Льюис не имел ни малейшего желания заниматься политикой или работать в банке. Однако выбрать хоть какую-то профессию, в которой он мог бы добиться долгожданного успеха, оказалось непросто. Надо заняться чем-то новым, нетрадиционным – он это чувствовал инстинктивно. Чем-нибудь, о чем пишут газеты и чем еще не занимался ни один Синклер, Рекламой, музыкой, журналистикой, шоу-бизнесом. Тем, что дает возможность быстро продвинуться. Областью, в которой важны мозги и упорство, а не то, что твои родители без конца красуются в светской хронике и папаша имеет связи.
   Льюис пытался заниматься то одним, то другим – без особого, впрочем, пыла, а как-то раз, по приглашению одной нью-йоркской знакомой, актрисы, отправился к ней в гости, в Калифорнию. И там, совершенно неожиданно для себя, нашел свое дело. Нет, актером он стать не мог и режиссером тоже – Льюис хорошо это понимал. Но продюсерство – совсем другое дело. Подвижная, непредсказуемая профессия. Несколько сомнительная, требующая нахрапа, но это ему как раз и нравилось. Маленькие хитрости и сделки, натиск и напор – как раз то, что надо. Плюс бесконечные гулянки и масса девочек.
   Синклер познакомился в Калифорнии с некоторыми молодыми продюсерами, и они произвели на него впечатление. Прошло немало времени, прежде чем он сообразил, что они очень от него отличаются; к тому же все они были евреями. Однажды ночью, здорово напившись и утратив осторожность, Льюис признался актрисе в своей мечте. Та со смеху чуть из кровати не выпала.
   И Синклер вынужден был признать, что она права. Вскоре ему надоели и актриса, и Голливуд, и его фантазии. Он купил билет обратно на Восточное побережье. Билет уже лежал в заднем кармане его джинсов (Льюис быстро перенял калифорнийский стиль одежды), когда хозяйка объявила, что вечером они идут в гости отметить его последний день в Калифорнии. Синклер пожал плечами и согласился.
   Вечеринка была в одном загородном доме, на самом берегу океана. Тогда-то и началась для Льюиса настоящая жизнь, потому что той ночью он познакомился с Тэдом.
   Актриса небрежно махнула рукой в сторону коротышки, назвала его «Тэдом» и упорхнула к какому-то типу, который якобы имел связи на студии «Метро Голдвин Майер».
   В толкучке Льюис не сумел сразу улизнуть от нового знакомого и узнал, что «Тэда» зовут Таддеусом Ангелини, что он италоамериканец во втором поколении, родившийся и выросший в Лос-Анджелесе. Сообщив эти краткие сведения, Тэд замолчал. Льюису стало неудобно. У него еще не окончательно выветрилось бостонское воспитание, он не успел научиться голливудскому искусству обдавать холодом всякого, кто не имеет репутации, влияния, денег или шансов на успех. Когда темы для бесед иссякли, а толстяк по-прежнему помалкивал, Льюис, не зная, о чем еще с ним поговорить, спросил:
   – Чем вы занимаетесь?
   Коротышка похлопал ресницами за темными очками и ответил:
   – Делаю кино.
   Наивный Льюис взглянул на собеседника с несколько большим интересом. В Голливуде он встретил множество людей, носившихся с проектами фильмов, но ни одного, кто бы уже успел что-нибудь снять.
   – Может, быть, я видел ваши картины?
   – Вряд ли. Я их еще не снял, – хихикнул Тэд. На смех этот нервный, скрипучий звук никак похож не был.
   Льюис слегка отшатнулся и подумал: «Мне, как всегда, везет. Это псих».
   – Мои картины у меня в голове. Пока.
   Тэд снова захихикал, и Льюис окончательно уверился, что его собеседник либо чокнутый, либо пьяный, либо накурившийся травки – а то и все вместе. Потом он заметил, что толстяк не курит и пьет только чай. Тут Тэд вдруг улыбнулся ему обворожительной улыбкой, которую портили только желтые неровные зубы.
