Лягушки замолкли вдругъ. По тропинк приближались два темныхъ существа, показавшихся Сенто огромными собаками. Они выпрямились. Это были люди, двигавшіеся согнувшись, почти на четверенькахъ.
   – Они уже здсь, – прошепталъ Сенто, и челюсти его задрожали.
   Эти двое мужчинъ оборачивались во вс стороны, словно опасаясь какой-нибудь неожиданности. Они подошли къ тростниковой оград, ссматривая ее, затмъ приблизились къ двери хижины, прижавшись ухомъ къ замочной скважин и прошли при этомъ мимо Сенто. Но онъ не могъ узнать ихъ. Они были закутаны съ головою въ плащи, изъ подъ которыхъ торчали ружья.
   Это усилило мужество Сенто. Повидимому, это т самые, что убили Гафарро. Надо было убить ихъ, чтобы спасти свою жизнь.
   Они шли уже по направленію къ печи Одинъ изъ нихъ наклонился, засунувъ руки въ отверстіе печи и вставъ какъ разъ подъ прицлъ. Какой чудный былъ бы выстрлъ! Но что же, другой останется тогда свободнымъ? Бдный Сенто сталъ ощущать вс муки страха. На лбу у него выступилъ холодный потъ. Убивъ одного, онъ остался бы безоружнымъ по отношенію къ другому. Если же онъ дастъ имъ уйти безъ денегъ, то они отомстятъ ему впослдствіи поджогомъ его хижины.
   Но тому, что сидлъ въ засад, надола медлительность товарища, и онъсталъ помогать ему въ поискахъ. Оба образовали темную массу, закрывъ собою отверстіе печи. Вотъ подходящій моментъ! He струсь, Сенто. Спускай курокъ! Шумъ выстрла взбудоражилъ всю деревню, вызвавъ цлую бурю криковъ и лая. Сенто увидлъ передъ собою веръ искръ, почувствовалъ ожоги лица, ружье выпало у него изъ рукъ, и онъ замахалъ ими, чтобы убдиться въ томъ, что он цлы. Друга, наврно, разорвало.
   Онъ ничего не видлъ у печи; они, очевидно, убжали и, когда онъ собрался тоже бжать, дверь хижины открылась, и изъ нея вышла Пепета въ нижней юбк съ кухонной лампой въ рукахъ. Шумъ выстрла разбудилъ ее, и она выскочипа, побуждаемая страхомъ, боясь за мужа, котораго не было дома.
   Красный свтъ лампы достигъ своимъ трепетнымъ миганьемъ до отверстія хлбной печи.
   Тамъ лежали крестъ на крестъ на земл двое мужчинъ, одинъ на другомъ, слившись въ одно, образуя одно единое тло, точно невидимый гвоздь соединилъ ихъ поясницы, спаявъ ихъ кровью.
   Прицлъ оказался врнымъ, и выстрлъ стараго ружья стоилъ жизни двоимъ.
   И когда Сенто и Пепета съ полнымъ ужаса любопытствомъ освтили трупы, чтобы разглядть ихъ лица, они отступили съ возгласами изумленія.
   Это были дядя Батистъ, алькадъ, и его альгуасилъ Сигро.
   Деревня осталась безъ властей, но въ ней воцарилось спокойствіе.
 

Дим_о_ни.
 
I.

 
   Bo всей валенсіанской равнин отъ Кульера до Сагунто не было деревни или города, гд бы его не знали.
   Какъ только раздавались на улиц звуки его гобоя, мальчишки прибгали во весь опоръ, кумушки звали другъ друга съ жестами удовольствія, а мужчины покидали трактиръ.
   – Димони! Димони пришелъ!
   А онъ съ надутыми щеками и неяснымъ, устремленнымъ въ даль взглядомъ дулъ себ, не переставая, въ длинный гобой и принималъ деревенскія оваціи съ равнодушіемъ идола.
