Питер Бенчли
Тварь

   Ног двенадцать у Сциллы, и все они тонки и жидки,
   Длинных шесть извиваются шей (на плечах), а на шеях
   По голове ужасающей, в пасти у каждой в три ряда
   Полные черною смертью обильные частые зубы...
   ...Из мореходцев никто похвалиться не мог бы, что мимо
   Он с кораблем невредимо проехал: хватает по мужу
   Каждой она головой и в пещеру к себе увлекает...
   Гомер. Одиссея (перевод В. Вересаева)

   Группам, занимавшимся головоногими:
   1979: Билли Маку, Гарбидж Бобу, Дюку, Колумбусу Моулду, Капитану Фатому.
   1990: Джорджу Беллу, Клайтону Бенчли, Нашу Бенчли, Эдриану Хуперу, Кайлу Йачни, Стэну Ватерману, Майклу Вернику, Дональду Уэссону, Джону Вилкоксу.
   И конечно, Такерам: Тедди, Эдне и Венди.

Часть I

1

   Оно парило в чернильно-темной воде, выжидая.
   Оно не было рыбой и не имело воздушного пузыря, дающего возможность держаться на воде; но благодаря особому химическому составу плоти оно не погружалось в пучину.
   Оно не было млекопитающим, не дышало воздухом, поэтому не испытывало потребности подняться к поверхности.
   Оно парило в толще воды.
   Оно не спало, потому что состояние сна было неведомо ему, сон не был одним из элементов, составляющих его естественные жизненные ритмы. Оно отдыхало, насыщая себя кислородом, поглощаемым из воды, которую прокачивало через отверстия своего пулеобразного тела.
   Его восемь извивающихся рук[1] свободно распростерлись по течению, а два щупальца были тесно свернуты у тела. При приближении угрозы или в неистовстве убийства щупальца выбрасывались вперед, подобно усеянным зубьями бичам.
   У него был только один враг. Все остальные существа в его мире служили ему добычей.
   Оно не имело представления о себе, о своем огромном размере или о том факте, что подобная способность к неистовой ярости не была отмечена у других обитателей глубин.
   Оно зависло на расстоянии более полумили от поверхности воды, значительно глубже проникновения солнечного света, и тем не менее его огромные глаза отмечали слабое мерцание, порождаемое ужасом или волнением других, более мелких охотников.
   Если бы человеческий глаз мог увидеть это животное, то оно показалось бы ему темно-бордовым с фиолетовым оттенком, но оно было таким только в данный момент, отдыхая. При возбуждении оно вновь и вновь меняло окраску.
   Единственным явлением моря, которое чувствительная система животного постоянно контролировала, являлась температура. Лучше всего оно чувствовало себя при температуре в промежутке от 5 до 13 градусов по Цельсию, и если, дрейфуя по течению, оно попадало в термоклины и поднимающиеся струи, которые нагревали или охлаждали воду, то само поднималось или опускалось в толщу воды.
   Теперь животное почувствовало что-то новое. Дрейфуя по течению, оно оказалось у крутого склона потухшего вулкана, поднимающегося, как игла, из океанских каньонов. Море завихрялось вокруг горы, и холодная вода выталкивалась наверх.
   Вместе с этим восходящим потоком, помогая себе хвостовыми плавниками, животное медленно поднялось в темноте.
   В отличие от многих рыб, оно не нуждалось в сообществе, оно скиталось по морям в одиночестве. И поэтому ему было неведомо, что подобных ему созданий существовало в пучине намного больше, чем когда-либо прежде. Равновесие природы было нарушено.
   Животное это жило, чтобы продолжать существование. И чтобы убивать.
   Потому что, как это ни странно — и даже, может быть, уникально в мире живых существ, — оно часто убивало без всякой необходимости, как будто природа в припадке злорадного своенравия запрограммировала его именно с этой целью.

2

   Издали судно могло показаться зернышком риса на огромном поле голубого атласа.
   Уже много дней дул устойчивый юго-западный ветер. А теперь, в последние несколько часов, он затих, обессилел, отступил, но затишье было каким-то неопределенным, словно ветер переводил дыхание и топтался на месте, как уставший борец, перед тем как ему решить, куда направить свой новый удар.
   Говард Гриффин сидел в кокпите[2], одна босая нога отдыхала на спице штурвала. Судно, лишенное движущей силы ветра, плавно покачивалось на медлительных волнах.
