– Она нужна мне, Бенжамен, нужна во что бы то ни стало. Мы любим ее, слышите, мы готовы уничтожить ее, лишь бы она не досталась вам. Одно ваше слово – и я изолирую ее навсегда. Просите взамен все, что пожелаете.
   Я наконец сделал выбор – грохнулся в обморок. Это было все равно что сказать «да».
   Часом позже я сидел в уютном кабинетике без окон, где пахло воском от натертого пола, погрузив нос и пол-лица в раструб огромного ингалятора. Конической формы прибор из красного дерева, похожий на трубу старинного граммофона, был обтянут изнутри полиэтиленовой пленкой и укреплен на медной дощечке, привинченной к низкому столику. Зажмурившись и приоткрыв рот, я блаженствовал, овеваемый нежнейшим дуновением, – то моя возлюбленная, постепенно увядая, кадила мне божественным фимиамом своей молодости. От этого сладкого запаха мне еще несколько дней потом не хотелось ни пить, ни есть. В меня будто впрыснули свежую кровь, летучие флюиды осели на моем лице, обновив его. Я вдыхал ее уходящую жизнь и вновь переживал через обоняние весь наш роман, узнавая дурманящие ароматы моей подруги, ее дорогих кремов и косметики, роскошных духов и дезодорантов, которыми она себя окропляла. Все это разливалось вокруг меня мощным хором, кружило голову; захлебываясь в этих дивных волнах, я даже разделся догола, чтобы они омыли меня всего. Когда накатывало с особенной силой, я ложился на диван, переводил дыхание. Пиршество ароматов, да и только – жуть, настоящий обонятельный каннибализм. Я опьянел, словно пригубил женственность в чистом виде. Я запасался энергией впрок: прекрасный цветок, умирая, возвращал меня к жизни. О том, что Элен три месяца томилась в заточении и ждала освободителя, а освободитель-то ее и погубил, я больше думать не хотел. Она ведь сама собиралась донести на меня, предательница, – я просто опередил ее. Во мне ни на миг не шевельнулось подозрение, что Стейнер мог обмануть меня, и я, даже не представляя себе, какую чудовищную гнусность совершаю, продолжал купаться в блаженстве.
   В конце концов, что такого? У Элен жизненной силы в избытке, пусть уступит мне немного: сытые должны делиться с голодными. Я ведь завидовал ей, как завидует угасающий день ясному утру. И я действительно чувствовал, что оживаю: уж не знаю, в силу какой химической реакции, в моих жилах заиграла кровь, мускулы стали крепче, кожа – свежее. Так продолжалось недели две – каждый день я приникал к раструбу и пил, смакуя, долгими глотками, жизнь моей невесты.
   После этих ингаляций я ощутил в себе бодрость небывалую. Я просто не узнавал себя: исчезли круги под глазами, волосы заблестели, выглядел я теперь почти на свои годы. Что-то неуловимо новое появилось в моем лице, волшебный налет какой-то… Мне и в голову не пришло, что я мог почувствовать себя лучше просто оттого, что провел две недели в горах, на свежем воздухе. Я помолодел, я будто принял крещение, и новая жизнь открывалась передо мной. Я стал другим человеком и обрел семью. Я всегда завидовал людям, которые объединяются в братства по идеям, людям, чья жизнь полна особым смыслом. В любом обществе, сказал мне как-то Стейнер, есть маленькая горстка избранных – им законы не писаны, им заповеди не указ, и видят они дальше большинства. Я тоже хотел стать таким и был готов на все, чтобы снискать уважение троицы. Будущее виделось мне радужным.
   Но однажды утром, ни с того ни с сего, Стейнер с Франческой позвали меня в кухню и довольно сухо попросили покинуть их дом. До меня даже не сразу дошло, что они говорят всерьез.
   – Это невозможно. А как же наш уговор? Вы обещали…
   – Мы свое слово сдержали, Бенжамен. Вы отдали нам Элен, вы дышали ею, мы с вами в расчете.