   Онъ пользовался популярностью и длилъ всеобщее поклоненіе со своимъ старымъ, потрескавшимся гобоемъ, вчнымъ спутникомъ его мытарствъ. Когда тотъ не валялся гд-нибудь на сновал или подъ столомъ въ трактир, то торчалъ всегда подъ мышкою у Димони, точно это былъ новый членъ тла, созданный природою въ порыв стремленія къ гармоніи.
   Женщины, смявшіяся надъ этою знаменитою погибшею душою, сдлали открытіе: Димони былъ недуренъ собою. Онъ былъ высокаго роста и крпкаго сложенія, съ круглою головою, высокимъ лбомъ, коротко остриженными волосами и дерзко горбатымъ носомъ. Въ его спокойной и величественной осанк было что-то, напоминавшее римскаго патриція, но не изъ тхъ, которые жили въ періодъ суровости по-спартански и развивали силу на Марсовомъ пол, а изъ римлянъ періода упадка, которые. портили въ императорскихъ оргіяхъ расовую красоту, окрашивая виномъ носъ въ пурпуръ и безобразя профиль отвислымъ вторымъ подбородкомъ отъ обжорства.
   Димони былъ пьяницею. Чудеса erо гобоя, заслужившія ему прозвище демона, не привлекали такъ вниманія людей, какъ знатныя попойки, которыя онъ устраивалъ по большимъ праздникамъ.
   Благодаря репутаціи музыканта, которою онъ пользовался, его приглашали во вс города и деревни. Онъ являлся безмолвный, держась прямо, съ гобоемъ подъ мышкой, ведя съ собою, точно прслушную собаченку, барабанщика – какого-нибудь подобраннаго по пути парня. Весь затылокъ этого парня становился лысымъ отъ ужасныхъ щипковъ, которыми угощалъ его маэстро въ случа невниманія, когда онъ билъ по барабану безъ увлеченія. А если ему надодала такая жизнь, и онъ покидалъ маэстро, то это случалось посл того, что онъ напивался такъ же пьянъ, какъ тотъ.
   Bo всемъ округ не было такого гобоиста какъ Димони. Но много безпокойствъ причинялъ онъ тмъ, которые приглашали его участвовать въ ихъ праздникахъ. Имъ приходилось караулить его, какъ только онъ появлялся въ деревн, грозить ему палкою, чтобы онъ не входилъ въ трактиръ, до окончанія процессіи, а часто и сопровождать его въ минуты крайней снисходительности въ трактиръ, и удерживать его тамъ за руку каждый разъ, какъ онъ протягивалъ ее къ кружк. Но и эти предосторожности оказывались иногда тщетными; случалось не разъ, что шествуя, выпрямившись во весь ростъ, съ серьезнымъ видомъ, хотя и нсколько медленною походкою, передъ хоругвями братскаго общества, онъ приводилъ правоврныхъ въ ужасъ, начиная вдругъ играть К_о_р_о_л_е_в_с_к_і_й м_а_р_ш_ъ передъ оливковою втвью трактира и затягивая потомъ печальный D_e p_r_o_f_u_n_d_i_s, когда фигура святого вступала обратно въ церковь.
   Подобныя развлеченія неисправимаго бродяги и пьянаго безбожника веселили народъ. Дтвора кишла вокругъ него, прыгая въ тактъ гобоя и превознося Димбни. Мстные холостяки смялись надъ серьезностью, съ которою онъ шествовалъ передъ приходскимъ крестомъ и показывали ему издали стаканъ вина въ вид приглашенія, на которое онъ отвчалъ хитрымъ подмигиваньемъ, точно хотлъ сказать: – Приберегите его на "посл".
   Это "посл" составляло счастье Димони, такъ какъ являлось моментомъ, когда по окончаніи торжества и освобожденіи изъ-подъ надзора, онъ вступалъ снова во владніе свободой въ очаровательномъ трактир.