   – Ты катись себе, если хочешь, – снисходительно сказал он. – Я привык и не обижусь.
   Он произнес эти слова безо всякого вызова, но Льюис воспринял их именно так. Ему нравилось поступать наперекор тому, о чем его просят, а потому, отхлебнув еще дешевого калифорнийского вина, он отодвинул локтем парочку оживленно вопящих педерастов и уселся на пол, рядом с толстяком. Тот равнодушно посмотрел на него и бросил:
   – Ну, как хочешь. Тогда расскажи мне, чего ты ищешь в жизни.
   К собственному изумлению, Льюис именно так и поступил.
   Они говорили целый час, вернее, говорил почти один Льюис. Потом они отправились в город, где у толстяка была квартира на четвертом этаже без лифта, и продолжили беседу. На рассвете Синклер уснул на полу, утром опохмелился, и они снова говорили. Вечером сходили в один кинотеатр возле кампуса Калифорнийского университета на фильм Бергмана «Седьмая печать». Льюис видел отрывки из него еще в Гарварде, а толстяк смотрел картину в тридцать пятый раз. Когда они вернулись к Тэду, говорить начал он. Четыре часа подряд он не закрывал рта. Рассказывал про этот и все остальные фильмы Бергмана.
   Льюис понимал процентов пятьдесят, но зато эти пятьдесят процентов казались ему чем-то абсолютно гениальным. Он открывал для себя сокровенные глубины, связь кино с жизнью. Тэд объяснял ему, как совместить несколько пластов смысла, как слепить из них связную историю. Льюис слушал и чувствовал, что в искусстве есть резон и что в жизни он тоже есть.
   Деталей разговора Льюис не запомнил, но впечатление от общения с Тэдом еще усилилось. Более того – Синклер буквально влюбился в своего нового знакомого. Они стали друзьями. Да, наверное, это следовало назвать дружбой, хотя отношения их были довольно специфическими.
   Первые два месяца они почти не расставались. Питались всякой дрянью, спал Льюис по-прежнему на полу. Днями друзья по большей части просиживали в кино, а по ночам обсуждали увиденное. Тихое помешательство Тэда на кинематографе Льюису нравилось. В первый раз в жизни никто на него не давил. Тэду ничего не было от него нужно: хочешь сопровождать его в кино – иди, не хочешь – твое дело. Толстяка совершенно не интересовала биография Льюиса, он никогда не задавал вопросов, но, если Синклеру хотелось выговориться, Тэд выслушивал его, похожий на пузатенького, умудренного жизнью отца-исповедника. Приговоров он не выносил, виновных не искал. Льюису казалось, что моральные категории Тэда вообще не занимают. Основные принципы кодекса бостонских браминов – долг, честь, правдивость – для него не существовали. Разве что в кино.
   Сидя на корточках и тыкая вилкой в тарелку с едой из дешевой китайской лавки, Льюис пил вино из бутылки и чувствовал себя свободным человеком. Это было великолепное чувство. Когда бутылка опустела, ощущение свободы еще более усилилось. Проблема Синклеров-старших в том, что они старые, заявил Льюис. И его гарвардские соученики тоже старые, такими и родились на свет. Они, как и родители-, принадлежат к прошлому, к серому послевоенному эйзенхауэровскому миру. Иное дело он с Тэдом. Им наплевать на условности и кодексы чести. Им вообще ни к чему та дребедень, которой дорожит семейство Синклер, – дома, машины, ученые степени и главное (это слово Льюис выкрикнул) – деньги. Закончив свою бурную речь, Синклер несколько ослаб. Тэд покивал головой, потом заговорил:
   – Все это так, Льюис, но деньжата нам как раз пригодятся.
   – Зачем? Ну их! – воскликнул Льюис, забыв о дедушкином фонде, и подбросил вверх пустую тарелку.
   – Затем, чтобы сделать картины. Льюис моментально протрезвел.
   – Мы, вдвоем? – уставился он на Тэда.
   – Конечно. Ты и я. Мы будем снимать вместе. – Тэд зевнул и поднялся. – Давай спать, а?
