- Все-все гений.
   - И вы все слушали?
   - Ну не все. Но много. Сколько удавалось.
   - А вы знаете, сколько вещей его вообще исполняется?
   Я не знал. Уж больно он таинственно спросил.
   - Десять процентов! - Он не в силах был сдержать ликования.
   - Да ну! - Я был изумлен.
   - Вот! Перепроизводство - это еще одно свидетельство невоплощенности гения, уже по горизонтали. Чего ему гнать да гнать, если он уже воплотился?
   - А - кушать? - тут уж я его подловил. - А "не продается вдохновенье"?
   - М-да, - тут он вздохнул. - Вы знаете, во что обходился Моцарту новый камзол?
   - Этого не знаю.
   - В симфонию!
   Стояла полная ночь. Во всяком случае, здесь, в овраге. Мы дышали друг другу в лицо. Мы осветили их, прикуривая. На лбу его вздулся драгоценно комарик.
   - Вы позволите? - И я стукнул его по лбу.
   - Спасибо.
   И мы полезли к выходу, там еще светлело разбавленными чернилами небо.
   - Вы бы видели этот камзол! - пыхтел он снизу. - Это же райская птица! "Взгляни на лилию, как она одета!" Не хуже был вынужден одеваться и Моцарт...
   - А как же... при дворе... - с пониманием отозвался я.
   Мы вышли к строительной площадке. Там было лысо и неожиданно светло. Внизу осталась совсем уже ночь. Особенно светлела колокольня в лесах, а звонница даже будто светилась отдельным, сквозящим светом. "Изумительно!" хотел уже воскликнуть я, как бы забыв о новом друге, все-таки - кому-то...
   - О да! - сказал он мне в затылок. - Наша, русская готическая... Хотите внутрь?
   Я хотел. Он чувствовал себя здесь уверенно. Он имел к этому всему какое-то отношение.
   В двери торчал огромный кованый ключ. Но дверь была заперта и изнутри. Он потряс ее и постучал. С карканьем с колокольни снялись вороны. Небо от них еще побелело.
   - Сейчас откроет, - сказал он, еще раз постучав. С реки, обозначив пустоту сумерек, продудела по-бычьи баржа. Потянуло листвяным дымком, словно от этого прощального мычанья.
   - Да что же они там... что ли?
   Это замечание меня до некоторой степени протрезвило. Я слишком себе это представил.
   Он загрохотал в дверь изо всей силы.
   Гигантское, серое, змеевидное существо выткалось из сумерек. Я вздрогнул и чуть не заорал "мама!".
   - Линда! Линдочка! Чертяка! - ласково потрепал пейзажист этого дьявола.
   Это была мраморная догиня ослепительного ужаса и красоты.
   - Заждалась? - Нежность в голосе была необыкновенная. - Пошли! сказал он решительно и повернул ключ в скважине. Но тут и еще мысль постигла его, и он ключ этот из скважины вынул и протянул мне: - Держите.
   Я недоуменно держал в руках. Это была вещь. Размером с нашу догиню.
   - Держите, не бойтесь. Это вам на память. Когда захотите придете.
   - А как же они?..
   - Найдут способ. Пусть не запираются... Да там и нет никого.
   Окончательно не поняв, я проследовал за ними с ключом в руке. Дорога шла в гору, и я на ключ опирался. Дьяволица бежала впереди, то растворяясь, то выпадая из густеющих сумерек.
   - Актриса! - гордо повествовал он сверху вниз. - Я ее сегодня на съемки водил. Здесь, рядом. Снимают оккупацию. Нет, здесь, собственно, немца не было. Это новгородская досъемка. В роли любимицы оберштамбамбрамсельфюрера... - Он засмеялся невидимо, провалившись в какую-то лужицу ночи. - Линда, кормилица! - Видно, она подбежала, и он сейчас, поджидая меня, чесал ее за ухом. - Семь пятьдесят съемочный день! - хвалясь, сказал он, оказавшись вдруг прямо передо мной; я в него уперся. - Все равно - барочная... - то ли с грустью, то ли с удовлетворением сказал он, глядя над моим плечом, и я обернулся.
