Жюльетта Бенцони
Фиора и Папа Римский

Часть I. ВОЗРОЖДЕНИЕ ЛЮБВИ

Глава 1. НЕПРИМИРИМЫЕ

   Филипп де Селонже ждал смерти. Но не так, как ждут врага — слишком часто встречался он с ней во время осад и сражений, чтобы теперь считать ее своим противником. В его ожидании не было страха, как если бы она была ниспосланным ему свыше прощением. Нет, она была для него скорее назойливой гостьей, которая появляется в тот момент, когда меньше всего желаешь ее присутствия.
   Смерть могла бы застать его врасплох, попади он в засаду или при неожиданном нападении неприятеля, во время нескончаемой осады Несса или на равнине Грансон, откуда он, тяжело раненный, спасся лишь благодаря счастливой случайности. Оставленный бургундской армией, в то время как его товарищи убегали от швейцарцев, совсем без сил, он напоминал морскую звезду, выброшенную на берег приливом.
   Его кончина была бы вполне естественной, даже логичной, как возмездие за ту странную сделку, которую он совершил во Флоренции январским днем 1475 года с одним из самых богатых людей города, Франческо Бельтрами. Получив руку и сердце очаровательной Фьоры, его приемной дочери, и в придачу роскошное приданое, Филипп поклялся не притязать более чем на одну брачную ночь, после чего он должен был исчезнуть и никогда больше не возвращаться.
   Он был тогда искренен и чистосердечен. Ради этого богатства, которое предназначалось для солдат Карла Смелого, и нескольких часов любви Филипп мог беззаботно бросить свою жизнь на весы сделки. Ему казалось, что таким образом он получит все то счастье, на которое имел право в этом мире. Однако к тому времени он сам угодил в любовные сети, и, вместо того чтобы искать смерти в бою, Филипп сделал все, чтобы избежать ее, надеясь снова увидеть свою возлюбленную. Так оно и случилось.
   Они с Фьорой снова встретились и по-настоящему полюбили друг друга. Это произошло как раз в те дни, когда скорбный звон колоколов возвещал о похоронах могущественного герцога и правителя Бургундии Карла Смелого. Они пережили одновременно начало и конец этой новой главы их жизни, и Филипп уже думал, что они бок о бок пройдут до самого конца их земного пути. Но вдруг все изменилось, смешалось…
   Фьора, в свою очередь, тешила себя надеждой, что они будут всегда вместе, что их ожидает тихая безмятежная жизнь. Но Филипп не обманывался, он знал, что эта мирная жизнь невозможна: Бургундия все еще продолжала сражаться за свою принцессу Марию против коварного и могущественного короля Франции.
   Он надеялся, что его молодая жена будет спокойно дожидаться его возвращения в Селонже, в их фамильном замке. Но Фьора не поняла этого, она не захотела смириться с тем, что после стольких перенесенных ими страданий он решил покинуть ее. И все ради того, чтобы предложить свою шпагу к услугам государыни, которая для нее была всего лишь другой женщиной.
   И потом, эта злополучная фраза о послушании и покорности, которая вырвалась из его уст…
   Проживи Филипп сто лет, и тогда он не смог бы забыть образ своей любимой, запечатлевшийся в его памяти после той последней сцены: завернувшись в покрывало, наспех сорванное с постели, она стояла перед ним с гордо вскинутой головой. Черные волосы беспорядочно рассыпаны по обнаженным плечам, огромные серые глаза, потемневшие, как тучи перед грозой, — Фьора и сама была как буря, все сметающая на своем пути. Она не выбирала слов.
   Отец никогда не принуждал ее к повиновению и покорности.
   Эти слова просто-напросто отсутствовали в его речи. А Филипп — ее муж, который появился совсем недавно и вдруг осмелился ее поучать. Если он захочет снова ее увидеть, то придется ему добраться до Турени, где у нее теперь есть свой замок, подаренный ей королем Людовиком в награду за то одолжение, которое она оказала ему.
   Она была груба и высокомерна, но быстротечность ссоры спасла мятежницу от праведного гнева ее супруга. Филипп слишком хорошо знал, какого рода услуги оказывала Фьора хитроумному монарху. Ему было известно, каким образом заманила она в сети своей чарующей красоты кондотьера Кампобассо, который, желая завладеть ею, предал Карла Смелого в день его последней битвы. Фьора раскаивалась в этих поступках. Но уже то, что она осмелилась напомнить ему это, да еще в связи с этим сомнительным даром короля, по мнению Филиппа, было в высшей степени бестактно. Именно поэтому он не стал преследовать беглянку. Он уповал на то, что она сама вскоре одумается и возвратится к нему, немного смущенная, но нежная и удивительная в своей готовности в любой момент возобновить их опьяняющую любовную игру.
