На острове Рюген бывший капитан третьего ранга выдавал себя за художника. Повсюду таскал за собою мольберт, коробку с кистями и красками. Пригодилось, что когда-то он увлекался акварелью. Возле него останавливались люди поглядеть на его работу. Чаще дети, старики, иногда женщины. С ними Регюлюс заводил привычные разговоры.
   - Кстати, - проговорил он как-то раз, словно припоминая, - верно говорят, что у вас тут на острове в войну была секретная верфь?
   - Как же, была! - согласно кивнул оказавшийся рядом старик. - Тогда все секретное было, - он дружелюбно усмехнулся. - Они все скрывали да прятали - думали у людей ни глаз ни ушей нету. За дураков людей держали. - Старик вздохнул, точно вспомнив что-то свое. Регюлюс задохнулся от волнения.
   - А что строили? - заикаясь, выговорил он. - Корабль? Военное судно?
   Старик рассмеялся. Заулыбались и стоявшие вблизи люди.
   - Какой там корабль! - махнул рукой старик. - Целый плавучий стадион. Вот люди не дадут соврать - натуральный стадион. На пятьсот тыщ человек. Сказывали, будто в сорок восьмом году там будет олимпиада в честь победы Гитлера над всем светом.
   Регюлюс почувствовал себя безнадежно разочарованным, обманутым в своих надеждах и смертельно усталым.
   - А почему его строили втайне? - спросил он с отсутствующим видом.
   - Почем нам знать? Может, хотели народ удивить, позабавить. За войну-то люди чего только не натерпелись. - Старик опять вздохнул.
   - И вы там тоже работали? - спросил Регюлюс так же машинально.
   - Нет, - покачал головой старик. - Наших туда не брали. С Рюгена там никого не было. Они откуда-то своих привозили. Прямо тыщи, тыщи, и все молодые, здоровые. Мы тогда, помнится, в толк взять не могли, почему их на фронт не берут.
   - Ну а сами стройку вы видели? - снова поинтересовался капитан.
   - Стройку? - старик усмехнулся. - Увидишь ее, как же! Там все было колючей проволокой огорожено, по ней ток пропущен, тронешь - убьет. Да еще вокруг часовые день и ночь ходят. Дальше - пустырь. За пустырем- стена, и опять колючая проволока. А на стене часовые. У них приказ был: чуть что - стрелять.
   - Что же потом со всем этим стало? - у Регюлюса замерло сердце от неясного предчувствия.
   - Потом все уничтожили, - поморщился старик. - От злости, должно быть. Дали приказ, ну и шарахнули все разом. Дня четыре там бабахало, земля дрожала.
   - А теперь там что? - Регюлюс старался не выдать своего волнения.
   - Да ничего. Хлам какой-то, битый кирпич.
   - И где же это? - не утерпел капитан.
   Свершилось. Теперь его отведут туда.
   Наконец Гуго Регюлюс на месте. Именно здесь Гитлер когда-то приказал построить самый большой в мире стадион. На нем он собирался праздновать свой триумф, свое торжество, свою блистательную победу. Такая помпезная нелепость могла прийти в голову разве что бесноватому фюреру - праздновать победу на плавучем стадионе. Бывший капитан третьего ранга жадно вглядывался в поросшие бурьяном обломки. И чем больше смотрел, тем больше утверждался в мысли, что слух о стадионе был пущен для маскировки. У него, Регюлюса, наметанный глаз, его не проведешь. Эти развалины и есть то, что он ищет многие месяцы.
   Капитан остановился у края огромной ямы, поросшей травой. Яма уходила в море. Рядом серели вывороченные из земли камни, краснели остатки кирпичной кладки, ржаво топорщились покорежанные металлические конструкции. Там и тут торчали какие-то убогие кустики, зеленела сорная трава.