   Отсюда, сверху, снова предстала колокольня. Луна, красная и огромная, как солнце, выползла из-за невидимой отсюда реки. Вокруг острого шпиля как-то склубился черно-розовый отсвет. Храм дотлевал последним углем в ночи.
   Мы шли куда-то, я не обсуждал куда. Длинное хлевное тело густело впереди. При нашем приближении подвальное окошко зажглось и погасло.
   - Трапезная... - сказал он.
   Мы проникли, громыхая и спотыкаясь.
   - Сейчас я включу... - сказал он, и все озарилось. Это была, по всей видимости, реставрационная мастерская. Верстак, муфельная печь, стеллаж с банками... Голая лампочка под потолком. На стене календарь с Аллой Пугачевой и реклама автогонок. Огромный деревенский ларь. Такие же топорные и старинные лавки. Крошечные зарешеченные окошки из глуби крепостной толщины стен слепо смотрели внутрь, будто щурясь, будто опухли со сна. Вдоль стен, как хлам, как рассыпанная колода, во множестве слоились иконы, оклады, иконостасы.
   - Вас интересуют доски? - Я не понял, но глазами он указал на свалку икон.
   - О да, конечно, - сказал я.
   - Сейчас, Линдочка, сейчас... А вы смотрите пока, не стесняйтесь.
   Бережно отгибал я небрежно сваленные доски одну за другой. Трепет прикосновения был выше моего разумения.
   Пейзажист хозяйничал. Вокруг вилась догиня. Включил муфельную печь и поставил разогревать в нее банку консервов. Открыл ларь и залез в него с головой; на какой-то момент даже ноги его оторвались от пола. Лицо его покраснело, когда он вылез.
   - Неужто увели!.. - Лицо его выражало нешуточную тревогу. И он снова исчез в ларе. Оттуда летела ветошь; пустые мятые оклады и консервные банки издавали об пол один и тот же звук... - О господи! - раздался вздох облегчения. - Надо же было так зарыть!
   Он извлекся с бутылкой "Русской".
   Я разделил его неподдельную радость, стоя с тетиным, еле различимым "Спасом" в руке.
   - А кто же зарывал?
   - А я! - счастливо сказал он.
   Консервы в муфельной нечи разогревались, однако, не для Линды.
   Не могу даже дать представления о том, как мне здесь с ним нравилось! И как было страшно... Надо же, чтобы так, ни с того ни с сего вывалиться нз своей обыденности и серости в настоящее, в такую внезапную дыру... Табуретку накрыли газетой - уютнейше, с мужской дельной непоспешностью и функциональностью был им накрыт наш пир: луковица, хлеб, тушенка... Засверкали два отмытых стакана. Плечистая бутылка встала как колоколенка.
   - Я сразу вас заподозрил, - сказал он, разливая. - Вон из какой кучи вы тотчас самую ценную утянули...
   Я по случайности держал в руке ту самую темную доску, на которой был застигнут обретенной наконец его заначкой. Однако не признался.
   - А вы поставьте ее на стул, рассмотрите получше... Так мы соображали на троих, Линда не в счет: Павел Петрович (так все-таки звали пейзажиста), я да потемневший наш Спаситель ликом к нам, на отдельном стуле. Павел Петрович, может, по профессии, не видел в этом кощунства, и я тогда не отмечал.
   Павел Петрович не закусывал и скармливал Линде пропитанный соусом тушенки хлеб.
   - Я ведь не из гордости сказал, что я не художник. Я совсем с другой целью. Я выхожу на контакт! Понимаете?..
   Я еще или уже не совсем понимал.
   - Я ищу свое место. То есть не свое в частности, это меня мало заботит. А - человека! В пейзаже вы не найдете человека. Чем Шишкин все-таки хорош - кажется, ни одного человека не пририсовал.
   - Мишек пририсовал... - вставлял я.
   - Так это же конфеты! - безапелляционно рассудил Павел Петрович. - И мишек, кстати, не он пририсовал. Что ж, вы не знаете кто?.. И Айвазовский разок не удержался. Правда, тоже не сам... Но кого-то попросил себе Пушкина пририсовать.
