– Прости, что перебиваю. Мот кто-нибудь подсмотреть, куда прячет ключ кассир?
   – Мог. Человек-невидимка! Повторяю, никто из посторонних в эту комнату не заходил. Окошечко крошечное, под самым потолком. Напротив пустырь. Но тот, кто прибрал деньги, знал и про ключ, и про сейф, и про то, что накануне туда положили сто тысяч.
   – Соучастие кассира исключается?
   – Зачем ему? Он и так распоряжался этими деньгами, как хотел. Как-никак, второе лицо в «Теремке».
   – Испарились, выходит, денежки.
   – Нет, тут другое. На сейфе, ключе и входной двери были обнаружены пальчики человека, к «Теремку» никакою отношения не имеющего.
   – Входная дверь была взломана?
   – Ее Гаджиев-младший просто не запирал. Не считал нужным. Забыл сказать, что сейф имел еще и цифровой код, но и это не спасло денежки.
   – А какое отношение к краже из «Теремка» имели базарные боевики Медик и Ганс? – Донцов кивнул на раскрытый альбом с душераздирающими снимками.
   – Номера пропавших банкнот были азерам известны. Через своих людей они установили наблюдение за всеми местами, где сбывается валюта. И скоро им стало известно, что Медик сбросил в одном обменнике пять сотен тех самых долларов. Позже Ганс расплатился в биллиардной еще одной сотенной бумажкой.
   – И начались разборки, – подсказал Донцов.
   – Само собой. Но ни на один из своих вопросов азеры вразумительного ответа так и не получили. Страсти накалялись, и на очередной стрелке наших бандюганов просто расстреляли. Их кореша в долгу не остались и выбили почти весь персонал «Теремка» вместе с братьями Гаджиевыми. Потом было еще несколько схваток, но в конце концов кто-то из авторитетов их замирил. Кража из сейфа так и осталась нераскрытой, а наша картотека сразу похудела на дюжину фигурантов.
   – Неужели никто из посторонних в тот день не заходил в «Теремок»? Почтальон, пожарный инспектор, водопроводчик?
   – Почему же! Заходили. Несколько девок. Работу искали. Азеры, сам знаешь, к девкам лояльно относятся. Их всех камеры слежения зафиксировали.
   – Не было там одной посетительницы с ярко выраженной восточной внешностью?
   – Чего не знаю, того не знаю.
   – Видеозаписи с камер слежения случайно не сохранились?
   – Какое там! Во время последней разборки пожар случился. От «Теремка» голые стены остались. Скоро там фитнес-центр откроется, а проще говоря, бордель. Капитальный ремонт полным ходом идет.
   – А где сейчас отпечатки пальцев, которые твой приятель снял с ключа и сейфа?
   – Даже затрудняюсь сказать. Расследование-то производилось неофициальное, без ведома руководства. Проще говоря, купился он за хорошие бабки. Но лично я передал бы отпечатки в нашу картотеку. Не исключено, что они где-нибудь всплывут.
   – Поточнее узнать нельзя?
   – Нельзя, а главное, не у кого. Пропал этот пенек без вести. Теперь весны ждем. Где-нибудь в марте-апреле вытает из-под снега. А ведь предупреждали его, чтобы со всякими отморозками не водился. На двух стульях не усидишь даже при наличии очень широкой задницы.
   На том они и расстались. Донцову предстоял визит в клинику профессора Котяры, а оперу Психу – участие в операции «Невод».
 
   На сей раз Шкурдюк поджидал Донцова прямо на проходной, как будто бы никаких иных забот вообще не имел.
   – Сегодня вы прекрасно выглядите! – с ходу заявил он. – Просто цветете!
   – Дерьмо тоже цветет, – мрачно пошутил Донцов. – Когда плесенью покрывается.
   На территории клиники почти ничего не изменилось. Дворник Лукошников шаркал метлой по асфальту в дальнем конце двора. Стая ворон, громко перекаркиваясь, обследовала мусорные контейнеры, которые за истекшие сутки коммунальщики так и не удосужились вывезти.
   – Зайдем в столовую, – сказал Донцов, когда они приблизились к третьему корпусу.
   – Обед еще не готов, но думаю, что от завтрака что-нибудь осталось. – поспешил заверить его Шкурдюк.
   – Всякие разговоры о еде прошу прекратить раз и навсегда. – отбрил его Донцов. – Я не кормиться сюда хожу, а дело делать.