   Реполюс на глазок прикинул длину углубления: метров пятьсот, не меньше. Он попытался оценить глубину, ширину. Присмотревшись к металлическим обломкам, отчетливо различил кусок рельса, сломанный подъемный кран, понтоны, балки, металлические листы. У самых его ног из-под земли высовывалась гильза снаряда. На бывшего капитана словно повеяло полузабытым, но родным духом военного корабля: смесью мазута, свежей краски, раскаленного металла, матросского пота.
   Так вот оно какое - "специальное подразделение 9000". Здесь хотели построить боевой корабль невиданных размеров. Впрочем, почему - хотели? Здесь его и построили, спустили на воду, благословили на неведомое дальнее плавание. Теперь о чудо-корабле никто не знает, поскольку знавшие о нем свято хранят его тайну. Если только они живы, знавшие... Если не погребены все до единого в недрах земли или в океанской пучине.
   Регюлюс долго бродил по заброшенной верфи. Находил ржавые обрывки колючей проволоки, набрел на остатки той самой стены, что некогда огораживала строительство. Вот тут работали те, кто составлял секретное "специальное подразделение 9000". В этих времянках жили они долгие месяцы, а может, гиды, отгороженные от всего мира, от его горестей и надежд. Они не знали, что творится по ту сторону стены, но и там, во внешнем мире, вряд ли представляли, что творится за кирпичной стеной и колючей проволокой. Высшие чины военно-морского ведомства, в свое время давшие распоряжение о создании базы, никогда не навещали свое детище.
   Да, когда-то тут кипела работа, а теперь лишь безжизненно серела каменистая пустыня. В самой ее середине, у моря, зияло пустотой то место, где некогда стоял чудо-корабль, а ныне мрачным знаком раззора и упадка кружило крикливое воронье. Надо всем свинцово серело балтийское небо, и ветер злобно гнал к холодному горизонту рваные, неопрятные тучи. Они обреченно бежали в промозглую даль, где никто не живет, где негде согреться и отдохнуть.
   Завеса тайны слегка приподнялась над "специальным подразделением 9000". Это вселило надежду и вдохновило бывшего капитана на новые поиски. Регюлюс был тверд и преисполнен решимости искать, чего бы ему не стоило. Если для разгадки мучившей его тайны понадобится вся оставшаяся жизнь, - он не остановится, не постоит за ценой... Шел март сорок шестого года.
   Однако длительные усилия и жертвы оказались не нужны. Тайна, страшная, мрачная тайна раскрылась почти сама собой.
   Как-то в одной гамбургской газете, в отделе уголовной хроники, Регюлюс наткнулся на коротенькую заметку из Киля. В городском парке был найден истекающий кровью человек, пытавшийся покончить с собой. В руке он держал пистолет, которым и нанес себе тяжелую рану в голову. Как выяснилось, самоубийца - бывший унтер-офицер военно-морского флота по имени Вильгельм Унтермайер. После войны был интернирован в Латинскую Америку, незадолго до трагического происшествия вернулся домой. Причины самоубийства не установлены.
   Разумеется, это Вилли Унтермайер! Тот самый, с кем Регюлюс многие годы просидел бок о бок в военно-морском министерстве. Даже был его начальником... Потом Унтермайер исчез по секретному предписанию, был якобы направлен в "специальное подразделение 9000".
   Регюлюс не мешкая отправился в Киль, в больницу. Унтермайер был еще жив. Лицо его едва просматривалось сквозь бинты. Больной говорил, говорил, почти безостановочно. Слушать его бред окружающим было невыносимо тяжко. Время от времени ему делали уколы, и тогда он забывался глубоким сном. Ранение тяжелое, сказали Регюлюсу врачи, положение больного безнадежное, вряд ли он выживет.