   - Репина, - сказал я, смело двинув свою пешку против его мишек.
   - Вам бы кроссворды заполнять, - сказал он, ничуть не оказавшись задетым. - Да хоть бы кто! И - ничего у них не вышло! Как это замечательно! Стоит некстати, еще хуже, чем море, нарисованный, и скалится с цилиндром на отлете... А Пушкин-то, ласточка, гений... как он-то все это сделал в своей-то живописи! "Прощай, свободная стихия..." - и все, его уже нет, остался один жест, один взмах его руки. Гениальная мера вкуса и живописной точности! Я вот свой нос только вижу, когда рисую. Меня иногда тянет его пририсовать, когда не получилось. А - всегда не получилось... Он отмахнулся от себя, как от мухи, испугал Линду. - Так я ведь его каждый раз не рисую!
   - Нос?
   Линда отошла от него и положила свою телячью голову мне на колено. Первый раз в жизни я имел дело с такой большой собакой. Что за страшная, но и приятная тяжесть лежала на моем колене! Она же пополам в секунду перекусит мою руку, которая ее гладит...
   - Никогда не укусит, - сказал Павел Петрович. Я мог ему ничего не говорить, он явно читал мысли... - Ладно. Покинем прискорбные примеры. Возьмем что-нибудь, что постоит за себя. Вот Брейгель, "Икар", помните?
   Я кивнул, хотя помнил не совсем.
   - Не младший - старший... тут вы меня не подловите. Что у него от человека в пейзаже, пусть и от божественного?.. Пятка! Пятка у него от Икара! Ее и не заметишь...
   - А как же пахарь? - Картину я с его помощью всю Припомнил. - Пахарь там вовсю пашет, крупно!
   - Пахарь! сказал тоже - пахарь! Пахарь - естественно, пахарь часть пейзажа. Личность его не важна - вот в чем дело. Поэтому он и вписывается, что он всего этого часть.
   - Там еще и корабль - тоже не природа...
   - Творение - уже природа! Он прекрасен, парусник. Хотя и менее уместен в картине, чем пахарь. Вот вы сами и наметили все точки: пахарь, судно и пятка Икара. Лучше всего паши; если уж неймется - плавай, но - не летай!
   - Но это уже басня, а не живопись, - возражал я.
   - В данном случае! В данном случае это и то и другое: живопись у Брейгеля, само собой, не подведет, а мышление - да, в данном случае литературное. Но тогда ведь так и писали - на сюжеты. Но живопись, однако, не забывали... И законы ее работали. Не может человек как личность, как черт-те что, как царь, видите ли, природы, уместиться в пейзаж - никогда вы такого не найдете. Пятка, только пятка или нос пейзажиста, который рисовать необязательно. Куда правдоподобнее и уместней вставить свою морду, раз уж ты так претендуешь на вечность, в дыру с подмалеванным вокруг морем и кипарисом. Это - по правде. А любые попытки вписать личность в пейзаж будут убогой пародией.
   Он вздохнул, он был удовлетворен тем, как все это у него изложилось.
   - Вот не думал! - восхищенно покрутил он головой.
   - Что именно?
   - Про Брейгеля впервые сообразил...
   - Да, хорошо, - согласился я. - А как же быть с портретом Возрождения? Там обязательно даль, глубь, перспектива, поля, и виды, и холмы, и воды...
   - А это совсем другое! Там что впереди? Лицо, лик, личность. Обязательно личность! Мы что чуем: неизвестно кто, когда жил, чего делал., а - личность! Непременно. И лишь там, вдали, откуда она взялась, из какого мира. Там отдельный мир! Ко-о-ордината! - Он так все время говорил, с лишним "о". - Ко-о-ордината лица!.. Там как бы картина. Обязательное окно, обязательная рама для второй. Портрет отдельно, и пейзаж отдельно. Это очень отдельно и крайне условно. Это нам от древности кажется таким уж реализмом...
   И я чокнулся, совершенно с ним согласившись.
