— А, вот и ты… — сказал он. — Поторопись… Я вас отвезу.
   — Куда?
   — Как куда? В Мен-Ален. И, прошу тебя, поменьше багажа. У меня нет желания торчать где-то на обочине.
   — Дядя, вы чем-то недовольны.
   — Это из-за твоего отца. Он вот-вот влезет в одно идиотское дело. Напрасно я ему доказываю, что дважды два четыре. Похоже, мсье Этьенн Вобер знает, что делает. Ладно! Если ему это нравится, пусть он сломает себе на этом шею. Но это уже без меня.
   — Он с нами не едет?
   — Откуда я знаю? Мсье дуется. Да, Реми, твой отец — это еще тот фрукт. Хорошо еще, что он не запретил мне съездить в Тулузу к Ришару, нашему эксперту… Это правда, ты его совсем не знаешь… Когда-нибудь ты поймешь, что это за тип… А теперь пошевелись. Мне придется тащить на себе всю вашу семейку.
   — Но… А как же отец?
   — О, ты меня утомляешь… Иди и спроси его сам.
   — И потом… Я хотел бы быть здесь в день поминовения.
   Дядя с нетерпением щелкнул пальцами.
   — После возвращения, — сказал он. — Когда мы вернемся, у тебя будет достаточно времени сходить на Пер-Ляшез… Ну, давай, двигайся! Мы уезжаем сразу после завтрака.
   Реми поднялся к себе в комнату и уселся на кровати. На этот раз он был полностью разбит. Ничего, подождут. Он откинулся на спину. Итак, это правда. Маму похоронили на Пер-Ляшез. Ладно. Это не самое худшее. Во всем этом было нечто более ужасное. Реми закрыл глаза и снова увидел спускавшуюся от кладбища улицу…
   — Реми… Можно войти?
   Как будто Раймонда не привыкла входить без разрешения. Она, кстати, уже вошла. Реми услышал, как она приблизилась к кровати.
   — Что с вами, мой маленький Реми? Разве вы не знаете, что мы уезжаем?.. Ну-ка вставайте, лентяй!
   Потом ее голос изменился, он стал более серьезным и одновременно более ласковым.
   — У вас что-то болит? Вы отсутствовали так долго. Я начала беспокоиться… Что с вами? Ответьте мне, Реми.
   Он повернулся к стене и прошептал:
   — Вы действительно хотите знать?.. Я убил собаку… Теперь вы довольны?


Глава 3


   Реми не мог оторваться от дядиного затылка, который распадался на две жирные складки воскового цвета; в зеркальце заднего обзора можно было также увидеть его глаз, только один глаз, как на картинах футуристов, но на этой картине он каким-то чудом ожил — несколько секунд глаз смотрел на дорогу, потом, наполовину скрытый под тяжелым веком, он уклонялся в сторону. Реми хорошо знал, на что он смотрит. И Раймонда тоже это знала, так как время от времени она одергивала свою юбку. Реми откинулся на подушки заднего сидения, он старался больше ни о чем не думать, лучше всего заснуть. Почему она уселась впереди? Потому что дядя заставил ее сесть рядом. Однако, разве не чувствовалось, что ей это не было особенно неприятно?.. О, эта загадка лишенных выражения, замкнутых в себе человеческих лиц! Ложь начинается с оболочки, за которой находится смутное и непроницаемое нутро. Как проста была жизнь «до этого». Там был Отец. Правда, общение с ним было не из приятных. Но он приносил свои подарки, сваливал их на кровать, они соскальзывали на пол и Реми казалось, что снова наступало Рождество. Там были Гувернантка, Старая экономка, Шофер. Все были к услугам больного, все существовали только для него. Что с ними происходило, когда они закрывали дверь его комнаты? На протяжении долгого времени Реми не задавал себе таких вопросов. Он интуитивно чувствовал, что они при этом исчезают, как марионетки в своей коробке. Он больше ничего не хотел об этом знать, и ему было бы неприятно, если бы он узнал, что у Раймонды, Адриена и даже Клементины есть своя, скрытая от его глаз личная жизнь, которая проходит где-то на стороне. Теперь же он знал наверняка, что он ошибался; каждый из них замыкался в собственном внутреннем пространстве, доступ куда ему был заказан. Он был для них чужаком, просто посторонним человеком. Для чего тогда ходить? Неужели для того, чтобы постоянно наталкиваться на эти замкнутые в себе, как улитка, существа, надежно укрывшиеся за своими лицами, своими непроницаемыми глазами. Их просто невозможно ничем пронять! Реми тяжело вздохнул.