   Но она не вернулась.
   Час спустя Фьора уже покидала Нанси в направлении Ле-Плесси-ле-Тур, королевской резиденции, в обществе своей старой подруги Леонарды Мерее и в сопровождении сержанта Дугласа Мортимера, одного из самых блистательных офицеров знаменитой шотландской гвардии короля Людовика. Теперь ни о каком примирении не могло быть и речи, потому что Филипп ни за что на свете не стал бы догонять свою жену, после того как она отправилась искать защиты у самого грозного врага покойного герцога Бургундского.
   На другой день Филипп, в свою очередь, покинул Лотарингию и поскакал в Гент, где он намеревался присоединиться к принцессе Марии Бургундской и вдовствующей герцогине Маргарите. Обе они прилагали все усилия, чтобы собрать вокруг себя верных людей и таким образом противостоять сгущавшимся на горизонте тучам. Вот так и случилось, что политика снова разлучила влюбленных и никакая любовь уже, наверно, не могла преодолеть эту пропасть…
   Пытаясь избавиться от этих воспоминаний, которые лишали его мужества, Филипп сделал несколько шагов по комнате. Ему оставалось жить всего несколько часов, и он не хотел тратить их на бессмысленные сожаления. Бряцая длинными цепями, которыми он был прикован к стене, Филипп покинул свою постель, если только можно было назвать постелью четыре заделанных в каменную кладь доски, и направился к маленькой отдушине, откуда с трудом пробивался дневной свет. При этом ему приходилось пригибать голову, потому что каменный свод камеры был слишком низок для него.
   Его окошко выходило во внутренний двор в доме Сенжа, что в Дижоне, который одновременно служил постоялым двором и тюрьмой. В этот летний день, казалось, и сам дом, и все камеры, и даже подземелья были залиты морем солнца и света. Возле самого окошка росло несколько травинок, и узник попытался дотянуться до них. Ему приятно было бы подержать их в своих руках, слегка размять, вдохнуть терпкий аромат полей и снова ненадолго возвратиться в мир бесхитростных радостей своего привольного детства, когда все они — сыновья господ и их вассалов — были просто мальчишками.
   Их дороги разошлись много позже, когда босоногие юнцы начали помогать старшим, все более привязываясь к земле, к тяжелому крестьянскому труду, к праздникам и будням своих отцов. А маленьких сеньоров облачили в доспехи из кожи и железа, благодаря которым рыцарь становился неуязвимым в бою.
   Вместо самодельных шпаг и мечей из кизилового дерева они учились теперь владеть прекрасными клинками работы мастеров Толедо и Милана.
   Находясь в своем каменном склепе и прекрасно сознавая, какое будущее ему уготовано, граф, как тот дряхлый старик, который знает, что его жизненный путь вскоре завершится, вновь и вновь возвращался в свое далекое детство. Думать о жене было больно, и он предпочитал о ней забыть. Не тревожили его и воспоминания об этой последней битве, которая послужила основанием для вынесенного ему приговора, — теперь он понимал, что это сражение было проиграно с самого начала.
   От прекрасно вооруженной и хорошо организованной бургундской армии не осталось ничего или почти ничего: она была уничтожена чуть более чем за год. В Бургундии появилось много таких, кто желал мира любой ценой. Наследница герцогства Мария Бургундская, на чью сторону, не задумываясь, встал Филипп, была в своем дворце в Генте, хотя и непохожем на дижонскую тюрьму, почти такой же узницей, как и он сам.
   Некоторые фламандские города закрыли перед ней и вдовствующей герцогиней свои ворота и казну, наподобие того, как захлопывается сундук ростовщика, ведь теперь она не скоро сможет возвратить им свободу. Таким образом, у Марии, несмотря на ее высочайшее происхождение, сил и влияния было меньше, чем у любого самого скромного из ее сеньоров.
   Разумеется, она была невестой принца Максимилиана, сына германского императора, но выполнит ли он свои обязательства?
