Японские генералы надеялись, что, пока наши части будут пробиваться через долговременную оборону Мишаньского УРа, они понесут большие потери и контрудар из междуречья Мулинхэ - Муданьцзян японцы нанесут при благоприятном для них соотношении сил. Так, по крайней мере, объяснило мне свои замыслы командование 5-й японской армии после того, как попало к нам в плен.
   Что ж, с точки зрения чисто теоретической, я бы даже сказал - книжной, план был правильным. Однако он не учитывал огромный опыт, накопленный советскими войсками в наступательных операциях, с одной стороны, и отсутствие такого опыта у японской армии, с другой. Предвижу законный вопрос читателя: как так? Японская армия, воюя почти непрерывно с начала 30-х годов, захватив огромные территории Китая, Индокитая, стран Южных морей, не приобрела опыта проведения широких наступательных операций? Приобрела, но не тот, который можно было в те годы назвать современным, имея в виду широкий и глубокий маневр танковых корпусов и армий, моторизацию пехоты, массированно артиллерии (корпуса прорыва), ее подвижность (противотанковые бригады) и так далее. Собственно, и противники-то у японской армии на больших сухопутных фронтах были не из тех, что заставили бы, как говорится, хоть не мытьем, так катаньем серьезно пересмотреть и организационную структуру своих войск, и методы управления ими. Пехотные дивизии вплоть до сорок пятого года были громоздкими и неповоротливыми, насчитывали по 25- 30 тысяч личного состава (то есть примерно наш корпус из трех стрелковых дивизий). Артиллерия и в техническом отношении, и в боевой подготовке, в том числе противотанковой, отставала от требований дня. То же и с танками. Стремясь ликвидировать эти недостатки, японский генералитет начал спешно проводить различные организационные меры, в том числе "делить" дивизии надвое, чтобы сделать их более подвижными и управляемыми. Традиционный в японской армии упор на одиночную подготовку солдата давал практические результаты, однако они смазывались отсутствием инициативности у солдат. Приученный обожествлять всех, кто стоит выше его, начиная с императора и вплоть до унтер-офицера, рядовой солдат был послушен и очень исполнителен, но в бою брать на себя ответственность за смелое решение не умел и не хотел. Грешил этим же недостатком младший и средний командный состав.
   Так представлялся нам противник, которого мы знали по боям на Хасане и Халхин-Голе, и это представление в общем-то подтвердили боевые действия в Маньчжурии летом сорок пятого года.
    
   Девятого августа, в час ночи
   Жарким, душным и необычайно длинным был день 8 августа. Все приготовления закончены, войска выдвинуты в исходные районы для наступления, артиллерия встала на огневые позиции. С утра наша оперативная группа заняла армейский наблюдательный пункт на сопке Метла, в 300 метрах от пограничного знака. Воздух неподвижен - ни ветерка, ни даже легкого дуновения. Дальние сопки в мутно-голубом мареве, над ними громоздятся ослепительно белые облака. С наблюдательного пункта видна уходящая на восток, в тыл, долина реки Сиянхэ. Проложенная по ней саперами дорога пустынна. Да н вообще, сколько ни вглядывайся в окрестности, не заметишь никакого движения. А ведь здесь, на пятачке приграничного выступа, в падях, распадках, на лесистых склонах, стоят готовые к бою шесть стрелковых дивизий, сотни танков и самоходно-артиллерийских установок, десятки зенитных батарей и тяжелая артиллерия.
   Солнце давно уже перевалило за полуденный меридиан, а духота не спадала. Мелодично зуммерили полевые телефоны. То полковник Турантаев, то полковник Шиошвили снимали трубку, коротко переговаривались по своим делам. Но вот позвали к телефону и меня. Слышу голос Ксенофонтова: "Афанасий Павлантьевич, ты обещал быть на митинге". - "Буду к шестнадцати ноль-ноль. Томишься, Александр Сергеевич?"-"Томлюсь,-ответил мой старый товарищ.-А ты?"-"Я тоже".