   Окно, о котором упоминал Ухарев, находилось не в обеденном зале, а на кухне, где на огромных электроплитах что-то жарилось, парилось и кипело, распространяя резкие ароматы заморских специй и отечественного комбижира.
   Для Донцова подобная атмосфера была чревата если не обмороком, то по меньшей мере приступом рвоты, но, поскольку на него со всех сторон пялился местный персонал, преимущественно сисястый, задастый и румянощекий, он решил во что бы то ни стало держаться гоголем.
   Демонстративно пренебрегая помощью чересчур услужливого Шкурдюка, он взобрался на подоконник, вскрыл распределительную коробочку, посредством которой сигнализация оконной рамы подсоединялась к общей цепи, и убедился, что все датчики отключены. Причем сделано это было не абы как, а со знанием дела.
   Никак не прокомментировав свое открытие, Донцов спрыгнул с подоконника (внутри что-то екнуло, как у запаленной клячи) и завел со Шкурдюком следующий разговор:
   – Кто из работников клиники имеет доступ на кухню?
   – Повара, раздатчицы, санитарки, – начал перечислять заместитель главврача. – Ну и представители администрации с инспекционными целями.
   – А дворники, грузчики?
   – Грузчики у нас штатным расписанием не предусмотрены, девушки сами справляются. А дворнику здесь делать нечего. Он и в столовую-то не ходит. Питается всухомятку тем, что приносит с собой.
   – Ясно, – сказал Донцов, припомнив эпизод с кормлением ворона.
   Дальнейшие их контакты происходили уже в кабинете Шкурдюка, без посторонних глаз.
   – Вы знаете всех сотрудников клиники? – спросил Донцов, безуспешно пытаясь сосчитать золотых рыбок, снующих в аквариуме.
   – Как же иначе! Я с каждым собеседование провожу. И ежеквартальный инструктаж по технике безопасности.
   – Нет ли у вас женщины с характерной восточной внешностью, предположительно китаянки или узбечки, хрупкого телосложения, невысокого роста и сравнительно молодых лет?
   – Есть одна такая, – даже не задумываясь, ответил Шкурдюк. – Только не китаянка и не узбечка, а бурятка. Тамара Жалмаева. Санитарка.
   – В какую смену она работает?
   – Сейчас выясним… – Шкурдюк снял трубку внутреннего телефона. – Попросите, пожалуйста старшую медсестру… Ирина Петровна, еще раз здравствуйте. Посмотрите по графику, когда работает Жалмаева… Что?… И давно?… Почему меня в известность не поставили?… Хорошо, разберемся…
   – Случилось что-нибудь? – Сердце Донцова замерло, пропустив один такт, что всегда случалось с ним, когда в наугад заброшенную сеть вдруг попадалась крупная, а главное – желанная добыча.
   – Маленькая неувязочка. – Шкурдюк от смущения даже запыхтел. – Эта Жалмаева уже четвертый день не выходит на работу и не отвечает на телефонные звонки. Заболела, наверное. Нынче грипп людей так и косит.
   – Где ее личное дело?
   – В отделе кадров. Принести?
   – Не надо, я сам схожу.
 
   В тоненькой папочке, выданной Донцову инспектором-кадровиком, женщиной, причесанной и накрашенной по моде тридцатилетнем давности, находился подлинник диплома об окончании медучилища, трудовая книжка, напечатанное на машинке заявление о приеме на работу и ксерокопия титульной страницы паспорта. Все документы были выданы на имя Тамары Бадмаевны Жалмаевой, 1978 года рождения, уроженки поселка Селендум, одноименного аймака.
   Фотография изображала серьезное девичье личико, с носом пилочкой, раскосыми глазенками и гладко зачесанными назад черными волосами. До этого Донцов почему-то представлял себе буряток несколько иначе.
   – На работу она сама устраивалась? – спросил Донцов.
   – Сама, – ответила кадровичка. – Хотя обычно к нам по рекомендациям приходят.
   – Не говорила, почему ее именно к вам потянуло?
   – Я уже и не помню. Она вообще-то не шибко разговорчивая была.
   – Странно… Имея диплом медсестры, согласилась работать санитаркой.
   – В медсестрах у нас недостатка нет. А санитарок всегда не хватает. Я предложила, она и согласилась.