   Не отвернется ли принц от бургундской принцессы, чьи владения подверглись опустошению, и не станет ли искать себе более интересной партии? Кто знает? Вести из Фландрии доходят с большим трудом, и то лишь благодаря стараниям ее немногочисленных сторонников, поставивших себе целью сохранить Бургундию для дочери Карла Смелого.
   В первые дни после смерти герцога многие попросту не верили в его смерть — ходили слухи, что Карлу удалось спастись, что он прячется где-то в Швабии, залечивает там свои раны и готовится к возвращению. О кончине великого герцога также слагались невероятные легенды, одна другой фантастичнее.
   Тем не менее Дижон, жители которого расспрашивали всех, кто возвращался из Лотарингии, довольно быстро узнал всю правду. И тогда жительницы города вышли на улицы с громкими возгласами: «Да здравствует мадам Мария!» После стольких лет мужского правления их вдохновляла сама идея возвести на трон женщину.
   Вскоре стало известно, что король Франции намеревается восстановить свои права на владение богатой Бургундией. Кое-кто полагал, что это было бы справедливо, и как бы там ни было, Людовик XI, пусть даже он и не так эффектен, как Карл Смелый, для своих подданных — хороший король: по мере своих сил он оберегал их от войны и от бед и способствовал процветанию торговли. Остальные придерживались иного мнения, они гордились тем, что стяг Марии все еще развевается над башней Сен-Никола.
   Филипп де Селонже принадлежал к числу этих последних, и благодаря военным победам, одержанным в графстве братьями де Водре, которым удалось задержать и оттеснить королевские войска под началом Жоржа де Латремойля, он еще больше утвердился в своем мнении.
   К несчастью, Латремойль отложил осуществление своих захватнических замыслов на более поздние сроки и сосредоточил свои усилия на Дижоне, который взял при поддержке Шарля д'Амбуаза и Жана де Шалона, одного из первых примкнувших к ним жителей. Латремойль разместил в городе гарнизон и велел соорудить сильную крепость, призванную защищать Дижон от атак неприятеля… и непосредственно гарнизон от нападений изнутри. Откровенно непопулярное это решение еще больше увеличило число сторонников герцогини.
   В марте Филипп тайком возвратился в город и остановился в своем фамильном особняке, двери и ставни которого были плотно закрыты, и снаружи дом выглядел совершенно необитаемым.
   К тому же он и в самом деле долгое время был необитаем, поэтому никто не смог бы заподозрить присутствие в нем кавалера ордена Золотого Руна, которого все знали как верного сторонника герцога Карла.
   Скрываясь от посторонних глаз, он смог собрать отряд добровольцев из числа людей, преданных его семье. Находясь в активной переписке с местными сторонниками герцогини, он разработал и подготовил план ночной атаки города и собирался лично подать сигнал к ее началу, открыв в назначенный час городские ворота. Однако для того, чтобы одолеть французский гарнизон, помимо силы и мужества, необходимо было еще запастись терпением и уметь хранить тайну. Жизнь заговорщика была полна опасностей, поскольку значительная часть городских буржуа была готова купить себе спокойствие ценою своей независимости и стать подданными короля Людовика.
   Филипп и его союзники опирались в основном на людей молодых, из народа и оставшихся в живых гвардейцев герцога. Но их трудно было держать в повиновении, так как многие из них рвались в бой немедленно. Вот почему первого июня в предместье Сен-Никола из-за грубого обращения французского солдата с женщиной произошло неожиданное столкновение. Люди кричали: «Да здравствует Бургундия!», на стенах появились надписи с угрозами в адрес короля Франции, а сопротивлявшихся французских солдат забросали камнями. Была пролита кровь, но вскоре опять восстановилось спокойствие. Филипп уже было думал, что ему удалось подчинить себе этих «горячих» сторонников герцогини. Но разве мог он предвидеть, что некоторые из них используют борьбу за независимость только как предлог для сведения своих личных счетов.
   26 июня, в день выборов нового мэра города, в присутствии посланника Марии Бургундской — Латремойль в это время находился в отъезде — разразилась драма Когда муниципальный магистрат собрался в монастыре францисканцев, в город через ворота Сен-Никола ворвалась группа вооруженных чем попало людей. Их возглавлял одетый в длинную, некогда белую рясу Шретьенно Ивон, прежде богатый, но разорившийся лавочник.