   Да, к ожиданию часа "Ч" - часа, когда по сигналу войска мгновенно придут в движение и пойдут на врага, привыкнуть трудно, сколько ни воюй. Напряжение охватывает всех сверху донизу - от штаба до рядового. И сказать в такой момент бойцам нужное слово - это очень важно. Сейчас все наши политработники в частях и подразделениях. Когда мы с членом Военного совета И. М. Смоликовым обсуждали план политработы именно в этот день, то решили, что мне следует выступить на митингах в 39-й и 22-й дивизиях. В ударных группировках 59-го и 26-го корпусов эти дивизии решали самую важную задачу. Им предстояло первыми, преодолев тайгу, выйти на рокадную грунтовую дорогу Пиняньчжень - Чангулинь - Мулин{26}. Но если 39-я дивизия должна была пересечь рокаду и двинуться далее, в обход Мишаньского УРа на Лишучжень, на северо-запад, то 22-я дивизия устремлялась вдоль дороги на запад, к Мулину.
   Поскольку собрать весь личный состав дивизии в такой обстановке нельзя, мы провели митинги в полках. В 22-й Краснодарской стрелковой дивизии выступали вместе с комдивом Николаем Карповичем Свирсом. Напомнили товарищам о славном боевом пути соединения в годы гражданской войны, о том, что сегодня в ночь армия переходит в наступление, чтобы изгнать японских захватчиков из Маньчжурии и освободить китайский народ.
   В 39-й Тихоокеанской дивизии вместе со мной выступили комкор Александр Сергеевич Ксенофонтов и командир 50-го Читинского стрелкового полка Михаил Илларионович Гурский. От имени личного состава он заверил командование, что полк выполнит, поставленную ему боевую задачу - прорвется на чангулиньскую дорогу так же, как в 1929 году, когда оседлал эту дорогу под городом Мишань и вышел в тыл группировки китайских милитаристов.
   В других частях и соединениях на митингах выступили Иван Михайлович Смоликов и руководящие работники политотдела армии. Вернувшись с митингов, обменялись накоротке мнениями. И вот что интересно: поехали мы с целью воодушевить людей, нацелить их на выполнение трудной боевой задачи, а выступили на митингах, побеседовали с личным составом и воодушевились сами настолько высокими были боевой порыв и чувство интернационального долга в войсках.
   К восьми вечера части заняли исходные позиции для наступления. Солнце склонялось к горизонту, духота не убывала, тучи постепенно заволакивали небосвод. Вернулся из штаба 26-го корпуса Пантелеймон Шиович Шиошвили. Обычно уравновешенный и веселый, наш начальник разведки был чем-то взволнован. Спрашиваю, в чем дело. Он рассказал.
   В глубоком тылу противника, на чангулиньской дороге, примерно на полпути между Чангулинем и Мулином, находился перекресток. Вторая из проходивших через него грунтовых дорог тянулась с юга, от города Мацяохэ к городу Лишучжэню. Это был единственный в полосе 26-го корпуса крупный дорожный узел. Естественно, что с ним тесно связывались все дальнейшие действия корпуса, особенно 22-й дивизии, после прорыва через таежное бездорожье. Кроме того, никакой более или менее значительный маневр японских войск на мулинском направлении не мог бы миновать этот перекресток. Планируя действия разведки, Шиошвили в первую очередь нацелил разведорганы корпуса и 22-й дивизии на район перекрестка. Решили послать туда разведгруппу с двумя радиостанциями на пять дней. Задача: вести наблюдение, установить выдвижение войск противника на восток и юго-восток, то есть навстречу нам. Район действий разведгруппы охватывал примерно 36 кв. км. Задача конкретная и вполне по силам разведгруппе из восьми человек, даже с учетом того, что свой путь к цели (более 20 км) ей придется пройти ночью, по азимуту, по лесистым горам и болотам. Однако, по мере того как задача шла сверху вниз, из штаба армии в штаб корпуса и штаб дивизии, она значительно усложнилась. И когда группу сформировали из состава разведроты дивизии, старший группы старший сержант Ковальчук получил ряд задач, которые нельзя даже назвать попутными - настолько трудоемка и важна была каждая из них. Ему приказали разведать еще и оборону противника за рекой Шитоухэ, состояние дорог и троп и наличие минных полей. Ну, это еще туда-сюда, поскольку совпадает с маршрутом группы. Но Ковальчук должен был разведать и оборону противника в районе Мулина, в 15-20 км западнее перекрестка, проверить данные авиаразведки, в том числе о скоплении танков в окрестностях города.