   Тутъ онъ былъ въ своей сфер – рядомъ съ выкрашенными въ темно-красный цвтъ бочками, среди столиковъ, усянныхъ круглыми слдами стакановъ, вдыхая запахъ лука, трески и жареныхъ сардинъ, красовавшихся на прилавк за грязной ршеткой подъ сочнымъ навсомъ изъ спускавшихся съ потолка рядовъ засиженныхъ мухами колбасъ, съ которыхъ капало масло, темныхъ сосисекъ и пузатыхъ окороковъ, посыпанныхъ краснымъ перцемъ.
   Хозяйка трактира чувствовала себя польщенною присутствіемъ постителя, приводившаго за собою цлую толпу людей. Поклонники дйствительно валили валомъ. He хватало рукъ, чтобы наполнять кружки. Въ комнат распространялся сильный запахъ грубой шерсти и ножного пота, и пламя коптящей лампы освщало почтенное собраніе. Одни изъ постителей сидли на квадратныхъ табуретахъ съ сидньемъ изъ испанскаго дрока, другіе – на полу на корточкахъ, поддерживая сильными руками челюсти, точно он могли развалиться отъ безконечнаго смха.
   Вс взгляды были устремлены на Димони и его гобой.
   – Бабушку! Сыграй бабушку!
   И Димони, не моргнувъ глазомъ, точно онъ не слышалъ общей просьбы, начиналъ подражать на гобо разговору въ носъ двухъ старухъ съ такою комичною интонаціею, съ такими удачными паузами, съ такими крикливыми и быстрыми пассажами, что трактиръ оглашался грубымъ безконечнымъ смхомъ, пробуждавшимъ рядомъ на двор лошадей, которыя присоединяли свое громкое ржаніе къ общей сумятиц.
   Затмъ его просили представить П_ь_я_н_и_ц_у, скверную бабу, ходившую по деревнямъ, продавая платки и спуская весь свой заработокъ на водку. Интересне всего было то, что вдохновительница находилась почти всегда среди присутствующихъ и первая смялась надъ умніемъ гобоиста подражать ея выкрикиванію товара и ссорамъ съ покупательницами.
   Но когда комическій репертуаръ былъ истощенъ, Димони, сонный отъ выпитаго алкоголя, уходилъ въ міръ фантазіи и подражалъ передъ молчаливой и отупвшей публикой щебетанью воробьевъ, шопоту хлбныхъ полей въ втреную погоду, далекому звону колоколовъ и ворбще всему тому, что поражало его слухъ, когда онъ просыпался посреди поля, самъ не понимая, какъ занесла его туда попойка предыдущей ночи.
   Эти грубые люди чувствовали себя неспособными насмхаться надъ Димони, надъ его надменнымъ остроуміемъ и подзатыльниками, которыми онъ угошалъ барабанщика. Искусство этого деревенскаго бродяги, хоть и грубое, но наивное и геніальное, оставляло глубокіе слды въ двственныхъ душахъ этихъ людей, и они съ изумленіемъ глядли на пьяницу, который, казалось, росъ въ тактъ неосязаемыхъ узоровъ, выводимыхъ гобоемъ. Онъ игралъ всегда съ серьезнымъ и разсяннымъ взглядомъ, выпуская изъ рукъ инструментъ только, чтобы взять кружку и усладить высохшій языкъ журчащей струей вина.
   И такимъ онъ былъ всегда. Стоило большого труда вытянуть изъ него слово. О немъ знали только, благодаря его популярности, что онъ былъ изъ Беникофара, что онъ жилъ тамъ въ одномъ старомъ дом, который оставался ему еще, потому что никто не давалъ за этотъ домъ ни гроша, и еще, что онъ пропилъ въ нсколько лтъ двухъ муловъ, телгу и полдюжины полей, которыя получилъ въ наслдство отъ матери.