   Регюлюс решил навестить родных Унтермайера. Но ни жена, ни отец не могли толком объяснить, что произошло. Пошел второй месяц, как Вилли вернулся домой. Он очень переменился-и прежде нелюдимый, совсем замкнулся в себе, все время молчал, сторонился людей. В разговоры ни с кем не вступал, о прошлом не рассказывал. Сказал только, что служил на военном судне, которое в конце войны было затоплено экипажем. Его, Унтермайера, интернировали и отправили в Аргентину. Там он и жил себе потихоньку, покуда его не репатриировали. А вот что это было за судно, откуда оно взялось и где затонуло - об этом он никому не сказал ни слова. И вот что еще непонятно. По возвращении на родину Унтермайер и не подумал написать Регюлюсу или вообще как-то сообщить о себе. А ведь знал, что капитану небезразлична его судьба. Жена как-то сказала : "Что ж ты не напишешь капитану? Он ведь искал тебя, беспокоился, специально приезжал к нам в город. Он будет рад, что ты вернулся". "Да-да, надо написать", - кивнул Вилли. Однако так ничего и не написал.
   Узнал ли Унтермайер своего бывшего начальника, когда тот вошел в больничную палату? Как знать... Регюлюс, во всяком случае, в этом не уверен. Меж тем на вопросы он отвечал, причем довольно внятно и как будто осмысленно. Впрочем, вопросов было немного: врачи запретили Регюлюсу беспокоить больного. Унтермайер больше говорил сам. Казалось, выстрел в парке пробил в нем какую-то внутреннюю плотину, и слова бесконтрольно хлынули из него. Наружу выплескивалось то, что годами копилось под спудом, что жгло и томило, что мучило и не давало жить.
   Унтермайер говорил много и беспорядочно. Воспоминания наплывали друг на друга, перемешивались, путались в мыслях и в речи. Рассказывая о тех или иных событиях, Унтермайер то перескакивал на несколько месяцев вперед, то возвращался назад.
   В сбивчивом его рассказе Регюлюс понял далеко не все. В цепи событий не хватало многих звеньев. Но одно было ясно: это не бред. И главное - рассказ Унтермайера дополнил то, о чем Регюлюс сумел дознаться раньше. Как бы там ни было, Вилли Унтермайер - единственный живой свидетель. Причем свидетель одного из самых поразительных событий наших дней.
   На этом заканчивается первая часть книги Регюлюса и начинается вторая, главная. К сожалению, она же самая короткая. К чести автора, он основывался строго на фактах, а где их нехватало, не позволял себе ничего домысливать. Даже в тех случаях, когда логически все было вроде бы обоснованно. Регюлюс только записал рассказ Унтермайера, ничего не убавив и не прибавив от себя. Единственное, что он сделал, - это расположил события в хронологической последовательности. Ну и, естественно, пришлось придать бессвязным речам умирающего унтер-офицера удобочитаемый вид. Регюлюс убрал из них ничего не значащие возгласы и невнятное бормотание, а местные словечки заменил общепонятными.
   Вот что рассказал перед смертью Вилли Унтермайер.
   На засекреченной верфи на острове Рюген и в самом деле строился корабль. Строительство держалось в таком секрете, что даже поседевшие в замшелых лабиринтах тайных канцелярий берлинские архистратиги, которым в каждом столбе мерещился шпион, проникались к нему почтительным уважением. Проект был поистине грандиозный. Исполнить его было возможно только ценой нечеловеческого напряжения и неимоверных усилий, которые, казалось, должны были вконец измотать и обескровить и без того изнемогшую, обессилевшую страну. Величественность замысла, масштабность предстоящего труда, неизбежность жертв - все это вселяло в посвященных почти религиозный трепет. Работы велись с особой тщательностью и огромным размахом. Над стройплощадкой был сооружен навес наподобие гигантского ангара, который маскировали в зависимости от сезона: летом покрывали зелеными ветками, осенью - желтыми, а зимой закидывали снегом. Но тайну оберегал не только навес - ее хранили и люди, тысячи людей, военные и вольнонаемные. Под гигантским навесом и был сооружен необыкновенный корабль. Ему уготовили завидную участь - стать главным козырем Великой Германии в почти проигранной ею войне, повернуть ход истории вспять. Это и было главное секретное оружие "третьего рейха". Гигантский линкор призван был в одночасье потопить флоты союзных держав, а также любых государств, которые окажутся с ними заодно. Тысячи матросов и офицеров пойдут ко дну, не успев прочитать предсмертной молитвы и даже не поняв, что происходит.