   Едва войдя в город, Ивон потребовал ключи у хранителей башни Сен-Никола и, добравшись до развевавшегося там королевского стяга, сорвал его. Затем он и его люди отправились к центру Дижона, призывая к оружию сторонников принцессы Марии. Кто-то из толпы крикнул:
   — Пойдем разыщем этих мэтров-эшевенов, что правят городом, они прячутся у францисканцев.
   Тем временем была поднята тревога, и эшевены благодаря стараниям де Селонже, сознающего, что все происходившее было чистым безумием, разошлись. И он был более чем прав.
   Когда Ивон добрался до площади Францисканцев, он нашел там только старика Жана Жоара, председателя бургундского парламента, который, надеясь на свои преклонные лета и влияние в народе, намеревался прекратить бунт, призывая мятежников бросить оружие и разойтись по домам.
   — Мы здесь для того, чтобы передать город мадам Марии, — вскричал Ивон. — Приготовься оказать почтение своей принцессе, а не то — берегись!
   — Наша герцогиня никогда не желала получить Дижон ценою смерти преданных слуг ее отца, — воскликнул Селонже, бросаясь со шпагой в руке на защиту старика. — Не своих надо убивать, а французов!
   — Он и ему подобные уже давно продались королю Людовику. И ты тоже на их стороне?
   — Я — граф де Селонже, кавалер ордена Золотого Руна, и верен до конца монсеньору Карлу, да хранит его господь. И я не отрекся от своей присяги на верность ему.
   — Легко сказать, — произнес Ивон с вызовом. — Мессир де Селонже здесь, какими судьбами? Когда же ты прибыл?
   — Три месяца назад. Кое-кто из присутствующих здесь знает об этом, а вот ты собираешься сейчас разрушить все, что я с таким трудом создавал.
   — Кто-нибудь уже видел его здесь?
   Старый лавочник обвел грозным взглядом лица людей, как бы призывая их к ответу, совершенно не опасаясь, что кто-то решится на это. Никто не двинулся с места, и Филипп понял, что все его усилия были напрасны: он построил свой замок на песке.
   — Хорошо! — сделал вывод Ивон. — Тогда мы покончим со всеми этими сообщниками Людовика XI и разделим их имущество. За добычей, дети мои!
   Мгновение спустя старый председатель упал, заколотый ударом кинжала от руки Шретьенно Ивона, а Филипп, усмиренный пятью или шестью дюжими мясниками, которые накинули ему на шею красную бархатную перевязь, оставшуюся от предыдущей жертвы, был вынужден следовать за шайкой грабителей, которые собирались после провозглашения власти принцессы Марии перво — наперво заняться домом Сенжа.
   Сколько раз Филипп представлял себе, как он преподносит своей герцогине ключи от Дижона, и вместо этого он оказался пленником тех, кто лишь притворяется, что защищает те же цвета, что и он, а на самом деле руководствуется алчностью и местью.
   Всю ночь эти разбойники грабили и поджигали дома тех, кого они считали роялистами. В их числе оказались главный сборщик податей Вюрри, сир Арноле Машеко и кюре де Фене. Бессильный что-либо сделать и глубоко опечаленный, Филипп стал невольным свидетелем всей этой вакханалии. В конце концов графа отвели в его собственный дом, где Ивон обосновался вместе со всей шайкой. Всю ночь они пировали и делили награбленное.
   Именно здесь четыре дня спустя все они, и Филипп вместе с ними, были арестованы самим Латремойлем.
   — Это он был нашим главарем, — с коварной усмешкой заявил Ивон, — мессир граф де Селонже, один из ближайших помощников покойного герцога Карла.
   — Знатный сеньор во главе банды убийц и грабителей, — презрительно сказал сир де Краон. — Чего же еще можно ждать от бургундца?
   — Разумеется, я бургундец и горжусь этим, но я был здесь всего лишь пленником, а не предводителем, — возразил Филипп.
   — Неужели? Значит, вы принадлежите к той весьма многочисленной группе горожан, которые готовы стать верноподданными короля? В таком случае…
   Филипп никогда не колебался, выбирая между жизнью и честью. К тому же старый лавочник, по чьей злой воле он очутился под его знаменами, бросал на него вызывающие взгляды.
   — Нет, я никогда не присягну королю Франции. Я предан мадам Марии, единственной законной герцогине Бургундии.
   — Этот отказ будет стоить вам головы!