   Гриффин взглянул на хлюпающие паруса, затем сверился с часами и выругал себя за глупость. Он не предусмотрел подобного, не предвидел штиля. Курс и график были намечены им в расчете на южное направление ветра.
   Наивно. Глупо. Ему следовало быть умнее и не пытаться предугадывать погоду. Они опаздывают уже на несколько часов, и все из-за того, что провели все утро на военно-морской королевской верфи, ожидая, когда таможенный чиновник закончит демонстрировать стажеру, как следует правильно досматривать пятидесятифутовую яхту на предмет контрабанды.
   Сейчас они должны были быть уже далеко в море. Вместо этого, повернувшись и посмотрев назад, за корму, Гриффин видел высокую веху в конце Восточного Голубого канала — белое пятно, сверкающее в лучах заходящего солнца.
   Он услышал, как засвистел чайник, и вскоре из люка вышла его жена и протянула ему чашку чаю. Он улыбнулся в знак благодарности и, под влиянием внезапно пришедшей в голову мысли, сказал:
   — Ты выглядишь потрясающе.
   Удивившись, Элизабет улыбнулась в ответ:
   — Ты тоже ничего себе.
   — Я говорю серьезно. Шесть месяцев на яхте. Не знаю, как ты ухитряешься.
   — Это все иллюзия.
   Она наклонилась и поцеловала мужа в макушку:
   — И пахнешь приятно.
   Мыло, и воздух, и кожа. Он взглянул на ее ноги цвета промасленного дуба. Ни единой царапины или расширенной вены, которые выдавали бы ее возраст или рождение двух детей более пятнадцати лет назад. Один-единственный белый шрам в том месте, где она ссадила голень о бетонный столб однажды вечером на островах Эксума. Он посмотрел на ее ступни, коричневые, узловатые и загрубевшие. Он любил ее ступни.
   — Как я только смогу опять носить туфли? — проговорила Элизабет. — Может, я получу работу в каком-нибудь банке или трастовой компании.
   — Если мы когда-нибудь доберемся туда. — Гриффин указал на поникший грот.
   — Ветер опять повернет.
   — Может быть. Но у нас нет времени.
   Он наклонился вперед, к ключу зажигания, чтобы включить двигатель.
   — Не надо.
   — Ты думаешь, мне это нравится? Человек будет на пристани в понедельник утром, и нам бы тоже не мешало быть там в это время.
   — Подожди секунду. — Элизабет подняла руку, удерживая мужа. — Дай я сначала проверю.
   Гриффин пожал плечами и откинулся назад, а Элизабет спустилась вниз. Он услышал треск атмосферных помех, пока она настраивала радиопередатчик, а затем голос Элизабет, проговоривший в микрофон:
   — Радио гавани Бермуда, радио гавани Бермуда. Радио гавани Бермуда, это яхта «Северанс».
   — Яхта «Северанс», это радио гавани Бермуда, — ответил голос со станции в пятнадцати милях к югу. — Переходите на волну шесть-восемь, пожалуйста, и будьте готовы принимать передачу.
   — "Северанс" переходит на шесть-восемь, — сказала Элизабет, и потом наступила тишина.
   Гриффин услышал небольшой всплеск у кормы судна. Он посмотрел за борт и увидел с полдюжины серых бычков, толпящихся у клочка желтых саргассовых водорослей и вырывающих друг у друга крошечных рачков и других существ, которые укрылись у плавающих стеблей и пузырьков. Гриффину нравились саргассовые водоросли, так же как нравились буревестники, которые говорили ему о свободе, и акулы, которые говорили ему о порядке, и дельфины, которые говорили ему о Боге. Саргассы говорили ему о жизни. Они путешествовали по воде, гонимые ветром, и несли пищу мелким животным, которые становились пищей для более крупных, и так далее по всей цепи питания.
   — Яхта «Северанс», радио гавани Бермуда... передавайте.
   — Хорошо, Бермуда. Мы идем под парусами на север, к Коннектикуту. Мы бы хотели узнать прогноз погоды. Конец передачи.
   — Хорошо, «Северанс». Барометр показывает три ноль запятая четыре семь, давление устойчивое. Ветер юго-западный от десяти до пятнадцати с переходом на северо-западный. Волнение от трех до пяти футов сегодня вечером и завтра, ветер северо-западный от пятнадцати до двадцати. Возможны отдельные ливни в открытом море. Конец передачи.