   – Документы, похоже, в порядке… А как у нее с пропиской?
   – Тоже все в порядке. Я паспорт сама проверяла. Адрес имеется в заявлении.
   – Кстати, у вас все заявления на машинке печатаются?
   – Дело в том, что кисть правой руки у нее была забинтована. Дескать, обожгла. Делать нечего, я заявление напечатала, а она подписала.
   – Скорее, подмахнула. – с иронией произнес Донцов, сравнивая подписи Жалмаевой на заявлении и на паспорте. – Сходство весьма отдаленное.
   – Я же говорю, рука у нее болела. – Кадровичка, не привыкшая, чтобы ей перечили, нахмурилась.
   – Какие обязанности у санитарки? – продолжал выспрашивать Донцов.
   – Самые разнообразные. Уборка, стирка, помощь медсестре, обслуживание пациентов и так далее. Хватает, в общем-то, обязанностей. Работа хлопотная. Не каждая на нее согласится.
   – Как она характеризовалась?
   – Так себе. Ни рыба ни мясо. Замкнутая. Работала без замечаний, хоть лишнего на себя не брала.
   – По-русски хорошо говорила?
   – Нормально. Без акцента, хотя как-то чудно… – Кадровичка наморщила лоб, подбирая нужное слово. – Как кукла. Есть, знаете ли, такие говорящие куклы. Говорит одно, а на лице написано другое. Или вообще ничего не написано.
   – Я временно изымаю эти документы. – Донцов сложил все бумаги обратно в папку. – В принципе можно составить протокол изъятия. Но у нас с руководством клиники существует джентльменское соглашение, позволяющее избегать пустых формальностей. Не так ли, Алексей Игнатьевич?
   – Да-да, конечно! – охотно подтвердил Шкурдюк, лицо которого выражало горестное недоумение, свойственное детям, впервые столкнувшимся с лицемерием взрослых.
   – В заключение я хотел бы осмотреть все вещи и предметы, которыми в последнее время пользовалась… – он заглянул в папку, – Тамара Бадмаевна Жалмаева. А также ее шкафчик в раздевалке. Кроме того, прошу предъявить мне все журналы, ведомости и другую документацию, где имеются ее подписи.
   – Эх, дали маху. – скорбно вздохнул Шкурдюк. – Пригрели на груди змеюку…
   – Попрошу не делать скоропалительных выводов, – возразил Донцов. – По-моему, я не сказал ничего такого, что могло бы бросить тень на вашу отсутствующую сотрудницу.
   Покидая клинику, он мурлыкал себе под нос давно забытую песенку, ни с того ни с сего вдруг всплывшую в памяти:
 
Бежит по полю санитарка.
Звать Тамарка.
В больших кирзовых сапогах
На босу ногу.
Без размера,
Украсть успела, вот нахалка…
 
   Уже к вечеру того же дня выяснилось, что паспорт, ксерокопия которого была изъята в клинике, скорее всего подлинный, хотя и с переклеенной фотографией. Его вместе с другими вещами, имевшимися в дамской сумочке, украли два года назад у гражданки Жалмаевой, прибывшей из родной Бурятии для поступления в консерваторию, о чем имелось соответствующее заявление потерпевшей.
   Диплом и трудовая книжка оказались фальшивками, правда, сработанными на вполне приличном полиграфическом уровне. Как сообщил начальник криминалистической лаборатории майор Себякин, такого добра повсюду хоть пруд пруди. В каждом переходе метро предлагают, на каждом рынке. Мелких торговцев ловят пачками, но организаторы пока неизвестны. Встречаются фальшивки, исполненные на настоящих госзнаковских бланках.
   – И сколько такое удовольствие может стоить? – поинтересовался Донцов.
   – От двухсот до пятисот долларов, если брать в общем. А может, и дешевле. Это ведь не диплом Бауманского училища и не удостоверение члена правительства… Почему пригорюнился?
   – Жалею потраченное впустую время. И зачем я только пять лет в институте мозги сушил! Купил бы себе сейчас готовый диплом – и вся недолга.
   – Ушлые люди так и делали, – охотно пояснил майор-астролог. – Я когда-то секретный приказ читал про одного грузина, который дослужился до полковника железнодорожных войск, даже не владея грамотой. Правда, это еще при Хрущеве было.
   – Но все же до генерала не дотянул.