   – Но почему вы гоните меня? Что я такого сделал?
   – Вы просто нам больше не нужны.
   – Но я думал… я думал, мы друзья!
   – Мы и останемся друзьями, Бенжамен… на расстоянии.
   Я пытался вымолить хотя бы отсрочку, клянчил, убеждал. Готов был даже платить за проживание, вносить свою долю. Все напрасно. Они и не любили меня никогда, им нужна была Элен. Меня выпроваживали как шестерку, выбрасывали как балласт. Невысокого же они обо мне были мнения, не хотели взять даже в подручные к Раймону. Это меня добило. Я пожертвовал для них всем, а они бросают меня на произвол судьбы! Я вспылил, заперся на ключ в своей комнате, это не возымело действия, и тогда я пригрозил, что сдам их полиции. Тут-то Стейнер и поймал меня на слове – запихнул в свою машину, отвез в соседний городок, высадил перед жандармерией и подтолкнул к самым дверям.
   – Валяйте, выкладывайте им ваши страшные тайны.
   Из здания как раз вышел полицейский в форме. Стейнер окликнул его – они были знакомы.
   – Капрал, вот этот господин желает сообщить вам о преступлениях, совершенных в моем доме. Капрал улыбнулся, похлопал его по плечу и, даже не удостоив меня взглядом, пошел своей дорогой.
   – Зарубите себе на носу, – прошипел Стейнер, – все это выше вашего разумения. Вы – всего лишь щепка, попавшая в водоворот.
   Он дал мне в порядке компенсации двадцать тысяч франков и пожелал всего наилучшего. Раймон, как был, в майке и рейтузах – он катался на велосипеде для поддержания формы – отвез меня на вокзал в Понтарлье. За всю дорогу этот хорек рта не раскрыл, только напомнил, что в моих интересах помалкивать. У них, мол, на меня досье собрано. Вот как они меня отблагодарили, а я-то ради них пошел на такую подлость!
   Ну вот почти и конец моей горестной повести. В Париже я сперва отправился на квартиру Элен и забрал все, что могло бы навести на мой след, постаравшись при этом никому не попасться на глаза. Потом вернулся в свою конуру в XIX округе – все это время я продолжал за нее платить. Пришлось опять привыкать к прежней богемной жизни. Целый год я купался в роскоши, жил на всем готовом, и меня в дрожь бросало при одной мысли, что я снова окажусь на мели. Я чувствовал себя жалким ничтожеством. Заставил себя сесть за новый роман, снова занимался грабежом, обнаглел пуще прежнего, переписывал целые страницы, но дело все равно не клеилось. Стейнер лгал: никаких способностей у меня не было. Об Элен я старался не думать, чтобы не завыть от стыда и горя.
   Прошло два месяца. Я кое-как сводил концы с концами. Однажды утром я собирался к своему издателю, передать ему первый вариант книги. Нервничал жутко. Я брился перед зеркалом, и вдруг левую сторону лица как прострелило; я стиснул зубы, рот искривился в какой-то чудной гримасе, веко задергалось, и левый глаз перестал видеть. Это продолжалось с полминуты. А час спустя, когда издатель восторгался фразами Набокова, Виктора Гюго, Андре Жида и Валери – я присвоил их, не изменив ни одной запятой, – меня опять перекосило.
   – Что с вами, зубами маетесь? Вы так скалитесь, будто у вас вся челюсть болит!