   — Пожуй чего-нибудь, — сказала Клементина.
   — Спасибо. Я не голоден.
   Эта деревенская привычка есть в дороге! А может, Клементина нарочно хочет вывести его из себя? И почему она делает вид, что не замечает всех этих дядиных уловок? Почему?.. Почему?.. Реми был завален этими «почему», как липкими летающими паутинками во время бабьего лета. И они оставались без ответа. Почему собака бросилась под машину?.. Ладно, она его испугалась. Это объяснение Раймонды, объяснение здравомыслящих людей, которые на самом-то деле боятся рассуждать по-настоящему логично. Чего она испугалась, эта собака? Да ее просто выбросила на шоссе какая-то невидимая сила! Не стоит труда на этом настаивать. Все равно никто ему никогда не поверит. Дорога тянулась до самого горизонта. Ветки кустов, которые подступали прямо к дороге, со свистом бешено хлестали по капоту, и порыжевшие уже листья, как морская пена, разлетались в разные стороны. Реми нравилось это неистовая, сметающая все на своем пути езда. Он часто мечтал о том, чтобы быть роботом, бездушным, защищенным броней и управляемым нечеловеческим разумом механизмом. Кому нужны эти руки, ноги, эти нелепые, немощные члены, которые, как свинец, тянут и накрепко привязывают человека к земле? Иногда он просил принести в свою комнату спортивные журналы и потом часами бездумно разглядывал фотографии бегунов, пловцов, боксеров… Часто на них были сняты подносящие букеты девушки; они протягивали свои нежные, хрупкие лица по направлению к этим струящимся потом звериным мордам, которые склонялись к ним, словно для того, чтобы их растерзать, разорвать на части…
   Глаза Реми остановились на изящно изогнутом затылке Раймонды, где под врывавшимся в машину ветром трепетали нежные, как пух, волосики. Потом он перевел взгляд на дядины руки, которые, казалось, ласкают руль, грубые руки мясника с квадратными ногтями. Утопая в каком-то нереальном фосфоресцическом свете, стрелка спидометра мягко дрожала на цифре 110. Можно было поклясться, что она измеряет не скорость машины, а флюиды, истекающие из дядиного организма, этот избыток жизненной силы, пульсацию крови в сосудах. Реми верил во флюиды. Он их чувствовал, как кошка. Лежа больным на своей кровати, он ощущал атмосферу, настроение, которым живет дом, эту скуку нижних комнат вплоть до того, что ему казалось, будто он слышит, как осыпаются листья букета цветов в какой-нибудь вазе, стоящей в гостинной. А по вечерам через открытое на двор окно, он словно нежными прикосновениями пальцев осязал эту немножко торжественную пустоту проспекта; тогда он вылетал из своей комнаты и осторожно продвигался под деревьями вперед… Видел ли его кто-нибудь в такие моменты?.. Его не могли видеть, раз он лежал в своей постели, но несмотря ни на что, какая-то частичка его существа должна была находиться вне дома; иначе он не угадал бы присутствия парочки в темном углу гаража… Это была бонна их соседей Ружье… Чуть позже можно было услышать торопливое цоканье ее каблучков… А еще через некоторое время он открывал для себя сад доктора Мартинона… ветер колыхал занавеску в окне… и пахло разворошенной землей и влажными листьями. Майские жуки и мошки вились вокруг ночных фонарей. А дальше… Реми мог бы улететь и дальше, но он боялся порвать нечто вроде немыслимо тонкой нити, связывающей его уже спящее тело с этим сомнительным, невидимым, рискованным путешествием в мир людей. Одним прыжком через стену он возвращался назад. Что касается его отца, то у него не было флюидов, Реми был в этом уверен. Именно поэтому отец был начисто лишен воображения. И наоборот, Клементина была окружена каким-то пагубным гало, облаком траура и злобы; иногда казалось, что оно растекается по кухне или столовой, как капли туши в воде. Ну а дядя… с ним было сложнее. Он всасывал в себя все живое вокруг него. От него невозможно было оторваться, и при этом у человека, который на него смотрел, возникало непреодолимое отвращение к его жестам, его голосу, к шуму его дыхания, к потрескиванию суставов, когда он сцеплял пальцы… А ведь он был из породы Воберов! Трудно в это поверить! И однако, он с особым выражением на лице любил повторять, только для того, чтобы увидеть, как брат стыдливо опускает голову: « Это я то, в котором течет истинная кровь Воберов!» Реми пристально следил за этой мощной спиной, которая продавливала насквозь сидение, вылазила за его пределы. И все время этот неподвижный глаз в центре зеркальца, словно дядя не доверял никому в этой машине и чувствовал угрозу позади себя… Эстамп… Орлеан… Теперь Лямотт-Беврон… Где-то там, за пределами видимости, Солонь. Раймонда дремала. Клементина очищала апельсин. Реми продолжал смотреть на дядю. И внезапно шум мотора начал утихать. Машина прижалась к правой обочине и еще некоторое время продолжала катиться по инерции.