   – Дотянул бы, да жена сдала, которая за него прежде всей писаниной занималась. На почве ревности сдала… Между прочим, генералу или маршалу грамота вообще без надобности. Было бы горло луженое. Не буду называть фамилии, но таким примерам несть числа…
 
   По адресу, указанному в заявлении лже-Жалмаевой, проживали совсем другие люди, никогда не водившие знакомства с бурятами, а тем более с бурятками. Номер телефона, который она сообщила при поступлении на работу, вообще не существовал в природе.
   Из дюжины подписей, оставленных на различных документах, не было и двух схожих между собой.
   «Как курица лапой нацарапала». – так прокомментировал эти каракули майор Себякин. Просто удивительно, что никто в клинике не обратил на это внимания раньше. Впечатляли и результаты дактилоскопической экспертизы. Кожные узоры, оставленные самозванкой на различных бытовых предметах в клинике, соответствовали тем, что имелись на загадочной рукописи, полученной Донцовым от Шкурдюка.
   Более того, аналоги нашлись и в центральном криминалистическом архиве. Эти были поименованы так: «Дактилоскопические отпечатки внутренней поверхности ногтевых фаланг большого и указательного пальцев правой руки, принадлежащие неизвестному лицу, причастному к краже денежных средств из сейфа ЗАО „Теремок“. Пропавший без вести коллега опера Психа хоть и не брезговал подрабатывать на стороне, однако свой профессиональный долг выполнял честно.
   Что касается загадочного текста, то он по-прежнему оставался непрочитанным, хотя, по уверению Кондакова, определенные подвижки уже имелись. Во всяком случае, это была не мистификация и не набор каких-либо ничего не значащих символов, а реальное сообщение, зашифрованное столь оригинальным способом.
   Правда, во всей стране набралось бы не больше семи-восьми человек, способных сделать такое. Каждый из них был на виду, пользовался безукоризненной репутацией, и никакого отношения к криминальной среде (а также к психиатрии) не имел.
   И в самом деле, невозможно было предположить, что вне узкого круга профессиональных лингвистов появился вдруг человек, свободно владеющий арамейским, сабейским, древнегреческим, египетским и санскритским письмом. Это было равносильно тому, что какой-нибудь заурядный перворазрядник преодолел бы планку на высоте в два с половиной метра.
   Короче говоря, листок бумаги, попавший в руки Донцова, являлся сенсацией сам по себе, вне зависимости от места и обстоятельств обнаружения.
   Однако интуиция подсказывала ему, что расшифрованный текст не только не поможет найти убийцу Наметкина, но еще больше запутает следствие. Единственной реальной зацепкой оставалась пока девушка с нездешней внешностью, которую Донцов окрестил для себя «Тамарка-санитарка» (зачем зря полоскать фамилию, не имеющую к этой некрасивой истории никакого отношения).
   Она подолгу службы посещала палату Наметкина, пользовалась целым набором фальшивых документов, легко справлялась с чужими сейфами, умела отключать охранную сигнализацию, но не могла толком расписаться в платежной ведомости, чуралась близкого общения с коллегами по работе и, по сведениям, полученным в клинике, иногда теряла ориентировку во времени и пространстве, что выливалось в краткие приступы истерии или в тяжкий, но тоже кратковременный ступор (к сожалению, эти сведения оказались новостью не только для Донцова, но и для Шкурдюка).
   Как пояснила старшая медсестра: «Лучше истеричка, чем алкоголичка. Лично я по работе никаких претензий к ней не имею. Вы сами попробуйте целый день потаскать подкладные судна или перестелить дюжину обоссанных кроватей».

ГЛАВА 9
РУКОПИСЬ, НАЙДЕННАЯ ПОД КРОВАТЬЮ

   Разыскать человека по одной только не совсем четкой фотографии – задача непростая. Тем более, если этот человек имеет опыт нелегального существования. К тому же в большом многонациональном городе, который иногда сравнивают с проходным двором, а иногда – с вавилонским столпотворением.
   Для этого существуют разные способы. Применительно к Тамарке-санитарке они выглядели приблизительно так.
   Во – первых, раздать эти фотографии всем патрульным милиционерам, дворникам, вахтерам, охранникам и консьержкам, проинструктировать всех оперативников, поднять на ноги всех тайных осведомителей и сексотов, привлечь на помощь печать и телевидение. Однако этот способ противоречит условиям, выдвинутым полковником Горемыкиным, а кроме того, не обещает немедленных результатов.