   - Встаньте на берег моря, как Пушкин, или на край пашни, глядя в светлое будущее, или вот как сегодня, когда вы подошли, если бы я вам не мозолил взгляд... что бы вы увидели и где бы были вы?
   Я задумался.
   - Ну?
   - Меня как бы тогда не было...
   - Вот видите? И вы правы наконец. И сейчас мы приближаемся вплотную к тайне. Где человек? кто человек? и зачем человек? Вот этим я и занимаюсь каждый раз, пытаясь воспроизвести то, что вижу. Вхожу в контакт.
   - С кем?
   - Ясно с кем, - он рассердился, - с мировой мыслью хотя бы. Вот вы себя не видите, когда смотрите. А то, что вы видите, разве видит себя? Ну тварь земная видит для своей насущности. А деревья, травы, горы, реки? Они не видят. Вы никогда не представляли себя камнем или ветвью? Конечно, представляли. Закрепляли себя на месте, располагали в пространстве... И при этом тосковали от бедности доставшегося вам для обзора мира. И каждый раз, не замечая того, вы продолжали видеть и даже слышать, будто у камня или ветки есть глаза и уши. Этого отнять у себя в представлении вы никак не могли, вам даже в голову не приходило, не правда ли?
   - Не так уж часто я представлял себя камнем, но, пожалуй... не без глаз...
   - Представляете, какая но-о-о-очь! - Он провыл слово "ночь" так ужасно... - Какое непонятное бескорыстие есть в этом слепоглухонемом существовании! Ведь все, что есть, связано между собою, не ведая об этой связи. А мы видим это - в единстве, которое никто из участников этого единства не ведает! Вы вышли на берег: плещет вода, песочек, камушки, лес отражается в воде, - вы знаете, что все это, конечно, не думает, как вы, но вы и представить себе не можете, до чего для себя отдельны камни и воды, для них нет целого! Они все в себе! Как те вещи у немцев. Но целое-то - есть! Вот в чем парадокс. Не вы его выдумали, и это нам не кажется, что все, что перед глазами, есть картина. Значит, кто-то... Нет. Значит, она была... Нет. Как оно могло соединиться, розное, само? И про красоту - нам не кажется про красоту. Вовсе не удовлетворением наших жизненных потребностей вызвана наша эстетика. Я замерзал однажды зимой в тундре... Там ничего не годилось ни для какой жизни... Я погибал - в красоте. Так - кто-о-о-е же?! - И он пять ужасно провыл "кто".
   - Если вы имеете в виду творца, - промямлил я, - то я совсем не против того...
   - Ненавижу! - прорычал Павел Петрович.
   - За что?.. Но я ведь тоже верю...
   - Тоже...-повторил он ядовито, совсем меня изничтожив. - Да я не вас имею в виду. Вы добрый малый, хотя и много о себе думаете. Уж как я его не люблю!
   - Кого же?
   - Человека! Именно того, с большой буквы... Венец творения. Всюду лезет, все его, все для него!.. Ну хуже любой твари. Хуже. Потому что вместо пятачка еще ковырялки себе всякие, от ложки до атома, выдумывает. И жрет, жрет, жрет. А чтоб остановиться, а чтоб вокруг посмотреть, а чтоб заметить...
   - Так, так, - кивал я. - Со всем согласен. Но если вы верите в творение...
   - Другой гипотезы нет - Павел Петрович за-мрачнел.
   - ...то и человек - создание. Зачем же тогда?.. Венец творения это, может, я сам про себя человек сказал, хотя книга, по всему, тоже не им писана... Но ведь даже - "по образу и подобию"...
   - Ах, как вы все схватываете! - Похвала была сомнительной в его устах. - На лету. Прямо цивилизованный вы человек - вот вы кто!