   — Мы останавливаемся? — спросил Реми.
   — Да, — бросил дядя Робер. — Я не чувствую своих рук, они, как деревянные.
   Машина остановилась под деревьями у пустынного перекрестка. Дядя первым поставил ногу на землю и зажег сигарету.
   — Не хочешь прогуляться, сынок? — спросил он.
   Реми с раздражением хлопнул дверью. Он ненавидел фамильярность такого рода. Слева какая-то, вся в выбоинах, проселочная дорога тянулась по направлению к небольшому лесочку, над которым летали вороны. Справа был пруд; небо над ним, все залитое светом и одновременно головокружительно пустое, было каким-то необъяснимо грустным. Реми пошел рядом с дядей.
   — Ну что, — пробормотал дядя, — как ты себя чувствуешь?
   — Да нормально… очень хорошо.
   — Если бы тебя правильно воспитали, ты бы уже давно ходил. Всегда укутанный до подбородка… принести тебе то?… принести тебе это?.. Можно было подумать, что им нравилось делать из тебя какого-то беспомощного кретина. Эх, если бы тобой занимался я! Только ты же знаешь отца… Вечно все затягивает, вечно полумеры. Идиот! Нужно иметь доверие к жизни.
   Он схватил Реми за руку и до боли ее сжал.
   — Слышишь, доверяй жизни! Он провел Реми чуть дальше и понизил голос.
   — Между нами, малыш, ты слегка преувеличиваешь, а?
   — Что?
   — Видишь ли, меня трудно провести на мякине. Если бы у тебя действительно были парализованы ноги, этот добряк со смешным именем, — как вы его теперь называете?.. Мильзандье… Так вот, он мог до святого Сильвестра проделывать свои пассы, и никогда бы не поставил тебя на ноги.
   — Поэтому вы меня пытаетесь обвинить…
   — Ну вот! Я никого не пытаюсь обвинять. Все время какие-то громкие слова.
   Дядя вдруг залился неожиданным для него легким смехом.
   — Ты всегда любил, чтобы над тобою кудахтали. Нужно было, чтобы тобой постоянно кто-то занимался. Ты сразу начинал хныкать, если поблизости не оказывалось юбки, за которую можно было держаться. Поэтому, когда у тебя больше не стало матери… О, я знаю, ты скажешь, что ты заболел до того, как об этом узнал… Именно этого я никогда не мог понять.
   Реми не мигая смотрел на перекресток, на простиравшийся за ним пруд. Он тоже не понимал. Также, как и Мильзандье. Без сомнения, никто этого не понимает. Реми поднял на него глаза.
   — Даю вам честное слово, что я не мог ходить.
   — Да нет, оставь себе свое честное слово. Я только хочу тебе показать, что я не так наивен, как думают некоторые. Слушай, если ты действительно меня хочешь понять… Признаюсь, что все время думаю о твоем отце. Вот еще один, который, не подавая виду, внушал тебе эту мысль. Потому что твоя болезнь его чертовски устраивала. Она позволяла ему ловко избегать ненужных разговоров. Каждый раз, когда я брал инициативу на себя или когда я предъявлял ему счета, он разыгрывал из себя человека, по горло заваленного неотложными делами. И он все время отделывался от меня ответами типа: "Попозже… У меня сейчас другие заботы… Нужно что-то делать с малышом… Я как раз должен встретиться с новым доктором… " И чтобы не выглядеть скотиной, я покорялся… В результате мы скоро перейдем на хлеб и воду. Только я могу тебе сказать, что я все же принял некоторые предосторожности.
   Реми почувствовал, что он бледеет. «Я его ненавижу, — думал он про себя. — Ненавижу. Он внушает мне ужас. Ненавижу его!» Он резко повернулся и пошел к автомобилю.