   Во – вторых, розыск особы, имеющей непосредственное отношение к краже денег из фирмы братьев Гаджиевых, можно спихнуть на азербайджанскую преступную группировку, едва-едва успевшую зализать раны, полученные в разборках по поводу этой самой кражи. За свои кровные сто тысяч земляки братьев-покойников не только весь город перетряхнут, но и в загробный мир спустятся. Однако (ох уж это вечное «однако») с таким же успехом можно послать черта на поиски дитяти. Даже если азеры и получат часть своих денег обратно, что по истечении такого срока весьма проблематично, то Тамарка-санитарка все равно обречена. Ремни из нее будут резать, кишки на шампур наматывать, матку наизнанку выворачивать. Жалко девку, да и на расследовании лучше заранее поставить крест.
   И третий вариант, самый перспективный, – обратиться за содействием к главарям азиатских диаспор (то, что Тамарка-санитарка никакая не бурятка, а скорее всего китаянка или вьетнамка, в категорической форме заявляли все, кто знал ее по жизни). Правда, эти инородцы, в отличие от славян, своих вот так запросто не сдают, хотя продать, наверное, могут. Пусть не за деньги, которых все равно нет, а за какие-нибудь конкретные услуги. Или уступки.
   Свои умозаключения Донцов изложил Кондакову и Цимбаларю в приватной беседе за чашкой чая. При этом он старательно избегал всякой конкретики, способной пролить свет на подоплеку дела или на его фигурантов. Задача формулировалась предельно кратко и доходчиво: «Вот эта хромосома косоглазая нужна мне позарез в самый ближайший срок и обязательно в товарном виде».
   – Дай-ка полюбоваться. – Цимбаларь завладел фотографией Тамарки-санитарки. – Действительно, на потомка Чингисхана не похожа. Я бы определил место ее происхождения так – Восточная, а скорее Юго-Восточная Азия. Мне похожие акашевки в Таиланде лечебный массаж делали.
   – И только? – хмыкнул Кондаков.
   – Что – и только? – взыскующе уставился на него Цимбаларь.
   – Один только лечебный массаж?
   – Исключительно лечебный. Без всякого контакта с эрогенными зонами. Я там здоровье восстанавливал после показательной схватки с чемпионом Гонконга по борьбе без правил. Меня в то время даже пятилетняя девчонка могла ногами забить.
   – Ближе к делу. – напомнил Донцов.
   – Раньше, в эпоху железного занавеса, мы бы такую мартышку-коротышку шутя отыскали, – сказал Кондаков. – А теперь их на каждом рынке тысячи. И все на одно лицо. Вот на такое. – Он щелкнул ногтем по фотокарточке.
   – Это они для нас все на одно лицо. Я Сунь Ят Сена от Хо Ши Мина даже под микроскопом не отличу. А свои их очень даже различают, – возразил Цимбаларь. – Тут правильная была мысль высказана. Надо к ихним авторитетам на поклон идти. Пусть Петр Фомич слегка прошвырнется по свежему воздуху, растрясет свой простатит с геморроем. У него старые связи, наверное, в каждом восточном посольстве найдутся. Так сказать, бывшие друзья по оружию. А уж косоглазые разведчики с косоглазыми бандитами всегда договорятся. Отдадут вам девочку в целлофановой упаковочке, и еще розовой ленточкой перевяжут.
   – Я, допустим, пройдусь! – возвысил голос Кондаков. – А ты чем будешь заниматься, фуфломет?
   – Найду чем. За меня не беспокойтесь… Ты говоришь, паспорт у нее липовый? – обратился Цимбаларь к Донцову.
   – Да. Но она вряд ли им воспользуется. Девка тертая.
   – Тогда она попробует сделать новый. Если загодя не сделала. Вот я и хочу зайти с этой стороны. Есть у меня кое-какие знакомства в соответствующих кругах. Не каждый день такие мордашки на наши ксивы лепят. – Он пальцами оттянул к вискам уголки век и прогнусавил: – Глаз узкий, нос плюский, совсем как русский…
   – А ведь вас всех воспитывали в духе интернационализма, – произнес Кондаков с осуждением (искренним или фальшивым – неизвестно). – И откуда что взялось… Одни расисты-шовинисты кругом.