   Работать? Нтъ, и тысячу разъ нтъ. Онъ родился, чтобы быть пьяницею. Пока у него будетъ въ рукахъ гобой, онъ не будетъ чувствовать недостатка въ хлб. Спалъ же онъ, какъ князь, когда по окончаніи празднества, проигравъ на гобо и пропьянствовавъ всю ночь, онъ сваливался, какъ мшокъ гд нибудь въ углу трактира или на пол, а мальчишка-барабанщикъ, такой же пьяный, какъ онъ, ложился у его ногъ, точно послушная собаченка.
 

II.

 
   Никто не зналъ, какъ произошла встрча. Но это должно было неизбжно случиться и случилось. Д_и_м_о_н_и и П_ь_я_н_и_ц_а соединились и слились во едино.
   Продолжая свой путь по небу пьянства, они столкнулись и стали съ тхъ поръ неразлучны – рыжее свтило цвта вина и блуждающая звзда, блдная, какъ свтъ алкоголя.
   Братская дружба пьяницъ перешла въ любовь, и они удалились въ свои Беникофарскія владнія, чтобы скрыть свое счастье въ старомъ домишк. По ночамъ растянувшись на полу въ той самой комнат, гд родился Димони, они видли звзды, насмшливо мигавшія сквозь большія трещины въ крыш, скрашиваемыя большими верхушками колыхающихся растеній. Этотъ домъ былъ старою рухлядью, разваливавшеюся на куски. Въ бурныя ночи имъ приходилось бжать, точно они были въ открытомъ пол; и они ходили, преслдуемые дождемъ, изъ дома въ домъ, пока не находили наконецъ въ какой нибудь заброшенной конюшн уголокъ, гд расцвтала среди пыли и паутинъ оригинальная весна ихъ любви.
   Внчаться?… Къ чему? He все ли имъ было равно, что скажутъ люди? Для нихъ не существовало законовъ или общественныхъ условностей. Съ нихъ достаточно было крпко любить другъ друга, имть кусокъ хлба въ полдень, a главное кредитъ въ трактир.
   Димони погрузился съ головою въ новое счастье, какъ будто передъ его глазами открылась какаято незнакомая дверь, показавъ ему столь же безграничное, сколь невдомое счастье. Вино и гобой задушили въ немъ съ дтства вс остальныя страсти. А теперь, въ двадцать восемь лтъ онъ потерялъ стыдливость безчувственнаго пьяницы и подобно свчкамъ изъ тонкаго воска, горящимъ во время процессій, онъ таялъ въ объятіяхъ П_ь_я_н_и_ц_ы, блдной, безобразной, жалкой бабы, почернвшей отъ огня алкоголя, который пылалъ внутри ея, и до того страстной, что она вся трепетала, какъ струна. Но въ глазахъ Димони она была образцомъ красоты.
   Ихъ счастье было такъ велико, что вырывалось даже за предлы домишки. Они обнимались посреди улицъ, съ невиннымъ безстыдствомъ двухъ собакъ; много разъ, отправляясь въ деревню на какое-нибудь торжество, они забгали въ поле, и ихъ застигали въ высшемъ порыв страсти крики прозжихъ, отмчавшихъ это открытіе громкими насмшками. Димони располнлъ отъ вина и любви; у него выросъ животъ, и одтъ онъ былъ такъ тщательно, какъ никогда. Онъ чувствовалъ себя спокойнымъ и довольнымъ въ обществ П_ь_я_н_и_ц_ы, а эта женщина все худла и чернла, и сосредоточивъ вс свои заботы исключительно на немъ, не занималась починкою грязныхъ юбокъ, окутывавшихъ ея впавшія бедра.
   Она не покидала его. Простодушный парень, какъ онъ, былъ подверженъ всевозможному риску. И не довольствуясь сопровожденіемъ его въ артистическихъ турнэ, она шествовала рядомъ съ нимъ во глав процессіи, не боясь насмшекъ и поглядывая на всхъ женщинъ съ нкоторою враждебнстью.
   Когда П_ь_я_н_и_ц_а забеременла, народъ сталъ чуть не помирать отъ смха, потому что она компрометировала торжественность процессій.