   Раймонда снова уселась на свое место. Стоя у открытой дверцы, его ожидала Клементина. Ее лицо сплошь усеивали морщины, но маленькие живые глаза ничего не упускали. Проницательные, крошечные, с некоторой долей игривости они быстро перескакивали с одного лица на другое. Когда, скрипнув рессорами, дядя уселся на свое место, она сжала беззубый рот и проворно скользнула в машину. Своей сухонькой ручкой она пощупала его пульс.
   — Да не болен я, — проворчал Реми.
   Он должен был признать, что дядя не во всем был неправ. Всегда вокруг него крутились какие-то юбки: мама, Клементина, Раймонда… Стоило ему кашлянуть, как ему сразу же прикладывали руку ко лбу, и он слышал осторожный шепот: "Лежи спокойно, малыш. " Он властвовал над всеми, но и они имели над ним неограниченную власть. Почему бы не быть до конца откровенным? Он любил, когда его касались женские руки. Сколько раз он изображал недомогание только для того, чтобы почувствовать рядом с собой шелест платья, запах женского корсажа и услышать, как какой-то голос ему шепчет: «Мой маленький!» И так приятно было засыпать под безмолвным присмотром этих полных беспокойства и нежности лиц. И, возможно, самым беспокойным, самым нежным из них было лицо Клементины. Оно все время было рядом, оно склонялось над ним, когда он спал, дремал, когда просыпался по утрам… И в такие моменты это застывшее, морщинистое лицо было, если так можно сказать, искажено гримасой любви. А потом, как только старушка замечала, что на нее смотрят, она снова становилась желчной, нетерпимой, тираничной.
   Реми закрыл глаза и отдался укачивающему ритму колес. А если честно, разве он не ощущал себя соучастником этой игры в паралич? Трудно ответить. Его ноги никогда не были мертвыми. Он только всегда был убежден, что они его не будут держать. Когда его пытались поставить на ноги, в голове появлялся какой-то свист, все вокруг него начинало качаться, и он ощущал непонятную слабость, нечто вроде пустоты между держащими его руками. Без сомнения, то же испытывают приговоренные к казни, когда находятся в руках палача. И только когда он почувствовал взгляд этого толстяка Мильзандье… "Если бы я захотел, — думал Реми. — Если бы я захотел вспомнить… " Какое-то непонятное волнение сковало все тело, словно он испугался… испугался вспомнить. Он не решался продвигаться дальше в глубины своего прошлого, как у него обычно не хватало смелости в одиночку ходить в темноте. Мгновенно возникало жуткое ощущение опасности… Перехватывало горло. Он начинал задыхаться. Однако, теперь он мог себе признаться, что все это время он был словно заворожен этим странным прошлым, которое в глубине его существа ему казалось похожим на какое-то бездонное подземелье. Никогда у него не хватит смелости углубиться в этот безмолвный, зловещий, полный опасности мир. Думая, что он уснул, Клементина прикрыла его ноги пледом, и Реми сделал раздраженное движение.
   — В конце концов, оставят меня когда-нибудь в покое! Невозможно хотя бы минуту побыть одному!
   Он вновь попытался распутать нить своих мыслей, но тотчас же от этого отказался. Реми с ненавистью смотрел на дядину спину. Один! Но он никогда и не переставал быть один. Его испортили, выпестовали в тепле, изнежили, как какую-то дорогую комнатную собачку. Разве они когда-нибудь задавались вопросом, что он вообще собой представляет, чего он хочет от этой жизни?
   — Пять часов двадцать минут, — сказал дядя. — Мы в среднем делали 80 километров в час.
   Он сбавил скорость и Раймонда, похоже, несколько расслабилась. Она напудрила нос и с улыбкой повернулась к Реми. Он понял, что на протяжении всего пути ей было страшно. Как будто под воздействием наркотика, ее глаза все еще застилала мутная пелена. Должно быть, она не любила быстрой езды, и вообще ей были чужды бурные эмоции. Реми смотрел на овал ее лица со слегка пухлым подбородком. "Она слишком много ест. " И так как за ним наблюдала Клементина, он повернул голову и тотчас же узнал леса, окружающие Мен-Ален. Автомобиль двигался вдоль стены парка, утыканной сверху осколками стекла. Воберы чувствовали себя в безопасности только за железными решетками, засовами, толстыми стенами. Может быть, они хотели за ними скрыть позорную болезнь Реми? Само имение стояло посреди гигантского парка, и от него до ближайших домов было не меньше километра. Однако, в деревне все об этом знали… Забавно было бы доехать до деревни. Поднялись бы крики: "Смотрите, чудо!… " Клементина порылась в корзине, которая в пути служила ей дорожной сумкой, и вытащила оттуда гигантских размеров ключ. Машина остановилась перед решеткой, украшенной изящным величественным орнаментом. Сквозь нее можно было видеть очень длинную темную аллею, на которой местами тонкими столбами света ложились солнечные лучи. В конце аллеи виднелся фасад дома.