   Через час Филипп уже был заключен в тюрьму в доме Сенжа, откуда его, закованного в цепи, выводили только один раз для вынесения ему смертного приговора.
   Прошла неделя, а приговор все еще не был приведен в исполнение. Если верить тюремщику, который приносил ему еду, этой задержкой Филипп был обязан своему знатному происхождению. Его придерживали напоследок, он должен был стать своего рода гвоздем того кровавого спектакля, который давал в Дижоне сир де Краон. Придя в ярость от беспорядков, совершенных в его отсутствие, мстительный француз наводнил город террором. Со дня его возвращения Дижон был полностью подчинен его единоличной власти. Сторонникам короля, понесшим ущерб или как — то иначе пострадавшим в этих событиях, разрешалось присутствовать при наказании виновных. Хватали по малейшему подозрению, и заплечных дел мастер вместе со своим подручным не испытывали недостатка в работе. Жеан дю Пуа, городской палач, прекращал пытки только затем, чтобы вешать или рубить головы. Чтобы как-то разнообразить спектакль, отыскали по случаю даже фальшивомонетчика: его сварили заживо в кипящей смеси из масла и воды…
   Нет, он никак не мог ухватить травинки: цепи, приковавшие узника к стене, были слишком коротки, и, вздохнув, Филипп вернулся на свое твердое ложе. Смеркалось. Город затих, как будто, утомившись от бесконечного насилия, он испытал вдруг потребность немного отдохнуть. Сколько было криков, воплей, колокольного звона, возвещающего последние часы осужденных! Филипп подумал, что, кроме него, в городе уже более некого было убивать. В таком случае смерть его уже где-то совсем близко. Не будет ли эта ночь последней?
   Его внимание привлек стук отодвигаемого засова, он обернулся. Вошел тюремщик, он принес кувшин воды и ломоть хлеба, но это был совсем не тот стражник, к которому привык узник. Это был старый, волочивший ноги человек с длинной бородой грязно-желтого цвета, которая спускалась до самого пояса.
   — Ты кто? — спросил Филипп. — Я вижу тебя в первый раз.
   Человек взглянул на него; глаза у него были какого-то неопределенного цвета, с красными веками.
   — Я тебя тоже! — проворчал он. — Этот Колен, что подвалом-то занимался, давеча ногу сломал. Забрался на крышу-то, казнь чтоб лучше разглядеть, да и свалился. Ну, тут вот меня и разыскали, а лестницы-то эти мне совсем ни к чему. Да и то, ступеньки — скользки, в моем — то возрасте…
   — Кого сегодня на тот свет отправили? — спросил Селонже, не желая выслушивать нудные жалобы старика.
   — Шретьенно Ивона. Оказия вышла, на эшафот-то его пришлось нести, ноги-то у него после пытки были раздроблены. Ну, это, скажу я вам, была хорошая работенка. Мэтр Жеан дю Пуа спровадил его одним ударом, а после того разрубил аккурат еще на четыре куска, чтоб развесить их на всех городских воротах.
   Голову — на башне Сен-Никола, правую ногу — на Садовых воротах, левую…
   — Я не желаю более ничего об этом знать, — прервал его Филипп с отвращением. Впервые за все время заточения ему стало не по себе. Возможно, только что ему описали его собственную участь.
   Воина не пугает смерть, умереть для него — это сущий пустяк, но сама мысль, что его, истерзанного после пыток, вынуждены будут нести на эшафот, а затем разделают, как баранину, на куски, привела его в негодование, и ему сделалось не по себе.
   Ему хотелось оставить за собой право посмотреть палачу прямо в глаза и встать над толпой, которая придет туда как на спектакль, во весь рост.
   — Что слышно, когда придет моя очередь? — спросил он тем не менее твердым голосом.
   Старик пожал плечами и взглянул на узника с какой-то безотчетной жалостью.
   — Слышать-то это неприятно, я понимаю, да только думаю, что завтра. Меня уж упредили, сегодня ночью придет исповедовать вас монах. Мужества вам надо набраться.
   — Не будь у меня его, я бы здесь не сидел.
   Тюремщик положил на стол хлеб, поставил кувшин и, совсем как хороший камердинер, поправил раскинутое на лежаке одеяло.
   — До сих пор вам везло. Комнату вам дали лучшую на этаже, ту, которую сызнова делали.