   — Большое спасибо, Бермуда. «Северанс» принимает на шестнадцати.
   Элизабет вновь появилась из люка и сказала:
   — Жаль.
   — Мне тоже.
   — Предполагалось, что все закончится по-другому.
   — Вот именно.
   А предполагалось, что яхта будет идти под южным ветром вдоль всего побережья и, когда они пройдут мыс Монток, а впереди появится остров Фишерс, а чуть дальше — гавань Стонингтона, они поднимут все треугольные флажки, вымпелы и флаги всех стран, яхт-клубов и портов, в которых побывали за последние полгода. Лишь только они достигнут Стонингтонского волнореза, ветер слегка изменит направление и подует на восток, и они торжественно прошествуют через всю гавань с гордо и красиво развевающимися флагами. Их дети будут ждать на причале с матерью Элизабет, сестрой Гриффина и ее ребятами, и они разопьют бутылку шампанского, а затем выгрузят с яхты все свои вещи и вручат ее агенту для продажи.
   Одна глава их жизни закончится, и начнется следующая. При всех развевающихся флагах.
   — Еще есть надежда, — проговорил Гриффин. — В это время года северо-западный ветер долго не держится. — Он помолчал. — И лучше бы не держался, или мы останемся без горючего и будем лавировать туда-сюда, пока не умрем от старости.
   Он повернул ключ и нажал кнопку включения двигателя. Четырехцилиндровый дизель не был особенно шумливым, но Гриффину казалось, что он грохотал, как локомотив. Двигатель не слишком загрязнял воздух, но Гриффину запах выхлопа напоминал смог Манхэттена.
   Элизабет проворчала:
   — Господи, я ненавижу эту штуку.
   — Это машина. Как ты можешь ненавидеть машину? Она и мне не нравится, но я не могу ее ненавидеть. Невозможно ненавидеть машину.
   — А я могу. Я потрясающе выглядящая личность. Ты сам недавно так сказал. Это есть в Конституции. Потрясающе выглядящие люди могут ненавидеть, что хотят. — Она усмехнулась и прошла к носу яхты, чтобы убрать кливер.
   — Считай, что нам еще повезло, — крикнул Гриффин вслед жене. — Мы долго шли под парусами. Теперь немного пройдем на двигателе.
   — Я не хочу считать, что нам повезло. Я хочу быть злой и разочарованной и хочу, чтобы меня баловали. И я была бы довольна, если бы ты тоже разозлился.
   — На что мне злиться? — Увидев, что кливер спущен, Гриффин прибавил скорость и направил нос судна по ветру, который к этому времени начал свежеть. Масляная гладь стерлась с длинных валов и сменилась пестротой маленьких волн. — Я сожительствую с самой красивой сумасшедшей женщиной в Атлантике, у меня есть судно, стоящее достаточно, чтобы дать мне возможность потратить год в поисках приличной работы, и я начинаю чувствовать возбуждение. Чего еще может желать парень?
   Элизабет перешла на корму и занялась фотом:
   — Так значит, вот в чем дело. Ты настроен пофлиртовать.
   — Вот именно, — подтвердил Гриффин. Он поднялся и помог жене справиться с большим парусом, при этом ногой управляя яхтой, чтобы держать нос по ветру. — Но тут одна небольшая проблема.
   — Какая? — Элизабет стояла на одной ноге, а пальцами другой выписывала круги на икре мужа.
   — Нужен кто-то, кто управлял бы судном.
   — Включи авторулевой.
   — Прекрасная мысль... если бы он у нас был.
   — Да-а. Я думала, что если высказать желание, то оно превратится в реальность.
   — Ты ненормальная, — заявил Гриффин. — Великолепная, но чокнутая.
   Он наклонился между складок паруса и поцеловал жену. Потом дотянулся до каната, чтобы закрепить полотнище. Нога его соскользнула со штурвала, и судно вильнуло от ветра. Волна ударила в корму с правого борта и плеснула холодными брызгами по ногам Элизабет. Женщина взвизгнула.
   — Хорошая работа, — воскликнула она. — Ты точно знаешь, как утопить романтические чувства.
   Гриффин повернул штурвал вправо и привел нос обратно по ветру. Движение яхты теперь стало неприятным — она вступила в полосу неровных волн.
   Гриффин предложил:
   — Может, лучше подождать более благоприятного ветра?