   Я удрал, оставив разбросанные по столу листки рукописи. Бежал, бежал, пока не выбился из сил. И во всех витринах видел свое отражение, видел эту жуткую судорогу, исказившую пол-лица. После этого я целыми днями лежал, забившись под одеяло. Тик временами отпускал, но возобновлялся, стоило мне посмотреться в зеркало. Прошла неделя. Однажды меня скрутило не на шутку, ужасно разболелась голова, веко падало, как косо прибитый ставень, левая щека выплясывала сарабанду не в лад с остальным лицом, морщилась, дергалась. И вдруг мне все стало ясно: искаженное лицо, которое я видел в зеркале над раковиной, – это не я, это же Элен! Мне передался ее нервный тик. Я его подцепил, вдыхая ее флюиды, ее лицо наложилось на мое. Вот так: хотел взять себе ее юность, а в придачу получил эту гримасу. То была ее месть. Она настигла меня, запечатлелась на моем лице, влезла в мое «я», вытеснила меня из собственной шкуры. Оказывается, раньше я и не представлял себе всей глубины своей низости; а что подумают обо мне люди? От этой мысли меня прошиб холодный пот. Я стал жить отшельником, избегал яркого света, людных мест. Я боялся: вдруг во мне узнают Элен, донесут на меня, обвинят в похищении. Ее безмолвный двойник следовал за мной повсюду и мог выглянуть в самый неожиданный момент. Левая половина моего лица корчилась в судороге, а правая опять старела. Целительный эффект устьев юности сошел на нет, хотя кое-где, островками, еще сохранилась здоровая, гладкая кожа. Да как я мог поверить в это чудодейственное средство? в эту чушь? Теперь, всматриваясь в свое отражение в зеркале, я вижу два лица: старика, в которого постепенно превращаюсь я сам, и юную шалунью, которая корчит мне рожи.
   С тех пор я – конченый человек. В аптеке я купил себе несколько масок, в одной из них вы меня видели. Хотел, пока не встретил вас, навсегда спрятать свое лицо, как вор прячет краденое, скрыть печать моей подлости. Писать я бросил, деньги кончились, пришлось сменить мой клоповник на каморку еще теснее и грязнее. От людей я прячусь, выхожу только ночью. Так и скрываюсь на улицах среди парижской голытьбы. Три дня назад на набережной острова Сен-Луи меня взяли полицейские и отвезли в Отель-Дье. Мне уже было все равно. Но когда я увидел вас, то решился все рассказать. Вы были не похожи на других, вы показались мне доброй, способной понять и еще – неуверенной. Мне больше нечего терять, я хочу искупить свою вину, пусть даже ценой жизни. Несколько раз я звонил Стейнерам, но их телефон в Юра отключен. А в справочной службе такой фамилии не значится. Доктор, вы должны мне помочь, вы должны найти Элен.

 
   Бенжамен повысил голос, почти сорвался на крик. Собор гудел, как улей, было уже одиннадцать. Толпы экскурсантов текли сплошным людским потоком по обе стороны центрального нефа. Мы были совершенно одни – так не уединишься и на необитаемом острове. Из какого-то детского любопытства мне все еще хотелось увидеть его лицо. Он нехотя согласился. Но я была жестоко разочарована. Без маски и шапочки Бенжамен Толон оказался именно таким, каким он себя описал: состарившийся ребенок с усталым лицом и выражением побитого пса. Глаза были пустые, щеки очень бледные. Как-то не верилось, что этот невзрачный человечек пережил такие удивительные приключения. Видно, горе наложило на него отпечаток, изменило его лицо. Я попыталась представить себе Элен. Почему она влюбилась в него? Наверно, пожалела: у него такой страдальческий вид.
   – Ну что, вы удовлетворены?
   Он вцепился в мою руку. Наклонился к самому моему уху. Вблизи я заметила, как потрескались его губы.
   – Я признался во всем. Слово за вами. Очень вас прошу…
   Едва он открыл рот, как лицо его скривилось. Щека судорожно задергалась, левый глаз замигал, точно перегорающая сигнальная лампочка. Припадок, сразу же подумалось мне, и, скорее всего, истерического происхождения. Лицо отчетливо делилось надвое по вертикали от переносицы. Казалось, будто в левой половине бьется кто-то живой, силясь вырваться. С этой гримасой под склоненными ликами святых в нишах собора он напоминал безумцев, на которых было так падко средневековье, видевшее в них посланцев Божьих.