   Кровь прилила к моей голове непобедимой волной постыдного воспоминания. Павел Петрович никак тут не был при чем... В каком же это классе проходили мы того, у кого этот самый человек с большой буквы?.. а именно.: "Что сделаю я для людей! - крикнул Данко"... нет, "Высоко в горы вполз уж..." - и опять нет! "Буревестник с криком реет, черной молнии подобный, то крылом волны касаясь..." Вот! "Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах..." "Часть шестая их в квадрате в роще весело резвилась..." Это уже другое, более человеческое, про обезьян... Так вот, наша учительница по литературе заболела, а ее замещала какая-то особенно выдающаяся, из районе, с чудовищным бюстом... ну, просто, когда мы сидели и царапали в тетрадках, а она ходила меж партами, то сначала на тетрадь склонялась, издалека, тень груди, потом сама грудь, наша головенка терялась в этой дышащей груде, а где-то, наверху, с трудом было разобрать особую ласковость ее взгляда и воркование, опять же грудного, голоса... А был это еще год, еще вовсю при счастливом детстве это было. Брат мой уже в университете учился и отличником там был. Почерк у него был замечательный и конспект образцовый. Вышло так (теперь это меня забавляет), что и он на своем втором или третьем курсе, и я в своем седьмом или восьмом классе проходили одно и то же - про "глупого пингвина", и я как раз накануне в его конспект заглянул, а там было написано, уже не для школы, а для Высшего учебного понимания, что Горький имел в виду под каждым животным, и "пингвин", кажется, был не то кадет, не то эсер... и тут наша высокогрудая заместительница задает сложный вопрос, будя инициативу класса, вопрос "на засыпку" (она, наверно, тот же университет кончала...) про этих самых животных, про аллегорию... Ну, никто не знает, все жмутся, потому что и вопрос поставлен так, что на него только сам же учитель и способен ответить, а я, вообще-то безынициативный, тяну, единственный, свою руку (которую надо бы отсечь по Евангелию...), дабы блеснуть... А у нее, надо сказать, когда она такое спрашивала, всегда была такая поощрительно-вопросительная приговорка: "Думайте, думайте!" И вот, все думают, а я тяну руку. Она снисходительно улыбается, готовая выслушать наивную ребячью догадку, а я выпаливаю по писаному случайно подсмотренное и случайно запомненное, но, надо же, как удачно! - выпаливаю как свою собственную догадку. Тетка была, по-видимому, удивлена, но я от смущения уже плохо помню ее реакцию. Она продолжала развивать мысль, "которую я ей подсказал". И вот, когда мы все за ней писали, а она ходила по проходу, моя голова вдруг очутилась меж ее грудей, и, обняв меня сзади, она гладила меня по голове и приговаривала: "Головенка-то варит... варит головенка..." Но я не провалился сквозь землю и тогда, хотя именно в таких вот нечастых положениях, пожалуй, и проваливаются, не провалился и сейчас, когда это вдруг из-под толщи последующих стыдоб выволок... не провалился, и рассказав весь этот мемуар Павлу Петровичу...
   Уж как ему эта моя история пришлась по сердцу!!
   - Нет, нет! И не говорите! Вы совсем не безнадежны... - хохотал он. - Я даже не предполагал.
   Я ничего вроде и не выпил, но бутылка кончилась.
   - Так вот, - произнес он, с удовлетворенной укоризной отметив ее совершенную пустоту, - и я вам тоже ставлю "пять". Не знаю уж, где вы это подсмотрели, но самый сложный вопрос сумели задать... Вы и не представляете, сколько я над этим бьюсь. Но в пейзаже на все есть ответ, даже на то, для чего человек, но почему "по образу я подобию" - нет ответа.
   Теперь он осматривал дно стакана, так и так поворачивая.