   — Ну что ж, рада узнать, что у тебя добрые намерения.
   Элизабет улыбнулась, повиляла задом и спустилась в люк.
   Гриффин посмотрел на запад. Солнце достигло горизонта и превратилось в оранжевый шар, скатывающийся за край мира.
   Нос яхты зарылся в волну, поднялся и тяжело плюхнулся в следующую. Брызги понеслись по корме, как ледяной дождь. Гриффин продрог и уже собирался крикнуть Элизабет, чтобы она принесла ему непромокаемый плащ, как она появилась с чашкой кофе, одетая в свой собственный плащ.
   — Давай я немного поработаю, — предложила она. — А ты пока поспи.
   — Да со мной все в порядке.
   — Я знаю, но если ветер не переменится, то эта ночь неизбежно окажется долгой.
   Элизабет проскользнула мимо штурвала на сиденье рядом с мужем.
   — О'кей, — согласился он, поднял ее руку со штурвала и поцеловал.
   — Это за что?
   — Смена вахты. Старый морской обычай. Всегда целовать руку своей смены.
   — Мне это нравится.
   Гриффин встал, нырнул под гик и направился к люку.
   — Разбуди меня, если ветер затихнет, — попросил он.
   Внизу он сверился с Лораном[3], перенес данные на карту, лежащую на шарнирном столе в каюте, и точно определил свои координаты. Приложив линейку к карте, провел карандашом линию от их местоположения к мысу Монток, затем скорректировал полученную линию со сторонами света.
   Затем высунул голову в люк и сказал:
   — Лучше всего курс три-три-ноль...
   За несколько минут небо потемнело так, что свет от нактоуза[4] отбрасывал красноватый отблеск под подбородок Элизабет. Ее желтый плащ светился оранжевым цветом, а темно-рыжие волосы мерцали, как древесные угольки.
   — Ты прекрасна, — сказал Гриффин, спустился в каюту и направился в носовую часть.
   Справляя нужду, он прислушивался к двигателю и к шуму воды, проносящейся мимо деревянного корпуса яхты. Его уши настороженно ловили посторонние звуки, но ничего необычного слышно не было.
   Он прошел в переднюю каюту, стащил с себя сорочку и шорты и устроился на одной из маленьких коек. В порту они с женой спали вместе в кормовой каюте, но в море одному из них лучше было спать на баке, чтобы чувствовать движение яхты, улавливать изменение погоды, перемену направления ветра. На всякий случай.
   Подушка пахла Элизабет.
   Гриффин заснул.
* * *
   Двигатель продолжал монотонно гудеть. Инжектор выталкивал горючее в цилиндры, поршни сжимали горючее до воспламенения, и тысяча взрывов в минуту вращала вал, на котором находились лопасти, движущие судно на север, в ночь.
   Насос втягивал морскую воду, прогонял ее через двигатель, охлаждая его, и направлял к корме, где она выбрасывалась за борт с выхлопными газами двигателя.
   Двигатель был нестарым, он проработал меньше семисот часов, когда Гриффины купили эту яхту, и Говард нянчился с ним, как с любимым ребенком. Но обслуживать выхлопную трубу было сложнее. Она выходила из отсека двигателя на корме и пролегала вблизи вала гребного винта, под полом кормовой каюты. Труба была сделана из стали хорошего качества, но за сотни часов работы двигателя через нее прошли тонны соленой воды и едких газов. И когда двигатель не работал, когда судно шло под парусами или стояло в порту, соленые осадки и молекулы коррозийных химикатов оставались в выхлопной трубе и постепенно начали разъедать сталь. Крошечное отверстие могло существовать многие недели. На всем протяжении от Багамских островов дули попутные ветры, и Гриффины пользовались двигателем, только чтобы войти на верфи и в гавань Сент-Джорджа и выйти оттуда. При этом обычное откачивание помпой удаляло избыток воды из трюмов. Но теперь, когда двигатель находился в рабочем режиме, охладительный насос работал непрерывно и судно пробивалось сквозь волны, а не плавно скользило по ним, тем самым усиливая нагрузку на механизмы, — теперь отверстие увеличивалось. Кусочки проржавевшего металла отлетали с краев, и вскоре его размеры достигли диаметра карандаша.
   Вода, которая раньше только капала на дно трюмов, теперь полилась с большей силой.