   Эта перегрузка разведгруппы различными по характеру и удаленными по месту действия заданиями и возмутила полковника Шиошвили. Он прошел всю войну и на своем опыте знал, чем кончаются подобные истории, когда каждая низшая инстанция, так сказать, дополняет высшую собственными заданиями. Правда, Шиошвили успел буквально на ходу исправить положение, и отмечу заранее, что группа старшего сержанта Ковальчука блестяще выполнила задачу. Но этот пример привожу потому, что он очень поучителен для разведчиков вообще. Бывают, конечно, исключительные ситуации, однако, как правило, ставить перед разведгруппой надо посильные для нее задачи. Иначе она не выполнит ни одной из них.
   Темнота, как и всегда в горах, наступила сразу, без сумерек. До начала операции оставалось три часа, затем два. Командующий артиллерией армии генерал К. П. Казаков машинально посматривал на часы и с досадой морщился. Опытный артиллерист, Константин Петрович попал сейчас в необычную для него обстановку. Всегда и всюду его артиллерия мощными залпами начинала наступление. А сейчас артподготовки не будет. Примерно половина всех наших батарей готова открыть огонь. Но это - на всякий случай. Последние разведданные еще раз подтвердили, что противник не ждет нашего удара через тайгу. Поэтому пехота и танки пойдут вперед без единого выстрела, с ними двинутся артиллерийские наблюдатели и, если потребуется, подадут сигнал, и артиллерия быстро обрушит на японцев тот или иной вид огня.
   - Еще дождя не хватало! - сказал Казаков, смахивая с лица первые дождевые капай.
   Минут пять дождь падал как-то неохотно, крупными каплями, стучал по брустверу блиндажа и накатам. Потом хлынул густо. Скверная история. Знакомы нам эти дальневосточные дожди - порождение восточных, тихоокеанских ветров. Они обрушивают на тайгу столько воды, что переполняют русла рек, ручьев и речек. Начинается характерное для Дальнего Востока летнее половодье, когда грунтовые, а иногда и шоссейные дороги накрываются бурно мчащимся потоком. Смотрю на часы: полночь. Жду еще минут десять, дождь все усиливается. Надо докладывать командующему фронтом. Связываюсь с ним по телефону, объясняю погодную обстановку. Наступать или отложить до утра? "Наступать!"-коротко ответил он.
   В час ночи 9 августа войска 1-й Краснознаменной армии под проливным дождем, при непрерывных вспышках грозовых разрядов, перешли границу и по семи маршрутам двинулись через тайгу на запад и северо-запад. Одновременно с главными силами вышли на задание и разведгруппы батальонов, прикрывавших наш правый фланг. Мы решили не ждать активных действий противника с мишаньского направления, а сами навязать ему бой, овладеть цепочкой его погранзастав, взять пленных, чтобы уточнить вражескую группировку в Мишаньском УРе. Была у нас и еще одна очень важная цель. В июне, принимая армию и объезжая передний край, я отметил тактически невыгодные позиции, занимаемые 39-й стрелковой дивизией на участке от озера Ханка и на запад, по Приханкайской низменности (позже 39-ю стрелковую дивизию сменили здесь батальоны укрепрайонов). Спросил у командира дивизии генерала В. А. Семенова, почему он так неудачно выбрал передний край: на иных участках на голой, безлесной равнине, на других - прямо перед высотами, закрывавшими обзор и обстрел. Василий Андреевич сказал, что уже не раз докладывал об этом. Ему ответили, что таково указание - занять оборону строго по линии государственной границы.
   Поэтому первая задача группы генерала Максимова состояла в том, чтобы броском вперед захватить приграничные высоты на маньчжурской территории и организовать там сильную оборону.
   На всем 80-километровом участке Мишаньского укрепрайона самым важным для нас, да и для противника, было направление Турий Рог, Мишань, проходившее вдоль озера Ханка, по низменности. Здесь через Дадинцзыский и Цзомутайский узлы сопротивления и до самой границы японцы проложили стратегические дороги и стационарные линии связи. Нацеленность этих подготовительных работ раскрывала вынашиваемый с тридцатых годов командованием Квантунской армии замысел "подсечь" Приханкайский выступ ударом на Турий Рог, Первомайское, вдоль западного берега озера. В августе сорок пятого, когда мы сосредоточили в выступе ударную группировку, это направление стало для нас особенно уязвимым. Отсюда вытекали ответственные задачи оборонявшихся здесь пулеметных батальонов 112-го укрепрайона и 69-го погранотряда.