   – О'кей, – послушно кивнул Льюис.
   Как обычно, он устроился на полу, но долго не мог уснуть, глядя в потолок. Ему казалось, что он преобразился, стал другим человеком. Тэд захотел делать с ним кино! И сказал это как нечто само собой разумеюшееся. Льюис был одновременно и подавлен, и польщен, и преисполнен надежд. Наутро, несмотря на похмелье, ощущения его не изменились.
   Каких-то пара слов, подкрепленных зевком, и Тэд подарил ему профессию. Прежде никто, кроме разве его тренера по футболу, не выказывал Льюису такой спокойной уверенности в его силах. Синклер снова почувствован себя как на футбольном поле, когда ему сделали отличный пас, он увернулся от защитников и бежит впереди всех, твердо зная, что его уже не остановить.
 
   Мысли стали пугаться. Вопли телевизионного комментатора становились все пронзительней, но Льюису неудержимо захотелось спать, и он уронил голову на руки.
   Полчаса спустя он все еще спал и не видел, как мимо бара прошел отпущенный после съемки оператор Виктор, насвистывая и предвкушая веселый вечер.
 
   Тем временем Тэд зарядил пленку, со странным выражением отвернулся от Элен и запер дверь.
   – Ты поняла? – улыбнулся он. – Я отпустил Виктора, потому что он мешал. Теперь пойдет лучше. У тебя получится.
   Элен неуверенно смотрела на него. Они бились над этим кадром уже несколько часов, но все впустую. Тэду нужен был какой-то особый взгляд, который у нее никак не выходил.
   Весь день Элен не могла понять, что происходит. Когда же Тэд запер дверь и улыбнулся ей, она вдруг поняла, в чем дело. Она больше не чувствовала себя в безопасности, ей стало страшно.
   – Что ты делаешь? – повысила она голос.
   Вопрос был глупый, и Тэд даже не удосужился ответить. Она и так видела, что он делает: Тэд нежными движениями смазывал линзу объектива.
 
   Проснулся Льюис, когда время обеда давно миновало. Пошатываясь, он вышел из бара. На свежем воздухе его замутило и затошнило. Едва успев свернуть в какую-то аллею, он согнулся над горшком с геранью, и его вывернуло наизнанку. Стало немного легче. Неверным шагом Льюис добрел до дома, где шли съемки, увидел, что Фабиана уже нет и обессиленно рухнул на ступеньку. Дверь наверху была по-прежнему закрыта. Из-за нее послышался звук Тэдова голоса, потом наступила тишина.
   Льюису вспомнилось, как давным-давно, наверное, еще в Лос-Анджелесе, Тэд объяснял ему, что они вдвоем, конечно, – одна команда, но команда неполная. Им не хватает еще одного элемента, так сказать, третьего фактора. Им нужна женщина, актриса. Неважно, насколько она будет талантлива, главное, чтобы у нее был правильный типаж и правильное лицо.
   Три месяца в Париже, пока Льюис работал в кафе «Страсбург», Тэд искал нужный типаж. По подсчетам Синклера, он провел беседы с шестьюдесятью кандидатками – причем за закрытыми дверьми. Ни одна не подошла. А потом как-то вечером Тэд вдруг заявился в кафе потный и взволнованный: он нашел ее, случайно встретил на улице возле «Синематики». Она – само совершенство. Девушка сейчас сидит у них дома, Тэд пообещал дать ей комнату.
   Они вышли из кафе и поспешили домой. И там Льюис впервые увидел Хелен. Она сидела на диване в их чердачной комнате. Ее тогдашнее лицо так и встало него перед глазами. Льюис застонал и обмяк, борясь о наваливающимся забытьем. Хелен и Тэд. Тэд и Хелен.
   Хелен, Тэд и Льюис…
   Затем он не то отключился, не то задремал. Когда Льюис снова открыл глаза, над ним стоял Тэд. Сначала Синклер не понял, где он и что с ним. Голова раскалывалась, в горле пересохло. Но Тэд выглядел так странно, что сознание Льюиса тут же прояснилось. Он с тревогой взглянул на друга.