* * *
   Элизабет управляла штурвалом, положив на него ноги, а сама откинулась на подушки в кокпите. Слева от нее, на западе, от дневного света осталась только фиолетовая полоска на границе мира. Справа поднимался лунный серп, отбрасывающий золотую ленту, протянувшуюся к Элизабет по поверхности моря.
   На нем нет душ, думала женщина, глядя на месяц. Это была идея арабов: она прочла о ней в «Исследователях», одной из двух десятков книг, которые годами хотела прочесть и наконец проглотила за последние шесть месяцев, — и решила, что это ей нравится. Новый месяц — пустое небесное судно, отправляющееся в месячное путешествие, чтобы собрать души умерших; по мере того как проходят дни, оно распухает и распухает, пока наконец, переполнившись душами, не исчезает, чтобы выгрузить свою ношу на небе, затем опять появляется пустое судно, и все начинается вновь.
   Одной из причин, почему ей нравилось сравнение с кораблем душ, было то, что впервые в своей жизни ей показалось, будто она понимает, что собой представляет душа. Элизабет не была глубокой натурой и всегда меняла тему, прежде чем серьезные разговоры могли стать слишком глубокими. Кроме того, они с Гриффином всегда были очень заняты, чтобы остановиться и задуматься.
   У него было хорошее место в фирме «Ширсон Леман бразерс», она работала в отделении Химического банка. Восьмидесятые годы были временем, когда они приобретали себе «игрушки»: апартаменты стоимостью в миллион долларов, дом за полмиллиона в Стонингтоне, две автомашины с обогреваемыми сиденьями и с освежителями в пепельницах. Деньги приходили и уходили: двадцать тысяч долларов за обучение детей в частной школе, пятнадцать тысяч долларов в год за обед вне дома пару раз в неделю, двадцать тысяч на отпуск, пятьдесят — на содержание и ремонт дома.
   «Двадцать тысяч сюда, двадцать тысяч туда, — бывало шутили они, — и скоро вы заговорите о действительно больших деньгах».
   Шуткой это было потому, что деньги стабильно приходили все время.
   А затем, в один прекрасный день, кран был перекрыт. Гриффина уволили. Неделей позже Элизабет предложили выбор: половина рабочего времени на полставки или увольнение.
   Выходное пособие Гриффина позволило бы им жить в течение года, правда без излишеств, пока он подыскивал бы себе другую работу. Но другая работа (несомненно, за меньшее вознаграждение) означала бы то же монотонное топтание, но уже несколько ниже прежнего положения.
   Второй вариант состоял в том, чтобы взять их выходные пособия, купить яхту[5] и посмотреть, действительно ли в мире есть еще кое-что, кроме confit de canard[6] и оригинальной шипучей воды.
   Они сохранили дом в Стонингтоне, продали апартаменты в Нью-Йорке и положили деньги от продажи на хранение в банк, для финансирования образования детей.
   Они стали свободными, и со свободой пришли волнение, страх и — день ото дня, почти минута за минутой — открытия. Открытия о самих себе, друг о друге, о том, что важно, а без чего можно обойтись.
   Это могло оказаться бедствием — два человека, вынужденные пребывать двадцать четыре часа в сутки на пространстве в пятьдесят футов в длину и двенадцать футов в ширину. И первые две недели они задавались именно этим вопросом. Они путались друг у друга под ногами и брюзжали по поводу всего на свете.
   Но затем они освоились, и с приобретением опыта пришла уверенность в себе, а с уверенностью пришло уважение к себе и признание своей силы.
   Они вновь влюбились друг в друга и, что не менее важно, вновь стали нравиться сами себе.
   Они не представляли, что будут делать, когда вернутся домой. Может быть, Гриффин попытается найти работу на финансовом поприще, хотя судя по всему, что они читали — главным образом в карибском издании «Тайм», — финансовый бизнес находился в плачевном состоянии. Может быть, он попытается найти работу в судоремонтных мастерских. Ему всегда нравилось что-нибудь мастерить, он даже не имел ничего против того, чтобы лакировать поверхности или сшивать паруса.