   Посредин шелъ онъ съ торжествующимъ выраженіемъ лица и поднятымъ кверху гобоемъ, напоминающимъ огромный носъ, направленный въ небо. По одну сторону отъ него шелъ парень, игравшій на барабан, по другую сторону П_ь_я_н_и_ц_а, выставлявшая съ наслажденіемъ на показъ, точно второй барабанъ, свой вздутый животъ, похожій на шаръ, готовый лопнуть. Этотъ животъ заставлялъ ее идти медленною и неувренною походкою и скандально поднималъ дерзкою округлостью передъ юбки, обнажая распухшія ступни, хлябавшія въ старыхъ башмакахъ, и черныя, сухія и грязныя ноги, похожія на палочки барабанщика.
   Это было настоящимъ позоромъ, надруганіемъ надъ святынею, и деревенскіе священники читали наставленія гобоисту:
   – Но чортъ тебя побери! Женись ты по крайней мр, разъ уже эта погибшая душа не желаетъ разставаться съ тобою даже въ процессіи. Я беру на себя хлопогы относительно вашихъ бумагъ.
   Но несмотря на высказываемое всми согласіе, Димони и не думалъ слушаться этихъ совтовъ. Внчаться! Конечно… а какъ посмялись бы люди! Лучше пусть все останется попрежнему.
   И, ввиду упорнаго нежеланія Димони, его, хотя и продолжали приглашать на праздники, такъ какъ онъ былъ дешевле и лучше всхъ остальныхъ гобоистовъ, но лишили всхъ присущихъ его должности почестей. Его перестали допускать къ почетному столу, перестали давать ему освященный хлбъ и зарретили имъ обоимъ доступъ въ церковь въ дни праздниковъ, точно они были еретики.
 

III.

 
   Она не сдлалась матерью. Когда насталъ моментъ, изъ ея горячихъ внутренностей вырвали по кускамъ несчастный плодъ пьянства. А вслдъ за чудовищнымъ зародышемъ умерла и мать подъ изумленнымъ взоромъ Димони. Видя, какъ угасаетъ эта жизнь безъ агоніи и судорогъ, онъ не зналъ, ушла ли его подруга навсегда или заснула, какъ въ т дни, когда у ея ногъ валялась пустая бутылка.
   Извстіе объ этомъ происшествіи разнеслось по деревн, и Беникофарскія кумушки столпились у двери домика, чтобы поглядть издали на П_ь_я_н_и_ц_у, лежащую въ гробу бдныхъ, и на громадную фигуру Димони, стоявшаго на корточкахъ около трупа, всхлипывая съ опущенною головою, точно печальный быкъ.
   Ни одинъ человкъ въ деревн не снизошелъ до того, чтобы войти въ домъ. Траурный кортежъ состоялъ изъ Беникофарскаго могильщика и полудюжины друзей Димони, оборванныхъ и пьяныхъ, какъ онъ, просившихъ милостыню на большихъ дорогахъ.
   Они провели ночь у тла покойной, выходя по очереди каждые два часа, чтобы постучаться въ дверь трактира и попросить наполнить имъ огромную бутыль. Когда солнце заглянуло въ домъ черезъ трещины въ крыш, они проснулись вс на полу вокругъ умершей, точь въ точь, какъ въ ночь посл воскресенья, когда они валились съ братскою доврчивостью гд нибудь на солом по выход изъ трактира.
   Какъ они плакали вс! А бдняжка лежала въ гробу бдныхъ, спокойно, точно спала, и не могла встать, чтобы попросить свою долю вина. О, что значитъ жизнь! И вс мы кончимъ такимъ образомъ!
   И пьяницы расплакались такъ, что растроганность и опьяненіе не прошли у нихъ и по пути на кладбище.
   Все населеніе глядло издали на похороны. Люди смялись, какъ сумасшедшіе, при вид такого небывалаго зрлища.
