величественная, властная... Скажу тебе по секрету, Байярд: вчера, увидев ее, я впервые в жизни пожалел, что принял обет целомудрия. Грешно, конечно, и я должен гнать прочь подобные мысли, но они, подлые, обнаглели вконец - ну, никак не хотят оставить меня в покое, хоть ты лопни! И что мне с ними делать, с мыслями этими, ума не приложу. Вот какая женщина Маргарита Наваррская!.. Да, ты прав, оба беспутна, легкомысленна, любвеобильна. Но разве можно вменять ей это в вину? Лично я не решусь... Нет, определенно, Филиппу повезло, что он женится на ней, лучшей хозяйки для Гаскони... гм, и королевы для всей Галлии нету и быть не может. Совет им да любовь... Ну а что до меня, - Эрнан снова вздохнул, - то я всегда буду ему преданным другом, а ЕЙ - верным рыцарем... Что ж, поехали, Байярдик, во дворце нас, наверняка, заждались... Впрочем, нет, погоди! В шатре осталась непочатая бутылка великолепного вина. Не гоже оставлять ее без присмотра - чудесный букет!
   13. КОРОЛЬ ТУРНИРА И ЕГО КОРОЛЕВА
   День 5 сентября выдался ясным, погожим и, к всеобщему облегчению, совсем не знойным. Напрасны были опасения, высказанные кое-кем накануне, что в тяжелых турнирных доспехах рыцари рискуют изжариться живьем под палящими лучами безжалостного солнца. Будто специально по этому случаю, природа несколько умерила невыносимую жару, что стояла на протяжении двух предыдущих недель.
   Пока герольды оглашали имена высоких гостей и их многочисленные титулы, Филипп, как и прочие зачинщики, сидел на табурете под навесом возле входа в свой шатер и внимательным взглядом обводил близлежащие холмы, где на наспех сколоченных деревянных трибунах расположилось около двадцати тысяч зрителей.
   Справа от Филиппа, всего через один шатер, занимаемый графом Бискайским, протянулся вдоль арены украшенный шелком и бархатом почетный помост для могущественных и знатных господ, дам и девиц самых голубых кровей. В самом центре помоста, между ложами наваррского короля и римского императора с одной стороны и кастильского, галльского и арагонского - с другой, находилась небольшая, но, пожалуй, самая роскошная из всех ложа, убранная знаменами, на которых вместо традиционных геральдических символов были изображены купидоны, пронзенные золотыми стрелами истекающие кровью сердца и тому подобные эмблемы. Эта ложа пока что была пуста - она предназначалась для будущей королевы любви и красоты и ее свиты.
   Справа от центра помоста, ближе к шатрам зачинщиков расположились гасконцы. От внимания Филиппа не ускользнуло, сто у отца уже появился гость - глава литовской делегации, князь Гедимин. Они с герцогом вели оживленную беседу о чем-то явно далеком от предстоящего турнира.
   Судя по всему, русские и литовцы всерьез взялись за дело освобождения своих исконных территорий и активно вербовали наемнические армии для похода против татар - и против московитов, кстати, тоже. Однако Филипп не очень-то вникал в суть переговоров с восточными гостями, и вовсе не потому, что его мало волновали выгоды от этой сделки или же он не верил в успех предприятия. Напротив, с самого начала литовцы, которые опасались брать себе в союзники поляков, немцев или шведов, предложили весьма соблазнительную сумму за десять полностью снаряженных и укомплектованных экипажами боевых кораблей, которые к концу весны должны прибыть в рижский порт с гасконскими наемниками на борту. Торг шел главным образом вокруг размеров выплат в герцогскую казну за каждого завербованного в Гаскони и Каталонии воина - от лучников и пехотинцев до рыцарей.
   Принять деятельное участие в этих переговорах Филиппу чувствительно мешала очередная переоценка ценностей, которая началась на следующий день после его приезда в Памплону и окончательно завершилась лишь незадолго до турнира. Речь шла о самой лучшей для него женщине на всем белом свете (разумеется после Луизы). Он мучительно осознавал свою ошибку полугодичной давности, когда в пылу обиды свергнул с этого пьедестала Бланку, и теперь ему пришлось вновь проделать весь путь, вознося ее на вершину своего Олимпа. Путь сей был тернист и труден, не в пример предыдущему разу, когда Бланка была свободна, еще невинна, и Филипп знал, что рано или поздно он овладеет ею - если не как любовницей, то как женой. А Бланка, надо сказать, и не думала облегчать ему задачу: несмотря на все его ухищрения и отчаянные ухаживания, она не спешила уступать ему и хранила верность Монтини, которого Филипп вскоре возненавидел всеми фибрами души. В конце концов, он вынужден был снова признать Бланку лучшей из женщин сущих, как и прежде, оставаясь в неведении относительно того, какова она в постели.
   Если днем Филипп упорно добивался любви у Бланки, то ночью он с не меньшим рвением занимался любовью с Маргаритой. За прошедшие с момента их знакомства две недели принцесса сильно изменилась и, к большому огорчению Филиппа, далеко не в лучшую сторону. Любовь оказалась для нее непосильной ношей. Она слишком привыкла к легкому флирту, привыкла к всеобщему поклонению и, хотя проповедовала равенство в постели, в жизни всегда стояла над мужчинами и смотрела на них сверху вниз. Но вот, влюбившись по-настоящему (или полагая, что влюбилась по-настоящему), гордая и независимая Маргарита Наваррская не выдержала испытания на равенство. Не могла она и возвыситься рад объектом своей внезапной страсти; ей казалось кощунственной даже мысль о том, чтобы пытаться повелевать тем, кого она обожествляла. У нее оставалось два пути - либо вырвать Филиппа из своего сердца, либо полностью покориться ему, - и она выбрала второе.
   Маргарита чувствовала себя затравленным зверем. Она металась, замкнутая в клетке, сооруженной ею самой, и не могла найти иного выхода, кроме как разрушить ее, - но не решалась на этот шаг, поскольку прутья ее были скреплены самой любовью. По утрам, когда Филипп уходил от нее, Маргарита горько рыдала в одиночестве, яростно раздирая в клочья постельное белье и свои изумительные ночные рубашки. Обливаясь слезами, она твердила себе, что ее жестоко провели все эти поэты и менестрели, что любовь - вовсе не радостное откровение, не праздник души и тела, но самое большое несчастье, которое только может постичь человека. Ей вдруг пришла в голову мысль, что все это - кара за ее спесь, высокомерие, своенравность и эгоизм, за сотни и тысячи мелких ее прегрешений, которые она совершала даже не замечая того, упорствуя в непомерной гордыне своей и будучи уверена, что раз она принцесса, ей позволено все. Вместе с Маргаритой невыразимо страдал и монсеньор Франческо де Арагон, вконец измученный ее ежедневными изнурительно долгими и предельно откровенными исповедями, после которых у бедного епископа шла кругом голова и ему не хватало сил даже для столь любимых им благочестивых наставлений...