   – Вот, смотрите, как она резвится на моем лице. Это ее час, опять пришла наказывать меня. Он уже не говорил – квохтал взахлеб.
   – Умоляю вас, поезжайте, найдите ее, скажите ей: я никогда себе не прощу, что оставил ее в лапах у этих негодяев.
   У него вырвался судорожный смешок. Дрожащей рукой он протянул мне какую-то бумажку.
   – Вот, передаю вам эстафету. А я – я должен заплатить сполна.
   Глаза его вдруг погасли, словно кто-то выключил ток, лицо перестало дергаться, да так внезапно, что меня это поразило сильней, чем сам приступ. Пока я приходила в себя, его и след простыл – я не успела заметить, как он растворился в толпе экскурсантов. Бежать за ним? К чему? Я развернула бумажку – это оказался нарисованный от руки план местности с указаниями, как добраться до «Сухоцвета», и карта дорог от самого Безансона. Наверху было выведено большими буквами: «Спасибо». У меня закружилась голова, и пришлось схватиться за спинку стула, чтобы не упасть.




ЭПИЛОГ


   Вернувшись домой на улицу Нотр-Дам-де-Рекувранс, я легла прямо на пол, поставила на полную громкость пластинку египтянина Фарида эль-Атраха – это один из моих любимых певцов, – свернула косячок и долго лежала, затягиваясь и глядя перед собой широко открытыми глазами. Я чувствовала себя пустой, будто выпотрошенной, и мне казалось, что я парю над полом. Фарид повторял «Аввал Ханса», завораживая, а толпа ревела от восторга; жаль, я не понимаю арабского, который год обещаю себе выучить его, ради отца. Я вырубилась и проспала сутки без просыпу; автоответчик щелкал, не переставая, – звонок я отключила. Фердинанд звонил из Антиба раз десять. Я хотела было набрать номер Аиды, но в последний момент раздумала. Услышь я ее плач, точно не устояла бы.
   Я собрала вещи в дорожную сумку и вскоре уже катила в своей дышащей на ладан малолитражке по южной автостраде. Перед Дижоном вдруг, не раздумывая, свернула и, вместо того чтобы продолжать путь через Макон и Лион, покатила на восток. Я не хотела ехать к Фердинанду, любовь прошла, я сбросила ее с себя, как платье. За три дня слова Бенжамена проникли в мою кровь и исподволь делали свое дело, убеждая. Из слушательницы этой сказки я мало-помалу становилась участницей. Я развернула на приборной панели план Бенжамена: его мелкий, с сильным наклоном почерк переплетался с линиями дорог и рек. Солнце стояло еще высоко, нещадно слепило меня через открытый верх машины. Я запрокинула голову и подставила лицо его восхитительно жгучим лучам.
   Что-то влекло меня в эти горы, я сама не могла объяснить, что именно. Я миновала Безансон и ехала к Понтарлье. Чем выше взбиралась, тем основательнее, плотнее становились попадавшиеся по пути дома. Платаны зеленой аркой смыкались над автострадой, создавая прохладную тень. Воздух был каким-то удивительно мягким, трава гуще, чем внизу. Я проезжала ущелья, вместилища тьмы, никогда не впускавшие свет, узкие горловины, над которыми нависали складками скалы, похожие на бульдожьи морды. По виадукам, как канатоходцы на головокружительной высоте, везли пассажиров маленькие вагончики. Было что-то безумно притягательное в этих деревушках под гнетом тишины: до того тихо, что зажурчит где-то ручеек – и заслушаешься. Вскоре начались альпийские луга на каменистых нагорьях, заросших тысячами елей. Шоссе вилось узкой лентой среди буйной зелени пастбищ. Задумчиво жевали коровы, а над ними мерно покачивались сиденья застывшей канатной дороги. Потом шоссе углубилось в полумрак хвойного леса. Навстречу попадались машины с хохочущими ребятишками и загорелыми отпускниками – все отдыхали на полную катушку. Стало почти свежо, лес благоухал, горные речки бурлили и пенились под мостиками. Как-то не верилось, что в этом славном уголке земли осуществляется некий чудовищный замысел.