   Японские пограничные заставы в деревнях Даньбинчжень, Шибянтунь, Шибянтунь-1, Куйтунь, Сяочжань М других располагались в одном-двух километрах от границы и примерно на таком же расстоянии от переднего края Дадинцэыского и Цзомутайского узлов сопротивления. Для ликвидации этих застав, а также отдельных пикетов и наблюдательных пунктов комендант 112-го УРа полковник Даниил Степанович Котов создал группы разведчиков, которые состояли в основном из пограничников и саперов укрепрайона. Одну такую группу подготовил офицер разведки 75-го пулеметного батальона старший лейтенант Лаптев. Наблюдая за японским постом на горе Шкура, он установил режим дня противника и прочие необходимые для успешной засады данные. В ночь на 9 августа шесть разведчиков во главе с сержантом Давыдовым отправились на задание. Вышли на тропу, по которой проходил путь японских наблюдателей к горе Шкура, быстро отрыли укрытия и, прикрывшись сверху пластами дерна и трухлявыми пнями, расположились цепочкой вдоль тропы. Каждый четко знал свою задачу. И вот наблюдатель рядовой Василий Жуков дернул сигнальный шнур. Это означало: "Идут!" По склону, один за другим, шли пятеро японцев, впереди - унтер-офицер. Когда они поравнялись с засадой, шнур дважды дернул уже сержант Давыдов. Разведчики выскочили из укрытия, схватка была короткой. К четырем утра группа Давыдова вернулась в батальон с пленным унтер-офицером.
   В ту же ночь другая группа разведчиков в составе 30 пограничников и саперов направилась к японской погранзаставе Сяочжань. Она располагалась в двух километрах от границы, на дороге, проходившей между опорными пунктами к городку Эрженбай. Передний край вражеского укрепрайона был рядом, поэтому группа продвигалась, соблюдая все меры маскировки. Помог проливной дождь. Его шум скрадывал работу саперов, резавших колючую проволоку, которая была натянута между глубоким рвом и высоким глиняным валом, окружавшими внутренний двор заставы. Часовые не заметили пограничников, пока те, одолев скользкий глиняный вал, не ворвались с четырех сторон во двор. Объекты врага были заранее распределены. Часть бойцов атаковала пулеметные дзоты на валу, другая часть - казарму. Сопротивление японских пограничников было сломлено за четверть часа. Из четырех дзотов лишь один успел открыть огонь, но старший сержант Ибисов тремя гранатами уничтожил пулемет. К пяти утра группа без потерь и с двумя пленными вернулась в часть.
   Примерно так же быстро и результативно действовали и другие разведывательные группы, атаковавшие заставы Куйтунь, Шибянтунь и другие. Из семи японских застав лишь гарнизону одной удалось бежать и скрыться за передним краем Мишаньского укрепрайона. Но к этому времени все пять артиллерийско-пулеметных и пулеметных батальонов группы Максимова перешли границу и начали продвигаться в глубь маньчжурской территории. На рассвете 10 пленных японских пограничников были доставлены к нашему НП, и полковник Шиошвили, хорошо владевший японским языком, начал допрос. Его результаты позволили нам уточнить оборону противника. Например, мы получили подробное описание опорного пункта Куйтунь-2, имевшего 10 дотов и развитую систему инженерных заграждений. Прояснилась до некоторой степени и путаница с номерами японских полков и дивизий, над которой во время подготовки операции пришлось поломать голову нашим разведчикам. Данные у них были разноречивые: то установят, что под Мишанем дислоцируется 25-я пехотная дивизия, то 125-я. А потом поступит информация, что дивизия куда-то ушла. Теперь стало ясно, что эта дивизия носила номер 25, а весной и в начале лета была реорганизована. На ее базе сформировали две дивизии (25-ю и 125-ю), из которых первая убыла в Японию, а вторая была отведена в глубину Мишаньского УРа. Командование Квантунской армии создало сложную систему условных номеров, которыми наделялись полки и дивизии. Один поручик, взятый в плен, даже жаловался на допросе, что условные номера меняют так часто, что их трудно запомнить. Поэтому затруднения наших разведчиков можно понять.