   — Дай мне, — сказал Реми.
   Он захотел открыть сам. Петли ворот заржавели. Напрасно он толкал изо всех сил. Дядя вышел из машины.
   — Оставь это, слабак.
   Решетка поддалась перед ним, и он не спеша снова сел за руль.
   — Я пойду пешком, — бросил Реми.
   Он следовал за машиной, утопая в глубокой траве на обочине дороги и испытывая глубокое физическое наслаждение от самого процесса ходьбы. Все же великолепно! В первый раз!… Он сорвал цветок, оторвал пару лепестков; какой-то желтый цветок, он даже не знал, как тот называется. Но имен деревьев и птиц он тоже почти не знал. С обеих сторон дороги протянулись подлески; проходя мимо Реми чувствовал внутреннюю жизнь трав и листвы вплоть до копошащейся в них малейшей букашки. Да и сам он представлял собой нечто вроде дикорастущего растения, которое перемещается в пространстве благодаря какой-то таинственной магнетической силе. И может быть, для того, чтобы стать нормальным, здравомыслящим человеком, похожим на других, просто человеком с натруженными руками и дубовой башкой, нужно непременно оборвать этот мистический контакт. Он задумчиво созерцал свои длинные гибкие пальцы, в которых он ощущал покалывание, как во время грозы. У мамочки были точно такие же руки. Он тяжело вздохнул, вспомнив, что ему нужно идти к дому. Там дядя воевал с наружной дверью, которая, повидимому, разбухла от влаги. Наконец, он вошел первым; за ним последовала Раймонда. Клементина с высокого крыльца сделала Реми знак, потом она в свою очередь исчезла из виду, и вскоре о стены стукнули высокие ставни окон первого этажа. Какие воспоминания он вынес из пребывания в этом имении? Он помнит качающуюся листву и стрекочущих в ветвях сорок, на которых он, откинув голову, часами смотрел из своей коляски, когда при первых признаках дождя его отвозили в тень деревьев; и это бездумное созерцание продолжалось до тех пор, пока последние солнечные лучи, наклонно падая сквозь ветви, пятнами не ложились на его лицо. Так монотонно тянулись дни. По утрам он валялся в постели. Как не стыдиться этого впустую потраченного времени? После обеда он дремал, и Клементина, сидя рядом, вязала и отгоняла от него носовым платком мух и ос. Так как в доме было влажно, по вечерам в его комнате зажигали камин, и Раймонда приносила карты. «Я был, как мертвец», — подумал Реми.
   По заросшим мхом ступенькам он поднялся на крыльцо и зашел в холл. Он сразу же узнал оленьи рога на стенах, уложенный плитками в шахматном порядке пол, два пролета монументальной лестницы с каменными перилами, ведущей на нависающую над первым этажом площадку, и особенно этот запах, запах подвала, отсыревшего дерева и перезрелых фруктов. Он услышал дядины шаги и откуда-то сбоку крик Раймонды.
   — О, стол полностью заплесневел… И ковер… Посмотрите!
   Реми бесшумно пересек холл и пошел по лестнице. Он коснулся лощеных перил и заметил, что позади него в густом слое пыли остаются следы. Верхняя площадка над ним пока еще утопала в густой тени, и, глядя вверх, он испытал сложное чувство, в котором смешивались и беспокойство, и любопытство, и ощущение потерянности в этом громадном заброшенном доме. Он остановился на втором этаже и увидел двери трех комнат. Его комната была первой. Потом комната отца, затем — мамы. С другой стороны — комнаты дяди, Раймонды и всегда пустая гостевая комната. Воберы не любили гостей. Он приблизился к нависавшей над холлом балюстраде. Внизу под ним прошла Клементина. Она вышла на крыльцо и два раза крикнула: "Реми… Реми… " Он посмотрел на плитки пола. Они тускло блестели, как вода на дне колодца. Слегка наклонившись вперед, он увидел в них свое отражение, и внезапно почувствовал, что эта торжественная тишина начинает давить ему на плечи. В ужасе он попятился назад. Пропасть, которая перед ним разверзлась… Ему показалось, что с ним это уже однажды было… Он был в этом уверен… Он еще раз наклонился; что-то равномерно стучало в темноте, как маятник часов… Да нет. Должно быть, ему показалось. Ничего не нарушало тяжелой, зловещей тишины этого дома. Вот, что ему нужно сделать: открыть, открыть всюду окна, пусть сюда проникнет свежий воздух, солнечный свет, нужно прогнать отсюда это запустение, эту угнетающую рассудок тишину. Реми быстро прошел в свою комнату, с шумом открыл ставни. Клементина была на крыльце. Она подняла голову и замахала своей сухонькой ручкой.