   Меня охватило возбуждение. Жуткую авантюру я затеяла, что и говорить, – и все же почему-то ликовала. Атмосфера была какой-то по-особому насыщенной. Я свернула на проселок, услышала, как шасси заскребло по земле, и остановилась на опушке мелколесья. Если верить плану Бенжамена – а пока он был точен, – в конце вот этой извилистой тропы находился «Сухоцвет». Остаток пути я решила пройти пешком: лучше, чтобы меня не заметили. Я пошла напрямик, радуясь, что надела джинсы и кроссовки. Пуловер повязала вокруг талии. Ноги вязли в рыхлой земле. Тени сгущались, удлинялись, низкие ветки елей торчали, словно шипы, из серых, обросших мхом стволов. В небе бесшумно парил сарыч, широко раскинув крылья и описывая круг за кругом, – уж не на меня ли он нацелился? Солнце клонилось к закату, было почти восемь.
   Очертания гор таяли в дымке, над землей плыли клубы тумана, и я ныряла в них, точно пловец в волны. Взобравшись на горку, я сразу увидела высокий утес, поросший сверху елями; дом под ним выглядел как маленькая голова в большой шапке. Я подкралась ближе, пригнувшись во влажной траве, и наконец как следует разглядела «Сухоцвет» – края его двускатной крыши действительно почти касались земли. Да, дом был передо мной, в точности такой, как описывал его Бенжамен, – у меня даже дух захватило. Было тихо, ни живой души, дорога, ведущая к воротам, почти совсем заросла. Давным-давно никто по ней не ездил. Все как вымерло. Дом казался нежилым. Я не знала, что и подумать. В конце концов, события, о которых рассказывал Бенжамен, произошли больше года назад. Может быть, Стейнеры уехали?
   Стемнело; ночь полнилась жужжанием, стрекотанием, шорохами, где-то каркали вороны. «Сухоцвет» притаился у кромки леса; странно, но от этой развалюхи веяло грозной силой. Казалось, дом спит, однако он знал, что я здесь, он выпускал свои невидимые антенны, которые распознавали людей: друг идет или враг? Этот дом, этот гибельный для молодости застенок ждал меня. Я обошла вокруг, включив фонарик, который предусмотрительно захватила с собой. Один ставень на окне первого этажа был закрыт неплотно. Я подняла какой-то сучок, вставила его в щель, нажала – сучок хрустнул, но ставень приоткрылся. Я взяла камень и выбила стекло. Оно поддалось не сразу. Я влезла в окно и спрыгнула в пустую комнату; пахло затхлостью, на полу валялся мусор. Я осмотрелась, – должно быть, это была столовая с большим камином в углу. Я обшарила ее вдоль и поперек, потом вышла в прихожую. Кабанья голова без глаз и клыков косо висела на одном гвозде. Я споткнулась о сломанный стул.