   Тэд стоял, слегка раскачиваясь, что было у него признаком нервозности. На лице застыло смешанное выражение волнения и беспокойства. Несмотря на прохладу, режиссер обливался потом. Руки он держал в карманах засаленных джинсов и беспрестанно позвякивал мелочью и ключами.
   – Льюис, с Хелен проблема. Она… не в себе. Поднимись к ней, а?
   Синклер вскочил, окинул Тэда долгим взглядом и бросился вверх по лестнице. В дверях он замер.
   Сначала ему показалось, что комната пуста. Виктора не было. Юпитеры не горели, светился только ночник на столе. Весь пол был покрыт кабелями, в углу стояла аппаратура, возле двери возвышалась аккуратная стопка коробок с пленкой.
   Большую часть комнаты занимала расстеленная постель; оттуда доносились какие-то душераздирающие звуки, и Льюис не сразу понял, что издает их Хелен. В два прыжка он оказался рядом с ней и отдернул простыню. Сердце бешено колотилось, внутри все сжалось от ужаса.
   Льюис сам не знал, что он ожидал увидеть – наверное, лужу крови, потому что крики Хелен были полны боли. Но крови не оказалось; Хелен, скрючившись, лежала посреди кровати и хрипло, придушенно стонала, словно ее ударили под дых.
   Льюис наклонился и обнял девушку за плечи, чувствуя, что дрожит почти так же сильно, как она. Осторожно отвел ее руки от лица. Ни синяков, ни порезов, ни ссадин. Щеки мокрые от слез. Глаза зажмурены – она на него даже не взглянула. Только издавала все те же страшные, хрипящие звуки. Льюис был до того напуган, что даже не сразу заметил, в каком она виде. На Хелен не было ничего, кроме тонкого шелкового халатика.
   Синклер нежно уложил ее на подушку и прикрыл простыней. Потом обернулся к двери, где топтался Тэд.
   – Ах ты, ублюдок! Извращенец поганый. Где оператор? Что ты с ней сделал?
   Он едва мог говорить – так душил его гнев. Тэд отвел взгляд, вынул руки из кармана и помахал ими в воздухе.
   – Ничего. Я ее не трогал.
   – Врешь. Врешь, скотина! – Льюис бросился к Тэду, схватил его за ворот рубашки и прижал к стене.
   – Ты ее бил? Говори!
   – Бил?! Ты с ума сошел. – Тэд безрезультатно пытался высвободить свое пухлое тельце из рук Синклера. – Неужели ты думаешь, что я садист какой-нибудь? Да я пальцем ее не тронул. Льюис, черт тебя подери, отпусти ты меня в самом деле!
   Льюис неохотно расцепил пальцы. Тэд нервной скороговоркой стал объяснять:
   – Я отпустил Виктора. Недавно. Час назад. Может, два. Я не замечаю времени, когда работаю. Мне нужно было снять последний кадр самому. Виктор нам мешал, я это чувствовал. Совсем не та атмосфера. Последний кадр снимается с рук, и я хотел сделать это сам. Вот и все. Больше ничего не было.
   – Ах ты, жирная сука. А с чего же она тогда дошла до такого состояния? Ты посмотри на нее, нет, ты посмотри, что с ней творится…
   Льюис схватил Тэда за голову и насильно повернул лицом к кровати.
   – Не знаю. Честное слово, не знаю! Ну, я ей, возможно, что-то такое сказал, уже толком не помню. У нас никак не получалось. Она никак не могла посмотреть в камеру как надо. А я во что бы то ни стало должен был снять этот кадр. Сегодня ведь последний день съемки. Я же сказал: шесть недель и два дня, так оно и вышло. Господи, Льюис, да убери лапы! Ты что, пьяный, что ли? Мне же больно. Отпусти…
   – Если ты ей что-то сделал, задница, если ты все испортил, тебе будет еще больнее. Я тебя…
   – Отпусти его, Льюис.