   А что она? Может, она станет инструктором по хождению под парусами или попытается устроиться в группу по защите окружающей среды. Элизабет пришла в ужас от того, что они видели, — как разрушаются рифы на Багамах и уничтожается живая природа на Наветренных и Подветренных островах. Они плавали с аквалангами над опустошенным дном, усыпанным выбеленными морем раковинами мертвых моллюсков и разбитыми щитками ракообразных. Остров за островом они наблюдали океаническую среду, разграбленную и разрушенную. И оттого, что у них было время думать и наблюдать, они пришли к более полному пониманию замкнутого круга, в котором нищета, порожденная невежеством, порождала нищету, порождающую невежество. Элизабет пришла к мысли, что, может быть, есть что-то, что она в состоянии сделать, — приложить свои силы как исследователь или лоббист. У нее все еще сохранились связи с богатыми людьми, с которыми она имела дело в Химическом банке.
   Неважно, что-нибудь они найдут. И что бы они ни нашли, это будет лучше того, что было раньше, потому что они стали другими.
   Это было чудесное путешествие, путешествие без единой неприятности.
   Впрочем, не совсем так. Одна неприятность все-таки была — им пришлось воспользоваться двигателем. Элизабет ненавидела его нескончаемое урчание, нелепое бульканье, когда выхлопная труба погружалась и выскакивала из воды, мерзкий запах газов, клубящихся над кормой и обволакивающих кокпит.
* * *
   Отверстие в выхлопной трубе начало расти по мере того, как отваливались мелкие кусочки проржавевшего ослабленного металла. С каждым резким движением яхты, с каждым небольшим рывком из стороны в сторону происходило движение не только корпуса, но и всего, что было внутри его, — незначительное, незаметное, но достаточное, чтобы вызвать напряжение, чтобы усугубить нагрузку на уязвимое место.
   Глаз не заметил бы увеличения отверстия, но теперь, когда нос судна зарылся между двух коротких прерывистых волн, выхлопная труба подверглась небольшому скручиванию. Она выгнулась и разорвалась, а затем вся вода из охлаждающего насоса хлынула в трюмы. И как только корма опустилась и выход выхлопной трубы оказался под водой, уже ничто не помешало бы воде прорваться внутрь судна.
* * *
   Элизабет клонило в сон. Движение яхты было наихудшим типом снотворного: достаточно отрывистое, чтобы быть неприятным, но недостаточно резкое, чтобы заставить женщину быть настороже. Может, ей следовало разбудить Гриффина?
   Она взглянула на часы. Нет. Он спал только полтора часа. Пусть поспит еще полчаса. Тогда он будет бодрым, и она сможет немного поспать.
   Элизабет похлопала себя по лицу и потрясла головой.
   Она решила петь. Невозможно заснуть, когда поешь, — научный факт. Она пропела несколько строк из песни «Что ты будешь делать в жизни без меня?».
   Волна захлестнула корму и промочила Элизабет насквозь.
   Ничего страшного. Вода не холодная. Она...
   Волна? Как волна может захлестнуть корму судна, если ты двигаешься навстречу волнам?
   Элизабет обернулась.
   Корма находилась всего на четыре дюйма выше поверхности воды. За то время, пока Элизабет наблюдала за ней, корма опустилась еще немного, и еще более сильная волна накатилась на борт яхты и разлилась по подушкам.
   Адреналин скакнул вверх по спине и побежал вниз по рукам. Минуту Элизабет сидела неподвижно, заставляя себя быть спокойной, оценить обстановку. Раздражающее клокотанье выхлопной трубы прекратилось. Едкие запахи больше не вились над кормой.
   Волны с обеих сторон судна казались выше. Яхта двигалась вяло, переваливаясь из стороны в сторону, корма отяжелела.
   Элизабет потянулась вперед, за штурвал, подняла пластиковую крышку и включила рычажок, приводящий в действие трюмную помпу. Она услышала, как заработал электромотор, но что-то было неладное в производимом им звуке. Он был далеким, слабым и натужным.
   — Говард! — закричала Элизабет.
   Никакого ответа.
   — Говард!
   Ничего.
   Кусок каната был закинут на гик, женщина закрепила оба его конца на пальце штурвала и спустилась вниз через люк. Смрад выхлопных газов вызвал у нее удушье и опалил глаза. Выхлопы пробивались сквозь пол трюма.
   — Говард!
   Она заглянула в кормовую каюту. Шесть дюймов воды покрывали ковер.
   Гриффин находился в провале темного, полного дурных предчувствий сна, когда услышал свое имя, доносящееся как будто издалека. Усилием воли он заставил себя проснуться, почувствовав, что с ним что-то неладно, так как у него болела голова, во рту был противный вкус и он чувствовал себя напичканным наркотиками.