   Глупо, но мне было не по себе. Деревянная лестница вела наверх. Почему-то я не узнавала дом, описанный Бенжаменом. Сомнения одолели меня. Дом скрипел сверху донизу, отзывался на каждый шаг короткими стонами, как старая рухлядь, с которой не церемонятся. Я толкнула еще какую-то дверь, – похоже, за ней находилась кухня. Стены, дверные ручки – все было покрыто липким налетом. На столе, на прожженной клеенке, красовалась помятая кастрюля. Старая плита была открыта, из нее пахло мокрым углем. Я спугнула паука, мирно спавшего в раковине. Пошарила фонариком по стенам и – вот так сюрприз! – обнаружила деревянную панель, о которой говорил Бенжамен. Она была приоткрыта. Каменные ступеньки вели в подвал. Теперь все сходилось, даже как-то подозрительно точно. Я попыталась включить свет – выключатель остался у меня в руке. Здесь было почти холодно. Луч фонарика дрожал, высвечивая плинтус, разбитую плитку пола, какие-то тряпки. Показалась в маленькой каморке с низким каменным потолком, заваленной пожелтевшими коробками, деревянными ящиками, садовым инвентарем. Где же бойлер, который так поразил Бенжамена? Вместо него я увидела стену из кое-как пригнанных друг к другу кирпичей. Подвал замуровали. Я постучала по кладке фонариком. Звук был гулкий. И тут я заметила на полу, среди перепутанных проводов и какого-то хлама, тюфяк. Он был весь в пятнах и покрыт плесенью. У меня задрожали колени, и я присела, чтобы прийти в себя.
   Вдруг мне показалось, что наверху кто-то ходит. Я погасила фонарик, затаилась. Темнота вокруг жила, дышала, тихие шорохи толпой невидимок обступали меня. Возникали и исчезали какие-то странные тени. Я хотела встать, крикнуть, позвать на помощь. Но так и сидела на тюфяке, будто приросла. Я чувствовала, как чьи-то глаза со всех сторон следят за мной.
   Постепенно до меня начало доходить: «они» послали Бенжамена ко мне в больницу, чтобы заманить меня сюда и запереть в подземелье. «Они» выбрали меня, выследили, выяснили обо мне все досконально, плели свою паутину терпеливо, хитроумно, зная, на какую наживку меня ловить, – и я клюнула. Может, и Фердинанд был частью этой ловушки. Я пошла на поводу у самого нелепого, самого чокнутого из моих пациентов, который наплел мне с три короба – и ведь заинтриговал. Я не держала на него зла. Мне было даже лестно, что меня сочли достойной войти в список узниц.
   Да, эти люди были достойны восхищения, они добились большего: я сама захотела лишиться молодости и красоты – пусть меня запрут. Все равно, какой смысл ждать, пока время вынесет свой приговор: ведь пройдет несколько лет – и я померкну, достигну возраста, когда пленительное девичье личико превращается в кислую и строгую мину зрелой женщины. События последних дней с бешеной скоростью прокручивались в моем мозгу, и, вспомнив весь этот клубок совпадений и случайностей, я убедилась, что он очень смахивает на тщательно продуманную западню, И ведь заставили меня поверить, что дом необитаем, заманили прямо сюда – вот это талант!
   Что ж, пришел мой черед платить – я готова. Я легла на тюфяк, вытянув руки вдоль тела: собственные кости казались мне тяжелыми, меня тянуло вниз, как будто я уже рассталась с собой, освободилась от прежней оболочки. Ну вот, сейчас они явятся – похотливый старикан, мерзкий карлик и жирная ведьма. Я еще не знала, что будет означать для меня их приход – облегчение или муки. Мне бы встать, бежать отсюда, но вдруг навалилась смертельная усталость, какая-то непреодолимая сила приковала меня к тюфяку. Ничего не поделаешь, так я и останусь погребенной в недрах горы. Я то проваливалась в сон, то просыпалась. Очень хотелось пить. Где я – никто не знает; наверно, я вернусь в мир, постарев на двадцать лет, и мне не будет больше места среди людей. Я звала на помощь, выкрикивала имя Фердинанда, мне привиделась Лида, она плакала, а ее косичка расплеталась на пряди, на локоны, а потом обмоталась вокруг шейки и стала душить ее.
   Наконец наверху хлопнула дверь – раз, другой. Ну все, они идут, сейчас заберут меня. Зубы у меня стучали, голова кружилась, но где-то глубоко под этим ужасом я ощущала лихорадочное нетерпение: скорей бы, скорей! Я так ждала этой минуты, я ведь всю жизнь мечтала быть бабушкой и никем другим. Может быть, меня посадят вместе с Элен, мы с ней подружимся, будем дряхлеть вместе – две маленькие старушки, не прожившие жизнь. Я протянула руки в темноту – ну же, давайте! Заберите меня, ради Бога, бросьте меня в подземелье!