   - А для чего, собственно, создан человек? Это тоже вопрос весьма живописный. Почему художников тоже зовут творцами? Конечно, преувеличение, лучше было, когда - мастер... Художника в полном смысле никак творцом не назовешь. Он в лучшем случае пересоздал, но не создал. Но и творец, хотя это его никак не исчерпывает, не есть ли величайший художник?.. ."В начале было Слово..." А собственно, и не слово, а логос, знание... Значит, образ мира существовал раньше мира, до акта творения? И это был не просто образ мира, даже божественный... Образ - был богом!.. Понимаете, с чем мы имеем дело? С художником. Всегда сначала образ, а потом картина. Это основа эстетики. Но картина ведь всегда для кого-то, для кого-то, кто способен понять или оценить. Ну, оценка наша, допустим, ему не важна. Он выше этого... А вот не верю, что не важна наша оценка! Не то, что мы похвалим, а то, что - поймем! Понимание, неодиночество - в этом смысл творения, как и художественного создания. Чистым искусством, надо полагать, он не занимался. Да и никто, если вникнуть, не занимался. Это гордыня - искусство для искусства, унижение паче гордости. Все жаждут понимания, кто создает. А так, не понятно ли .происхождение человека и зачем человек? Видеть творение! Не только пользоваться им и составлять его, как и всякая божья тварь, но - видеть! То есть понять и постичь. Поэтому, надо полагать, и создал он нас "по образу и подобию"... Иначе этого не понять, зачем уж человека - "по образу и подобию", чего ради? Не может же творец боготворить сам себя, чтобы копировать венец творения с себя же?..
   Он окончательно перевернул стакан как доказательство.
   - А кто тот, для кого создается картина? Ну, обычная картина?..
   - Народ,-сказал я, - люди... - уточнил я, и опять неточно.
   - Заказчик! - вскричал Павел Петрович.
   - Кто же у самого бога заказчик? - очень удивился я.
   - А образ мира, который раньше мира? Но это я только предполагаю... Это не так, но... А ведь и заказчик раньше художника, а?
   Он торжествовал, будто подсказывал ответ уже не мне, а самому богу.
   Мне нечего было ему ответить. Я мог лишь кивнуть.
   - Если бы я мог поставить так вопрос, - глубокомысленно сказал я, то я бы поставил его именно так... - Про себя же я решал задачу: переводил крепость "Кавказа" в крепость "Русской", чтобы уточнить объем выпитого Павлом Петровичем в водочном эквиваленте. Я почти сосчитал, но не был уверен в последних пятидесяти граммах: 0,75 или 0,8 был "Кавказ"? Именно посреди этих пятидесяти граммов проходила в моих расчетах граница меньше литра или больше литра.
   - Есть одна любопытнейшая гипотеза на этот счет... - мечтательно сказал Павел Петрович. - Даже не гипотеза, а миф, но боюсь, что нам его будет уже не потянуть.
   Судя по тому, как я стремительно обиделся насчет своих умственных способностей, литр моим старшим другом был уже выпит...
   - Вы не так меня поняли, - ласково читал мои мысли Павел Петрович. Я не вас, а себя имел в виду.. Собачьи-то деньги у меня все вышли...
   Как я обрадовался повороту! Я просто не смел сам предложить... Но у меня - были, были! Хотя тоже немножко "собачьи", не то на туфельки ребенку, не то... уж не помню. Какая разница! Были, есть, будут!
   - Только где вы сейчас возьмете?
   - Это не беспокойтесь, - сказал Павел Петрович. - Этого хватит, сказал он, забирая у меня пятерку. (Я вытащил их три, все, какие у меня были...) - Этого хватит, - сказал он, забирая и вторую и внимательно и заботливо провожая взглядом третью, дабы я не опустил ее мимо кармана.
   Он совсем не шатался, а как-то даже прочнее стоял на ногах и мягче, будто пол стал земляной... Он не спеша все прибрал. Не забыл и выключить муфельную печь, зря я беспокоился. "Спас нерукотворный" был прислонен назад к стенке, предварительно им поцелованный.
   - А когда реставрируете... - я робел задать неточный вопрос, - вы тоже... вступаете... в контакт?..
   - Конечно, - сказал он, именно в этот момент и прислоняя доску к стене. - Но это другое. Икона, какая бы ни была, даже нерукотворная, писана человеком, не то что само творение... Там я в контакте с творцом, - он сказал это так легко, как будто сел в трамвай или вошел в контору, - здесь - с верой человека, иногда истинной, иногда нет, иногда, - тут он задумался, - и со своей верой...
   Порядок был восстановлен в том смысле, что следов не осталось. И мы прошли за ларь, в какую-то никуда не ведущую дверцу. Обреченный, человеческий вздох догини, оставленный нами, раздался за спиной, в новой темноте...