   Услышав ее голос, Синклер чуть не подпрыгнул от неожиданности. Обернувшись, он увидел, что она сидит на кровати, кутаясь в простыню. Плакать она перестала. Позже, годы спустя, Льюис понял, что тогда он в первый и последний раз видел ее плачущей.
   – Все нормально, Льюис. Правда.
   Она сглотнула. Ее лицо было под гримом мертвенно-бледным, глаза казались огромными темными пятнами. Синклер отпустил Тэда и медленно подошел к кровати.
   Остановился, не зная, что делать дальше. Он понимал: с ним происходит нечто важное, что-то в нем меняется. Льюис просто протянул Хелен руку, и она тоже подала ему свою.
   – Я сама виновата. – Ее голос окреп. – Тэд просто делал свою работу. Ему нужен был кадр, у меня не получалось. И тогда он сказал такое, что меня… расстроило.
   Она смотрела на Тэда. Льюис заметил, как их взгляды переплелись. Холодно и с полным взаимопониманием. Потом она отвернулась. Синклер понял, что Хелен солгала.
   В его воображении возникли соблазнительные, скотские картины. Он в ужасе отогнал их прочь, больше всего испугавшись того, что они его возбуждают. Глядя на безмолвного Тэда, Льюис впервые понял, как умеет этот человек подавлять окружающих. Какая-то темная сила тянула их с Хелен, крутила ими. Льюис чувствовал, что должен сопротивляться, но ни характер, ни жизненный опыт не могли ему в этом помочь. У Синклера было ощущение, что его обманом ввергают в нечто недоступное его пониманию. Спастись можно, только если вырвешься из этого капкана. Ужасно хотелось ударить Тэда, раздавить его, чтобы хотя бы продемонстрировать свое физическое превосходство. Льюис уже сделал шаг вперед, но остановился. Откинув со лба прядь светлых волос, он заколебался. Посмотрел на Хелен, на Тэда, снова на Хелен и сказал, ни к кому не обращаясь:
   – Ладно. Идем отсюда к чертовой матери.
   Хелен немедленно соскочила с кровати, запахнула полы халата и взяла Синклера за руку.
   – Льюис, я с тобой.
   В тот же миг Льюиса пронзило ощущение триумфа, внезапное ликование, словно он одержал победу в трудноватом бою. Он взглянул на Тэда – тот невозмутимо пожал плечами.
   – Наверно, вечеринка уже началась.
   – Я не хочу туда, – сказала Хелен Льюису. – Давай вообще туда не вернемся. Я хочу немедленно отсюда уехать. Все равно куда.
   Она говорила с Льюисом как-то по-детски требовательно, словно Тэда вовсе тут не было. Синклеру странным образом польстила эта интонация – Хелен как бы не сомневалась в том, что он способен решить любые ее проблемы.
   – Не хочешь туда – не пойдем. Куда скажешь, туда и отправимся.
   – Спасибо, Льюис. – Она сжала ему руку. – Я пойду переоденусь.
   Она вышла в соседнюю комнату, которая использовалась как гримерная. Как только закрылась дверь, Тэд тихонько присвистнул. Потом прислонился к стене, улыбнулся и покачал головой.
   – Ох, Льюис, Льюис…
   Голос был веселый и даже снисходительный. Синклер ответил свирепым взглядом.
   – Что тебя веселит?
   – Вряд ли ты поймешь. Вряд ли.
   Льюис неуверенно посмотрел на него. Торжество и странное ощущение собственного всемогущества куда-то исчезли; обессиленный, он рухнул на кровать.
   Снова навалилось похмелье, нахлынуло смятение. Наверно, я еще не протрезвел, подумал Синклер. Он не понимал, что с ним происходит, почему он одновременно злится, ревнует, чувствует себя призванным и отринутым, сильным и беспомощным. Он только что присутствовал при пробе сил, стычке, но вовсе не между ним и Тэдом, а между Тэдом и Хелен. Но, кажется, ей он, Льюис, нужен. Ведь она обратилась за помощью не к Тэду, а к нему. И все же где-то в подсознании Синклер догадывался, что его попросту использовали. Он закрыл лицо ладонями.