   Судно водоизмещением сто двадцать тысяч тонн развивало скорость в тридцать узлов. Двойная противоторпедная защита позволяла выдержать атаку тридцати торпед. Помимо реактивного двигателя корабль имел два дополнительных винта. Вертикальная защита подводной части составляла сорок пять, а бронированной палубы - тридцать пять сантиметров. Основное вооружение состояло из двенадцати доселе не виданных орудий, сгруппированных по три. Пушки это были или нет - сказать трудно. Унтермайер называл их Vernichtungsgeschiitze - орудиями уничтожения. По его словам, они могли за несколько секунд уничтожить любое неприятельское судно в радиусе двадцати пяти миль. Длина корабля была около трехсот метров. Экипаж насчитывал две тысячи сто человек. Судно имело три трубы.
   Как-то Унтермайеру ненадолго стало легче и он попросил жену принести из дому его кожаный портфель, запертый на ключ. Оттуда извлекли небольшой фотоснимок с изображением корабля. Любительская фотография, не очень четкая, сделанная явно неопытной рукой. Никакого постороннего предмета, с которым можно было бы сравнить размеры судна, на снимке нет. Общими чертами корабль похож на большинство судов германского военно-морского флота времен второй мировой войны. Единственное отличие - отсутствие привычных крупнокалиберных орудий. Вместо них торчат какие-то трубы или штыри. Довольно длинные, метров, наверное, по двадцати каждая. Они, похоже, могут подниматься, опускаться, поворачиваться в разные стороны. Может, это какие-то особые орудия, но скорее все-таки нет. Любопытно, что ни на одном из них нет чехлов. Они поднимаются высоко над палубой, чуть под углом к ней. Регюлюс уверен, что это ни в коем случае не атомное оружие. Но вместе с тем это и не обычная артиллерия, хотя бы и реактивная. Впрочем, судить об этом трудно - в технические подробности автор не вдается.
   Судно, получившее имя "Король Фридрих II", спустили на воду в октябре сорок четвертого года, но в полную боевую готовность оно было приведено только через несколько месяцев. Какая велась подготовка, в чем она заключалась - этого мы не знаем и, верно, никогда не узнаем. Может, проводились учебные стрельбы, а может, и нет. Во всяком случае, вражеские разведслужбы ничего не заметили. Над базой, как и всюду, кружили самолеты-разведчики, но бомбежек не было.
   Настал февраль, его сменил март, а там и апрель. Русские рвались к Берлину, фронт трещал по всем швам. Командование более не пыталось скрыть от армии и народа близость развязки. А на борту "Короля Фридриха II" текла своя особая жизнь. Там не было ни паники, ни сомнений, ни метаний. Люди были бодры и спокойны. Спокойны, как спокоен тот, кто сидит в тепле за надежной стеной, а на улице ночь, и беснуется буря, и холод пронзает одиноко бредущего путника, и ветер со злобным свистом срывает с него одежду. Новый линкор всем виделся такой надежной стеной, под прикрытием которой не страшны никакие превратности военной судьбы. Непобедимый, неодолимый, непотопляемый. Чудо техники. Шедевр военной мысли. Высший взлет германского гения.
   Чего тогда ждал экипаж? Может, советских патрульных катеров? Они не замедлят вот-вот появиться. Берлин должен пасть со дня на день. Может быть даже, он пал вчера или сегодня об этом не знали, потому что по радио не передали обычного вечернего бюллетеня о военных действиях.