   Пріятели Димони шествовали, неся гробъ на плечахъ, спотыкаясь и встряхивая при этомъ зловщій ящикъ, словно старое судно безъ мачтъ. И за этими нищими шелъ Димони со своимъ неразлучнымъ инструментомъ подъ мышкой и съ прежнимъ видомъ умирающаго быка, который только что получилъ ужасный ударъ въ затылокъ. Ребятишки кричали и скакали передъ гробомъ, точно на праздник, а народъ смялся, увряя, что исторія съ родами была чистою выдумкою, и П_ь_я_н_и_ц_а умерла просто отъ пресыщенія водкой.
   Обильныя слезы Димони тоже вызывали смхъ. Славный парень! Онъ былъ еще подъ хмлькомъ посл ночи и проливалъ слезы изъ вина при мысли, что у него не будетъ больше подруги для ночныхъ попоекъ.
   Вс видли, какъ онъ возвращался съ кладбища, гд позволили изъ состраданія похоронить эту погибшую душу. Вс видли также, какъ онъ вошелъ въ трактиръ со своими пріятелями, включая могильщика, и схватилъ кружку грязными отъ могильной земли руками.
   Съ этого дня въ немъ произошла коренная перемна. Прощайте, славныя прогулки, успхъ въ трактир, серенады на площадяхъ и громкая музыка въ процессіяхъ! Димони не желалъ выходить изъ Беникофара или участвовать въ празднествахъ. Работать?… Это дло дураковъ. Пусть не разсчитываютъ на него во время праздниковъ. И для подтвержденія этого ршенія, онъ отпустилъ послдняго барабанщика, присутствіе котораго раздражало его.
   Можетъ-быть, мечтая иногда, какъ пьяный меланхвликъ, Димони думалъ при вид вздутаго живота П_ь_я_н_и_ц_ы о возможности того, что со временемъ пузатый мальчуганъ съ плутоватой мордочкой, маленькій Димони, будетъ аккомпанироваіь на барабан трепещущимъ гаммамъ его гобоя. Теперь же онъ былъ одинокъ. Онъ узналъ счастье только для того, чтобы его положеніе стало еще грустне. Онъ узналъ, что такое любовь, чтобы узнать отчаяніе. О существованіи этихъ двухъ вещей онъ не подозрвалъ до того, что натолкнулся на П_ь_я_н_и_ц_у.
   Онъ отдался водк съ такимъ рвеніемъ, точно воздавалъ посмертную почесть покойной П_ь_я_н_и_ц_. Онъ ходилъ грязный и засаленый и не могъ повернуться въ домишк безъ того, чтобы не почувствовать отсутствія этихъ рукъ колдуньи, сухихъ и острыхъ, словно когти, ходившихъ за нимъ съ материнскою заботливостью.
   Онъ сидлъ, запрятавшись въ глубь своей берлоги, въ то время, какъ сіяло солнце. По наступленіи вечера онъ осторожно выходилъ изъ деревни, точно воръ, который прокрадывается въ засаду, и тихонько пролзалъ черезъ трещину въ оград на кладбище съ волнистою почвою, которую природа сравняла кустарниками, кишвшими бабочками.
   А по ночамъ, когда запоздалые батраки возвращались въ деревню съ киркою на плеч, они слышали нжную, тихую, несмолкаемую музыку, которая лилась, казалось, изъ могилъ.
   – Димони? Это ты?
   Музыка смолкала вслдъ за окрикомъ суеврныхъ людей, спрашивавшихъ только, чтобы отогнать страхъ.
   А какъ только шаги удалялись и въ безпредльной равнин возстановлялась шепчущая тишина ночи, тихая музыка снова начиналась, грустная, какъ жалоба, какъ далекое всхлипыванье ребенка, зовущаго мать, которой никогда не суждено вернуться.
 
 
This file was created
with BookDesigner program
bookdesigner@the-ebook.org
07.01.2009