   Тут Тэд вдруг сделался очень обходительным. Он объяснил, что Хелен все время была в напряжении, съемки значили для нее так много, она просто сорвалась в самый последний день. Женщины, кажущиеся спокойными, на самом деле гораздо, больше склонны к истерике. Хелен надо куда-нибудь уехать, развеяться – Льюис ведь и сам давно об этом твердит. Вот пусть и едет с ней. Хелен ему доверяет, она дала это понять. Все равно кто-то должен за ней приглядывать – они ведь уже говорили об этом. Иначе она опять возьмет и сбежит, как в Париже. Они же этого не хотят, верно? С Хелен обязательно нужно работать еще – когда Льюис увидит отснятый материал, он сам поймет. На пленке она выглядит просто невероятно, поразительно. Лучше ей пока этого не говорить, чтобы не зазналась, не стала слишком самоуверенной. Она еще очень молода, полуженщина-полуребенок. У нее бывают капризы, и надо ей потакать, вести себя с ней как с маленькой. Не хочет на банкет – не надо. Не хочет возвращаться в палаццо – ради бога.
   Тэд нес подобную чушь до самого возвращения Хелен. Увидев ее, Льюис вдруг подумал, что Тэд, возможно, и прав. Она совершенно овладела собой, была хоть и немного бледна, но абсолютно спокойна. Нервный припадок (если это был припадок) миновал.
   Решили, что Льюис сводит ее поужинать, и там они решат, как быть дальше; если уезжать, то куда и когда. Тэд в разговоре почти не участвовал, его, казалось, это не интересовало. Он просто бродил по комнате, возился с аппаратурой, проверял коробки с пленкой. Когда Льюис и Хелен направились к двери, он едва взглянул на них.
   – Что? А, да-да… Поступайте как хотите. Я буду занят монтированием. Позвоните как-нибудь. В общем, увидимся. Привет…
 
   Льюис отвел ее на площадь Императора Августа, в ресторанчик «У Альфредо», где отлично готовили феттучине. Там, за прекрасным ужином и бутылкой кьянти, Льюис воспрял духом. Без Тэда недавняя сцена казалась нереальной, а собственная тревога абсурдной. Впервые Синклер с Хелен без посторонних, впервые он куда-то ее пригласил. Он чувствовал себя не совсем в своей тарелке.
   Льюис то и дело тайком поглядывал на Хелен. Если б она хоть чуть-чуть кокетничала, как другие женщины, все было бы куда проще. Но Хелен никогда не вела себя игриво – за шесть недель Льюис имел возможность в этом убедиться – и умела дать отпор, если кто-то пытался заигрывать с ней. Некоторые парни из съемочной группы пытались, например, Ллойд Бейкер. Хелен слегка вздернула подбородок, ее голубые глаза вспыхнули огнем и тут же сделались ледяными. Льюис ни за что не хотел бы нарваться на такую же реакцию, да и потом, его вовсе не тянуло флиртовать или вульгарно приставать к Хелен. Обычно он управлялся с женщинами лихо, но в этом случае всегдашняя техника казалась ему неуместной и неприличной.
   В результате Синклер совсем растерялся. Просто разговаривать с женщинами он не привык. Другое дело – поддразнивать, заигрывать, сыпать комплиментами. Но вести беседу без всего этого, словно имеешь дело с мужчиной, казалось очень трудным. Льюис решил выбрать самую нейтральную тему и заговорил о фильме.
   – Ты довольна тем, как у тебя получилось? Рада, что взялась за эту работу?
   – Тэд не показывал мне отснятых материалов, так что трудно сказать. А в принципе, рада. Мне казалось… – Она поколебалась. – Мне казалось, что я могу это сделать. Впервые в жизни.
   – Ты не переживай. Он никому не показывает, что отснято. Так уж Тэд устроен. Обожает всякие тайны. – Льюис пристально посмотрел на нее. – Ты говоришь правду? Ведь такая женщина, как ты, – он запнулся, – ну, в общем, должна быть очень в себе уверена.
   – Ошибаешься, – улыбнулась Хелен и тоже взглянула ему прямо в глаза. Льюис почувствовал себя невероятно счастливым.