   Конечно же нас интересовали не только цифры и факты, но и вопросы психологического порядка. Большинство пленных ответили, что теперь, когда вступил в войну Советский Союз, японская армия будет разбита, но солдаты все равно выполнят свой долг до конца, потому что этого требует дух Японии. С этой точки зрения представлял интерес дневник, найденный на заставе Куйтунь{27}. Его автором был рядовой солдат. Это была карманного формата записная книжка с тисненными золотом иероглифами: "Дневник священной войны". Под датой "7 декабря 1942 года" (нападение японского флота на американскую военно-морскую базу в Пёрл-Харборе) этот солдат записал: "Началась великая Восточно-Азиатская война. Незабываемый день!" На первой странице наклеена фотография летчика-смертника из отрядов "специальной атаки" (камикадзе), далее фотографии японского императора, Гитлера и Геббельса, вырезанные из газет карты "великой Восточно-Азиатской сферы совместного процветания", в которую помимо Японии включены все захваченные японской армией территории в Китае, Индонезии, Бирме и других странах, а также советский Дальний Восток. Трижды повторена дата призыва автора дневника в армию и пояснение, что это - день его второго рождения. Много в дневнике и выписок из сборника военных песен. Среди них такие, например, строки: "японский солдат не боится никаких трудностей и всегда улыбается; все, что ему нужно, - это горсть риса в ранце и пачка табака", "солдат никогда не грустит, он светел, как цветок вишни", "ты должен господствовать над миром и двигать время вперед, ибо оно служит нашей священной миссии", "все японцы - дети императора и рождены, чтобы умереть за него", "мы водрузим знамя Восходящего Солнца над Уралом" и прочая стихотворная смесь, воспевающая солдатские доблести, агрессивные устремления и боевой дух японской армии, и тут же - сентиментальные обращения к матери и невесте. Читал я и думал: до чего же они далеки по расстоянию, но близки по содержанию солдатские дневники гитлеровских и японских вояк. Только и разницы, что там "водружали" знамя над Москвой и с умилением вспоминали домашнюю канарейку, здесь - знамя над Уралом и цветок вишни.
   Военно-полицейский режим, установленный Квантунской армией в Маньчжурии, был копией с тех давних времен, когда побежденные обращались в рабство со всеми вытекающими отсюда последствиями. Естественна и реакция местного китайского населения - глухая ненависть к поработителям, которая вырвалась наружу в августе сорок пятого, как только японские вооруженные силы стали разваливаться под нашими ударами. Японский военный врач сетовал на допросе на "нехорошее" отношение китайцев к японцам (его, кстати сказать бросившего порученных ему раненых, схватили и передали советским бойцам китайские крестьяне). Врача спросили:
   - Вы знали, что китайцам было запрещено есть рис под угрозой смертной казни?
   - Нет, я не знал.
   - Вы знали, что за мелкие нарушения оккупационного режима китайца не отдавали под суд, а отводили в полицейский участок, где затравливали специально обученными собаками?
   Нет, и этого он не знал. Характерная деталь: на допросе военный врач не мог назвать премьер-министра и министра иностранных дел Японии, зато назвал всех особ императорской фамилии, даты их рождения, бракосочетания и т. д. "Мы, военные, не занимаемся политикой", - пояснил он.
   Ненависть китайцев, особенно крестьян, в первую очередь обрушилась на японских колонистов, которые жили в сельской местности своими поселками и в распоряжение которых отошли лучшие земли. Это были своего рода военные поселения, каждый японец-колонист приписывался к ближайшей воинской части. У них имелись свои магазины, вход в которые китайцам был воспрещен под страхом немедленной, прямо на месте, расправы. Но, как говорится, знает кошка, чье мясо съела. И, когда японская армия стала поспешно отступать, колонисты бросили насиженные места и с женами, детьми, стариками и старухами пошли по дорогам, догоняя своих солдат. А навстречу этим толпам спешили толпы китайских крестьян, вооруженных дрекольем, косами и топорами. И мы, хотя и отлично понимали закономерность этой клокочущей ненависти к оккупантам, были вынуждены принять меры к охране безоружных беженцев.
   Я несколько отвлекся от описания боевых действий, но, думаю, это отступление необходимо. Оно в какой-то степени характеризует обстановку в Маньчжурии и поясняет повсеместное ликование китайского населения, которое от мала до велика выходило нам навстречу с красными флагами и флажками на всем пути от границы до города Харбина, встречая и провожая воинские части тысячеголосым хором здравиц в честь освободителей...