   Мы погружались в средневековую глубь. Глубь была буквальной, каменной и тесной. Или мои плечи стали значительно шире и рост? Я царапал за стены плечами, пересчитывал некие невидимые балки головой. Взбираясь по крутой лесенке, увидел я вдруг над собою звезду, свежий ночной воздух ворвался в мои подвальные легкие. Мы оказались на верху стены, окружавшей кремль. Стоя на ней, особенно можно было оценить ее толщину. Там мы стояли, подчеркнуто вдыхая и выдыхая. Это была граница. По одну сторону все молчало, слившись в ночи: постройки монастыря, невидимые, как бы сбились там в кучу, терлись пухло-белыми боками и дышали, - лишь острую колокольню еще можно было различить. По другую - убегали вдаль цепочки уличных фонарей, раздавался автомобильный гудок, стройно горели окна в громоздком порядке ближнего микрорайона... Глоток воздуха был как добрый стакан.
   С этой площадки, обращаясь в никуда, просилось слово. Оно предоставлялось здесь Павлу Петровичу...
   - И вот он его создал... - Павел Петрович посмотрел налево и стал смотреть направо: то был мрак монастыря и свет новостройки. - Он сотворил пейзаж и пририсовал человека... Ошибка Айвазовского!.. Знаете, что занятно: что, может, и тут человека не он пририсовал, а?
   - Так кто же? - И я посмотрел направо и налево.
   - Пока что секрет, - поблескивая в ночи лукавством, сказал Павел Петрович. - Моя тайна. Впрочем, догадка, намек... Вам я скажу. Но не сразу.
   - Понимаю, - я не то сказал, не то кивнул. Скорее кивнул.
   - То, что вы понимаете, не важно, что вы еще поймете, - сказал он несколько зловеще. - Сами рассудите... Мир был окончательно готов, когда в нем появился человек. Человек в нем ничего не создал. Он не сотворил пейзажа. То, что он сотворил, - он натвория, он испортил. Вы скажете, что телеграфные столбы, рельсы и аэропланы давно стали частью пейзажа... Именно что стали! Зверь носит под кожей пулю - и ничего, живет, прихрамывая. Человек не сотворил пейзажа, но он не сотворил и пожарища. И пустыня и пепелище - опять творение не его рук, они лишь - на его месте. Не им посеян бурьян, не им навеяны барханы. Единство пейзажа, разрушенное им, лишь брешь для действия законов этого единства, не им основоположенных. Хирург режет, но кто затянет рану, свернет кровь, оставит рубец? Кто оставляет рубец на творении божьем? Вы скажете: человек - и будете тысячу раз не правы. Человек наносит рану, а рубец - от бога. Человек!.. - взвыл он. Единственное слово, которое ничего не значит!
   - То есть как? А что же тогда...
   - Есть что-нибудь в этом мире, что может назвать себя?
   - Да нет... - промямлил я.
   - Вот наше слово! Данет... Чем не имя человеку? Зовет себя как-нибудь луна, сосна? Корова говорит: я корова? У них нет языка, скажете вы. А жизнь, бытие - разве не язык, разве не выражение? Нам дан язык слов, чтобы мы все назвали. Камень не скажет про себя, что он камень, а мы про него скажем. А кто же про нас скажет?.. Я - сказал Адам после грехопадения; ты - сказал Каин Авелю; он - сказал его потомок про другого потомка; он - это я, напомнил всем Христос... Ну где тут слово "человек"? Человек - это лишь местоимение: я, ты, он, они и, наконец, мы. А если он не местоимение, а человек, да еще с большой, этот венец творения, вершина эволюции, этот пуп земли, то он лишь фактор эрозии, коррозии, гниения, всяческого окисления... Стресс природы.
   "А искусство?" - хотел было сказать я.
   - А что искусство... - махнул он рукой. - И его не сотворил человек. Хотя это и единственно допустимая натяжка для называния его творцом или создателем хотя бы с маленькой буквы. И что оно доказывает? Что наивысшее создание рук человеческих почти не потребило материи. Что там потрачено-то на холст, краску, бумагу и чернила? На это природы хватит с избытком. На порождение еще одной природы...