   В один из тех дней корабль покинули все гражданские лица-инженеры, техники, рабочие. Прошло еще немного времени, и воздух над трубами начал подрагивать - верный признак того, что включились топки. То был великий миг.
   Противоречивые чувства обуревали оставшихся на борту. Войне конец - они это понимали. Конец трудной, кровавой, мучительно долгой войне. Наставший мир благословен и желанен, хоть и оплачен ценой позорного разгрома и тяжкого разорения. Все! Войны больше нет. Хочешь - сходи на берег и бреди в свой опустелый холодный дом. Можно! Теперь можно все. Но как оставить, как бросить гигантский корабль, в который вложено столько сил, души, мечтаний, надежд? Как уйти просто так, не сделав ни единого выстрела из его чудо-орудий?
   И тогда командир корабля, капитан первого ранга Руперт Георг, приказал собрать экипаж. По звуку трубы на юте выстроились все матросы и офицеры. Руперт Георг стоял перед строем, напряженно вглядываясь в лица. Был он высок, светлоглаз, породист лицом и телом. В юности капитан был пылок, застенчив и чувствителен, как девушка. Стыдясь своих чувств и стремясь изжить их в себе, он с годами выработал железную, неколебимую волю.
   - Офицеры, унтер-офицеры, матросы! - обратился к экипажу командир нарочито сдержанно. - Мне предстоит сообщить вам печальные вести. Буду по возможности краток.
   В настоящее время германские вооруженные силы - сухопутные, морские и воздушные - прекращают боевые действия и складывают оружие. Впрочем, думаю, вы и сами догадываетесь об этом. Сегодня будет подписан акт о капитуляции. Все без исключения военнослужащие рейха обязаны подчиняться этому документу.
   Он замолчал, пытливо вглядываясь в лица стоящих перед ним людей, точно стараясь проникнуть в их души.
   - Но нам уготована иная судьба, - голос капитана прозвучал мягче и одновременно торжественней. - Я получил секретный приказ верховного командования. Согласно приказу, линкор "Король Фридрих II" освобождается от обязанности выполнять условия капитуляции. Этот приказ имеется у меня на руках и в самое ближайшее время будет вывешен для всеобщего обозрения. Каждый из вас сможет с ним ознакомиться. После краткой паузы капитан Руперт Георг продолжал уже более деловым тоном.
   - Итак, линкор "Король Фридрих II" отплывает сегодня вечером. Пункт назначения будет сообщен позднее. В то время как землю нашей Родины, - тут голос его дрогнул, - будут попирать сапоги вражеских солдат, наш корабль останется последней пядью земли несломленной и непокорившейся Германии. Цитаделью свободы, оплотом независимости. Мы не станем наносить удары по противнику, но будем бдительны и готовы к бою. Повторяю: наш корабль - последняя пядь родной и свободной земли.
   Нас ждет тернистый путь, полный тяжких трудов и суровых лишений. - Слова командира звучали сурово и проникновенно. Я не в праве скрывать от вас правду. Нам предстоят месяцы, а возможно, и годы одиночества и беспримерных испытаний. Быть может, смерть. Но смерть почетная, героическая смерть! - Руперт Георг едва справлялся с волнением. - Ибо именно нам доверено поднять и нести вперед поверженное и поруганное знамя Отчизны. Быть может, нам придется принять последний бой. В этом бою мы погибнем, но смерть наша будет сладка и упоительна, она покроет нас неувядаемой славой.
   Он ненадолго замолчал, а потом продолжил:
   - Вместе с тем я не вправе решать за вас. Каждый волен сам распоряжаться своей судьбой. Кто в сердце своем уже закончил войну, сегодня же вечером может сойти на берег и разделить плачевную участь тысяч и тысяч наших соотечественников. Я слагаю с вас воинский долг. По-человечески это вполне понятно. - В голосе капитана неожиданно проступили мягкие нотки. - В конце концов жертвовать жизнью доступно не каждому. Кроме того, у многих из вас есть семьи, близкие... Я никого не неволю и никого не осуждаю. Скажу лишь одно: я остаюсь.