   Успешная ликвидация японских погранзастав позволила коменданту 112-го УРа полковнику Котову к пяти утра ввести в бой передовые отряды на всем почти 60-километровом фронте. Каждый отряд состоял из одного-двух пулеметных взводов{20-40 бойцов, 4-8 пулеметов), а всего было четыре таких отряда. Конечно, силы очень маленькие, но действовали они отважно и решительно. Один отряд, пройдя за деревню Сяочжань, преодолел противотанковый ров, оседлал перекресток дорог и завязал бей с японцами, занимавшими оборону в Цзомутайском узле сопротивления, два других перешли Китайский хребет, овладели горой Хэбэй-Шань, в непосредственной близости от Наньшаньского узла сопротивления. Когда генерал Максимов доложил мне об этом продвижении, о том, что успехи передовых отрядов создали предпосылки для атаки на японские укрепления, я даже переспросил его, не заблудились ли эти маленькие группы в горах, не приняли ли они желаемое за действительное. Да и не сразу решил, что делать дальше. Ведь задачу, поставленную перед всей группой войск Максимова, - овладеть приграничными высотами - выполнила и перевыполнила горстка храбрецов из передовых отрядов. Быть последовательным - значило выдвинуть на высоты главные силы 112-го и 6-го укрепрайонов и создать там прочную оборону для прикрытия нашей ударной группы. Так мы планировали, но...
   - Противник в растерянности, - говорил мне по телефону генерал Максимов. Надо использовать это. Ворвемся в Мишаньский укрепрайон.
   - А не сорветесь?
   - Нет! Уверен! - ответил мне Александр Михайлович.
   - Хорошо. Позвоню через час, - сказал я и положил трубку.
   Нет, ситуация складывалась не из самых трудных, но подумать над ней стоило. И посоветоваться с подчиненными. Благо они рядом - и разведчик Шиошвили, и начальник оперативного отдела Турантаев. Склонились мы над картой Мишаньского укрепрайона - в глазах пестрит от множества дотов, дзотов, артиллерийских позиций, противотанковых рвов и проволочных заграждений. А на подступах к ним, растянутые на огромном фронте, с многокилометровыми промежутками, - скупые красные скобочки со стрелками. Это пять батальонов Максимова, их положение на сегодняшний день и час. Шутка ли сказать - по 15-16 км на батальон, на 400-500 бойцов!
   - Что скажешь, Владимир Владимирович?
   - Скажу, что надо прощупать мишаньское направление как следует. Не только передовыми взводами, - ответил полковник Турантаев.
   - Все разведданные в нашу пользу, - подтвердил полковник Шиошвили. - Пока не видно, чтобы японцы перебрасывали в укрепрайон дополнительные силы.
   Обговорив некоторые детали обстановки, сложившейся и в группе Максимова, и на главном направлении, в полосе 59-го и 26-го корпусов, я связался с Максимовым, приказал наступать всеми силами. Его батальоны двинулись к переднему краю Мишаньского УРа.
   Принятое решение было бы неправильно сводить только к этим утренним часам 9 августа, к успешным действиям передовых отрядов. Обстановка на любом, даже очень ограниченном участке фронта всегда в большей или меньшей мере связана с общей обстановкой. О том, что происходило в эти часы в полосе ударной группировки армии, скажу позже. В целом начало прорыва складывалось благоприятно. Но дело не только в этом. Такой громадный укрепленный район, как Мишаньский, требовал для своей защиты солидного количества войск, в том числе и пехоты. Однако данные, которыми мы располагали, свидетельствовали, что в течение июля - начала августа командование Квантунской армии, проводя различные подготовительные мероприятия, не насыщало этот район войсками. Почему? Такой вопрос встал перед нами задолго до наступления. Может, противник рассчитывал на хорошие коммуникации, по которым мог быстро перебросить дивизии в УР со второго и третьего рубежей обороны. А может, решил заранее оборонять УР ограниченными силами, проще говоря, пожертвовать ими, чтобы с помощью всей этой массы долговременных огневых точек нанести нам большие потери. В общем, думать за противника - работа трудоемкая, но необходимая. Хотя полный ответ на все возникающие вопросы получаешь обычно позже, чем требуется, - уже в ходе боя или после него.