   – Я вообще-то понимаю, что ты хотела сказать, – поспешно заговорил он. – Ты впервые в себя поверила. Это все Тэд. Он умеет вселять уверенность, уж не знаю, как ему это удается. Может, его абсолютная самоуверенность заразительна. Меня он тоже заставил поверить, что я на что-то способен. Знаешь, живешь себе, мечтаешь о чем-то и думаешь, что это просто грезы. А потом появляется такой человек, как Тэд, и твои мечты становятся реальностью.
   – С тобой так было? – удивилась она.
   – Да. Я многим обязан Тэду. – Льюис стесненно отвел глаза. – Сегодня… Я просто хочу знать наверняка. Он правда не причинил тебе зла?
   – Нет. – Лицо ее замкнулось. – Он хотел чего-то такого, на что я была не способна, только и всего.
   Льюис внимательно посмотрел на нее. Она явно подбирала слова, и это ему не понравилось. Он вздохнул.
   – Тэд ненормальный. Да он и не делает из этого тайны. Иногда мне кажется, что он натуральный псих.
   Льюис замялся и вдруг задал вопрос, мучивший его уже много недель:
   – Он тебе нравится? Тэд?
   Элен ответила не сразу. В конце концов пожала плечами.
   – Не знаю. Не уверена. Мне нравилось с ним работать. Он открыл мне глаза.
   Почему-то Льюиса успокоило то, как она ответила. С легким чувством вины он подумал, что был бы расстроен, скажи она о своей симпатии к Тэду. Синклер заулыбался.
   – А ты знаешь, какая у него любимая еда? По меньшей мере дважды в неделю он устраивает себе пир: жареный цыпленок, китайский готовый рис и чай «Эрл Грей». И еще китайское печенье, его он тоже очень любит.
   – Неужели?
   – Просто обожает. Честное слово. Спит он не больше четырех часов в сутки и непременно в носках.
   Они засмеялись. Тэд уже не казался таким грозным, приобрел комические черты. Льюис почувствовал себя увереннее. Разговаривать с Хелен было куда легче в отсутствие Тэда.
   – Скажи, – решительно спросил он, – чем бы ты хотела заняться теперь?
   Льюис наклонился и впервые за вечер легонько тронул ее за руку.
   Элен опустила глаза. Руки у Синклера были красивые. Он слегка сжал ее ладонь и тут же отпустил. Элен смотрела на скатерть.
   Съемки закончены, надо что-то решать, строить планы на будущее. Это уже просто необходимо. Она посмотрела на Льюиса и призналась:
   – Понятия не имею. Я все время думала только о картине. На большее не хватало фантазии.
   – Мы будем делать и другие фильмы, – уверенно бросил Льюис. – Тэд хочет, чтобы мы продолжили совместную работу. Он ведь сказал тебе об этом?
   – Да, намекнул. Хоть я и не знаю, правильно ли я его поняла. Надеюсь, что правильно.
   – Можешь не сомневаться, – твердо объявил Льюис. – Мы одна команда: ты, я и Тэд. Триумвират. Треугольник. Тэд обожает треугольники, думает, что они обладают магической силой.
   Элен улыбнулась, но как-то неуверенно. Льюис подался вперед.
   – Слушай, помнишь, как ты рассказывала про свою семью в Англии? Ты же не хочешь к ним вернуться? И не надо. Зачем? Забудь про них. Теперь ты с нами. Отныне мы твоя семья.
   Элен отвернулась. Несколько недель назад она что-то наплела Синклеру, но уже плохо помнила детали. Может, та версия и отличалась от изложенной Тэду. Элен запуталась и очень устала от постоянного вранья.
   – Почему бы нам не устроить себе каникулы? Мы же об этом говорили. Всего на несколько недель, пока Тэд заканчивает работу над фильмом. Мы отлично проведем время. Столько всяких мест можно посетить. У меня полно друзей… – Льюис покраснел. – Я ничего такого в виду не имею, – смущенно пояснил он – И хочу, чтобы ты это знала.