   — Ты меня испугал… Сейчас же спускайся вниз… Я займусь комнатами чуть позже.
   Теперь все в порядке. Реми глазами впитывал в себя очертания своей комнаты. Как он мог столько времени находиться в этой клетушке с гондолами на обоях, с узкой, почти раздавленной громадной красной периной кроватью. Зеркало пошло темными пятнами. И на потолке над окном появилось большое желтоватое пятно. Воздух в комнате был промозглый и какой-то липкий. Впервые Реми пообещал себе, что, когда он будет свободен, он тотчас же продаст этот дом. Он пару раз глубоко вздохнул, зажег сигарету и вышел из комнаты. Снизу он услышал, дядину ругань.
   — Без сомнения, это выключили свет, — говорила Клементина.
   — Выключили свет! Да помолчите вы! Уверен, что это снова этот чертов счетчик. Ну мы и вляпались в историю. Когда мой брат начинает дрожать над каждой копейкой…
   Реми пощелкал выключателем на площадке. Света не было. Тем лучше! Он проскользнул в мамину комнату, приоткрыл ставни. Сигарета дрожала у него между пальцев. Он пожалел, что не выбросил ее перед тем, как войти. Может быть, этим он оскорбляет дух мертвой? Что скажут другие, если заметят… Мамочка… Она когда-то жила в этих стенах… Реми медленно обошел комнату. Он сюда никогда не возвращался и мало-помалу ее забыл. Впрочем, там не было ничего, что представляло бы интерес. Кровать, шкаф, два кресла, секретер, на камине — маятниковые часы, и всюду запах плесени; время от времени под его ногой скрипела половица. Он чувствовал, как внутри деревянных балок неустанно работают черви. Черви… Реми провел рукой по лбу, откинул прядь волос. У него создалось впечатление, что он тут всего лишь посторонний посетитель, странный прохожий. Мама умерла. И эта комната оказалась обреченной. Вот и все. Нечего от нее ожидать. Прошлое ему больше ничего не скажет. Он уселся перед секретером, где мама писала письма, поднял крышку. Медь на шарнирах окислилась. По обе стороны шли выдвижные ящики. Они были пусты. Зачем маме что-то оставлять? Там была только ржавая автоматическая ручка и выщипанная тряпочка для протирки перьев. Реми вытащил центральный ящик. В нем была картина, но ящик застрял, и ему никак не удавалось ее оттуда извлечь. Реми вынужден был вытащить остальные ящики, чтобы ударить по нему снизу. В конце концов, он извлек полотно и посмотрел его на свет. Вначале он не понял. Перед ним был его портрет, написанный словно в состоянии галлюцинации: прическа, голубые глаза с паволокой, худые щеки, слегка опущенный угол рта… А потом он увидел серьги, и его руки не выдержав напряжения, бессильно опустились. Внизу продолжали спорить. Дядя бушевал, и было слышно, что там орудуют какими-то инструментами. Реми боязливо опустил глаза и снова увидел подростка с серьгами в ушах. Это была мама. Теперь он вспомнил эти серьги, два золотых колечка, покачивающихся на почти невидимой цепочке. Так необычно было видеть эти серьги, украшающие лицо мальчишки! Реми отнес картину на камин и поставил ее напротив зеркала. В нем отразились оба лица. Он попятился назад, но ее голубые глаза продолжали на него смотреть, и в полумраке они казались удивительно живыми, очень нежными и слегка потемневшими, как после долгой болезни. В нижней правой части картины стояла подпись художника… Совсем крошечная подпись, словно удар стилета. Откуда взялась эта картина? И почему ее так небрежно бросили в этот ящик перед тем, как закрыть дверь и повернуть ключ? Двенадцать лет этот лик был заключен во мраке. По чьей оплошности это произошло? Он непроницаемо смотрел на Реми.