   – Нас в духе интернационализма заочно воспитывали. По книжке «Хижина дяди Тома», – не замедлил с ответом Цимбаларь. – А когда эти дяди Томы и братцы Сяо стали на мой глоток кислорода претендовать и на мою бабу облизываться, тут пошло конкретное воспитание. Называется – извини-подвинься.
   – Ладно, нечего попусту болтать. – За отсутствием в пепельнице свободного места Кондаков сунул окурок в чайный стакан. – Ты заходи со стороны граверов, а я возьму на себя международные связи. Опыт кое-какой действительно имеется… Будем надеяться, что народы, в течение полувека противостоявшие мировому империализму, сохранили внутреннее единство и поныне. Что ни говори, а приятно, когда даже воры и проститутки остались верны светлым идеалам.
   – Это уж точно! – согласился Цимбаларь. неизвестно кому подмигивая в потолок.
   Зазвонил городской телефон, и, как всегда, трубкой завладел Кондаков.
   – Да, – сказал он после некоторого молчания. – Вы попали по адресу… К сожалению, я не располагаю сейчас свободным временем… Тем более, что эта проблема касается меня только боком… Кого она касается непосредственно? Есть у нас один такой… Да, именно он и заказывал экспертизу. С ним и пообщаетесь… Всего хорошего!
   Кондаков положил трубку, прежде чем Донцов, уже сообразивший, о какой именно экспертизе идет речь, успел перехватить ее.
   – Лингвисты звонили? – тщательно скрывая раздражение, поинтересовался он.
   – Они самые. Ждут тебя в своем институте на кафедре ностратических языков.
   – Каких, каких? – дурашливо переспросил Цимбаларь. – Обосратических?
   – Ностратических, лапоть! – презрительно скривился Кондаков. – Наших то есть. Все языки от Атлантического океана до Тихого – ностратические. Кроме всяких там китайско-тибетских и абхазо-адыгейских.
   – Перевод, следовательно, готов? – уточнил Донцов.
   – Готов. Но эти академики доходных наук горят желанием переговорить с тобой. Наверное, думают, что ты сам написал эту галиматью.
   – Так и быть, съезжу. – Донцов глянул на часы. – Время терпит… А вы уж меня не подведите. В лепешку разбейтесь, но девку найдите. С тебя, Саша, особый спрос. – Он хлопнул Цимбаларя по плечу. – Сам ко мне в вечные должники напросился. Вот и отрабатывай.
   – Хм, – глубокое раздумье, вдруг овладевшее Кондаковым, состарило его как минимум на десять лет. – Вечный должник… Раньше это многое значило. Вплоть до самопожертвования. Такими словами зря не бросались.
   – Так это раньше! – произнес Цимбаларь назидательным тоном. – Сейчас другие времена. Эпоха инфляции, приватизации и переоценки ценностей. Теперь вечным должником можно стать за пачку сигарет или упаковку презервативов.
 
   Сначала Донцов хотел вновь воспользоваться услугами Толика Сургуча, но потом как-то передумал. Не очень-то тянет встретиться с человеком, который заказал тебя киллеру, пусть и за твои собственные деньги.
   До Института языкознания его подбросила на двухместном «Ламборджини» дама в соболях и дорогущих украшениях.
   Донцов так и не понял, чего ради она взяла его в попутчики.
   По крайней мере – не из-за денег, ведь только одна ее сережка стоила, наверное, больше, чем старший следователь мог честным трудом заработать за год. Возможно, даму в соболях привлекал риск – авось очередной пассажир попытается се задушить. Нынче всяких извращенок хватает.
   Впрочем, навыки ее вождения (а вернее, полное отсутствие таковых) наводили на мысль, что свежеиспеченной автомобилистке просто не хочется погибать в одиночестве.
   В здании, построенном еще в те времена, когда о науке языкознании и слыхом не слыхивали, Донцова поджидали двое специалистов-лингвистов – мужчина и женщина.
   Представившись со старомодной учтивостью, они проводили гостя в просторный и совершенно пустой буфет, стены которого украшали портреты солидных мужей с бородами и бакенбардами, среди которых узнавался только Владимир Даль в щегольском картузе. Судя по всему, рандеву науки и сыска должно было состояться именно здесь. Допускать в академические пенаты таких особ, как Донцов, то ли опасались, то ли стеснялись.