   Но нет – дверь хлопала от сквозняка. Она продолжала стучать, глупо, механически. Мне стало даже обидно. Я приподнялась на локте; виски ломило, кровь стучала в ушах, болела поясница. Мои глаза привыкли к потемкам, и теперь я различала слабый свет там, где начиналась лестница. Надо мной вились с жужжанием мухи. Я что, уже разлагаюсь, гнию, как падаль?
   Я чувствовала кислый запах от моего тела – смесь страха и испарины. В голове мутилось. Я закусила губу. Не верилось, что я могла так заблуждаться. Наверно, я уже постарела и сама не заметила как. Я провела рукой по лицу – ну, где же морщины, складки, обвислости? Ничего такого я не нащупала. Все было на месте – нос, лоб, и волосы по-прежнему густые. Зеркало мне, срочно! Хотелось есть, просто до ужаса, и мне было стыдно: что за низменная потребность, когда я готовлюсь к переходу в новое качество.
   Я поднялась с вонючего тюфяка, меня шатало, и холод пробирал до костей. От затхлых запахов подташнивало. Я отряхнулась и на ватных ногах поднялась по скользким ступенькам. Сколько прошло времени, я понятия не имела. Все тело ломило. Я толкнула дверь и вышла в кухню. Сквозь щели в ставнях пробивался солнечный свет. Лучи пронзали густой сумрак, освещали пляшущие пылинки, целые галактики пыли. Я споткнулась о дохлую мышь, увидела в углу, в соломенном гнезде, трупик какой-то птицы с взъерошенными перышками.
   Распахнув окно и ставни, я перелезла через подоконник. Разноцветные пятна заплясали перед глазами, свет обжег меня. Было раннее утро. Все трепетало, шелестело, оживало; от запаха сырой травы у меня защекотало в носу. Воздух был чистый, чуть прохладный, бодрящий – то, что надо. Большое оранжевое солнце вставало над кронами деревьев, пробуждая горы во всем многообразии красок.
   На пригорке стояла косуля и, склонив головку, смотрела на меня без малейшего испуга, только тонкие ноги подрагивали. На груди белело пятнышко – как медальон. Она хотела мне что-то сказать, ее глаза из-под длинных ресниц силились сообщить что-то важное. Косуля пару раз качнула головкой, поскребла землю копытцами и не спеша удалилась походкой балерины – только ветки хрустнули.
   Вокруг журчали ручьи, лаская слух своим детским лепетом, водопадик разбивался о камни в облаке пенных брызг. Длинные свечи вспыхивали на верхушках елей, болтун-дрозд завел на ветке свою серенаду. Над головой проносились птицы, угрюмый хвойный лес полнился щебетом. Высоко в небе плыли большие белые облака, пухлощекие, как ангелы на картинках. Дивная симфония звуков и красок.
   Поток любви захлестнул меня. Надо жить, говорила мне природа, надо вернуться к собратьям-людям и не пасовать перед жизнью. В этом заброшенном доме мне было подарено второе рождение. Да как я могла бояться? Пусть «Сухоцвет» существовал лишь в воспаленном воображении, мне он все равно был дороже всего на свете. Ведь любой рассказ не тем хорош, что соответствует действительности, а тем, что помогает взглянуть на мир другими глазами и заряжает энергией. Что с того, что Бенжамен все выдумал, – благодаря ему я снова хотела жить полной жизнью. Я совершила с ним ту же ошибку, что и со всеми: поверила тому, что он мне говорил. И, оказывается, правильно сделала. Я чувствовала себя беспричинно счастливой, заново родившейся. Ветерок обдувал меня, смывая миазмы подвала. Небо сулило много-много света и радости.