   — Переделывали? — переспросил Селонже, оглядывая разрушенные влагой стены, низкий свод потолка, под которым никогда не расцветало бургундское лето, и почти сгнившую солому, которой был устлан земляной пол. — Вероятно, это было очень давно?
   — Уж будьте уверены, давным-давно. А ведь эту тюрьму я знал, когда не было в ней ничего, кроме соломы, да еще крысы бегали, как у себя дома. Однако ж я видел, как одна бедняжка произвела тут на свет дитя. Она согрешила со своим братом, да супругу своему изменила, а такая была молоденькая, славненькая. Я видел, как она, бедняжка, при родах мучилась много часов подряд, — до сих пор помню.
   Филипп с содроганием обвел взглядом мрачную тюрьму.
   — Ее звали Мари де Бревай, — тихо промолвил он. — И умерла она через пять дней после…
   — Да-да, верно! — сказал изумленный тюремщик. — Вы, поди, знали ее?
   — Нет, но когда-то, на службе у монсеньора де Шаролэ, я встречал ее брата. Это и вправду грустная история.
   — Да уж, чего тут веселого. Пока рожала она дитя, была совсем слаба, исстрадалась вся, но видели бы вы ее, когда собралась она идти с братом своим на эшафот! И как оба они благородного происхождения, разрешили им умыться и надеть лучшие свои одежды. И уж выглядели они куда как пышно. Прежде чем взойти на телегу, подал он ей руку, и улыбнулись они друг другу. И такой у них был счастливый вид, будто собрались они на свадьбу свою. И такие оба красивые! Уж и плакали все, видя, как они умирают.
   — Однако же после них остался ребенок?
   — Да. Девочка-крошка, которую поместили в приют. Это-то и было всего более печально, потому как был ребенок этот плодом греха смертного. Рассказывают, что господь наш милостивый сжалился над ей. Проезжал здесь тогда один чужестранец, богатый купец. Видел он, как умирала бедная мать, и пожелал взять малютку с собой. Никто точно не знает, что же с ей сталось, говорят-де…
   Селонже едва сдержал улыбку. Как раз в это время он подумал, как, должно быть, удивится этот простак, если узнает, что эта самая малютка, о которой шла речь, стала его женой. Однако у него не было желания продолжать разговор. Филипп углядел для себя особое предначертание судьбы в том, что свои последние часы он провел в той же самой камере, где Фьора встретила первые мгновения своей жизни. Он, конечно, не мог, подобно Жану де Бревай, радоваться тому, что умрет вместе со своей возлюбленной и вместе с нею же разделит могилу, но зато он покидал этот мир, сохраняя в своем сердце образ своей прекрасной флорентийки.
   Да, как ни старался все это время, он не мог изгнать ее из своего сердца. Он не мог забыть Фьору, ее огромные глаза, ее улыбку.
   Возможно, смерть не показалась бы ему такой горькой, если бы он позволил себе думать о Фьоре. В сущности, она была права, отказываясь от той жизни, которую он ей предлагал. Что сталось бы с ней теперь, если бы она согласилась остаться в Селонже? Кем стала бы она теперь? Безутешной вдовой, раздраженной присутствием такой глупой свояченицы, как Беатрис? Женщиной, которую солдаты выгнали бы из ее собственного дома, как это чаще всего и случалось, когда речь заходила об имуществе казненных? Возможно, с ней стали бы грубо обращаться или заточили бы в тюрьму?
   Филипп от всего сердца ненавидел короля Людовика XI и ни за что на свете не согласился бы ему служить, но для Фьоры, которая предпочла остаться с королем и принять от него в подарок замок, он не мог бы пожелать лучшей доли.
   Таким образом, даже то, что он умрет смертью мятежника, не причинит вреда той, которую он любил.
   Тюремщик, обескураженный молчанием заключенного, вышел и долго не возвращался. Филипп взял принесенный ему хлеб, начертал пальцем крест на коричневой корке и, отломив кусок, съел его. Он не был голоден, но, зная, что ожидает его наутро, хотел набраться как можно больше сил. Между тем впервые за все время хлеб был свежим, его приятно было не только есть, но и вдыхать его аромат. Запах теплого, только что выпеченного хлеба был для него одним из самых приятных, каждый раз возвращавших его в далекое беззаботное детство.
   Так он съел почти полкраюхи хлеба, запив его несколькими глотками свежей воды. Остальное Филипп оставил на утро, чтобы подкрепиться после пробуждения.