   Те, кто решит последовать за мной, знайте: не в далекую тихую гавань, где царят счастье и безмятежный покой, держим мы свой курс. Путь наш будет труден и тернист, а конец его неведом. Одиночество и лишения, разлука с близкими и неуверенность в завтрашнем дневот что будет сопутствовать нам долгие месяцы и, быть может, годы. Готовы ли вы принести столь безмерную жертву свободе? Спросите себя. Прислушайтесь к голосу сердца, к голосу своей совести, своей души. Что до меня лично, то я решил и решение мое неколебимо.
   Как долго - вы вправе спросить у меня - мы сможем нести доверенное Отчизной знамя? На сколько достанет нам сил, чтобы жить и не покоряться? Настанет ли час последнего, решающего сражения? Ни вам, ни мне не дано это знать. Впереди нас ждет неизвестность.
   А потому я прошу тех, кто останется со мной, оглянуться на берег. Быть может, в последний раз. Скоро, совсем скоро многострадальная земля нашей Родины скроется за горизонтом. Возможно, навеки.
   Такую или примерно такую речь произнес капитан Георг. Положения она не прояснила, но проникновенные слова командира глубоко запали в души людей, вселив в них страх и смятение. 227 членов экипажа попросились на берег. Их просьбу немедленно удовлетворили.
   На закате того же дня корабль "Король Фридрих II" выплыл из-под маскировочного навеса, где он простоял столько дней, и отправился в открытое море. В тот же час на берегу загремели взрывы. Взрывчатку заложили заранее, чтоб и следа не осталось от дока и мастерских, где строилось гигантское судно. С корабля было видно, как жарко беснуется на берегу беспощадное, все пожирающее пламя. Но что им до пламени, пусть лижет исстрадавшуюся землю! Они никогда не вернутся к родным берегам.
   Тут в повествовании Регюлюса наступает провал. Как удалось кораблю незамеченным пройти из Балтийского моря в Атлантику? Как сумел он не наткнуться на вражеские суда? Автор обходит эти вопросы молчанием.
   В конце концов "Король Фридрих II" оказался на мелководье восточнее пролива св. Матфея. Мелководье это определили по специальному бую. Кто, как, когда его сбросил - тоже остается загадкой. Там корабль встал на рейд. Началось удивительное, ни на что не похожее, абсурдное существование. В стороне от остального мира и никому там неведомые, в просторах океана жили почти две тысячи отшельников-скитальцев.
   Корабельный быт ничем не отличался от жизни моряков в порту. Разве что не было привычных причалов и твердой земли. Только волны бились о борт да насколько хватал глаз синела водная гладь. Утром - побудка, туалет; после завтрака занятия согласно жесткому расписанию. Налаженная, казалось бы, устоявшаяся жизнь. Редко-редко засечет радар вдали неизвестное судно или непонятно каким образом залетевший в эти богом забытые места самолет. На такой случай на корабле было предусмотрено особое устройство, оно мгновенно выпускало облака густого дыма, полностью заволакивавшие судно. С воздуха их принимали за тучку. (Как мы помним, первыми заподозрили неладное аргентинские моряки с "Марии Долорес III". Регюлюс вскользь упоминает об этом.)
   Время от времени от гигантского судна отделялся катер, неизменно бравший курс на запад. По прошествии нескольких часов катер благополучно возвращался, груженный провизией. Похоже, в открытом океане он встречался с какими-то судами, идущими из Аргентины. и от них получал свой груз. Но что это были за суда - немецкие или иностранные - полнейшая загадка. Иногда вместо катера в путь отправлялась небольшая цистерна. В ней на корабль подвозили топливо.
   Меж тем весть о разгроме Германии облетела весь мир. Не обошла она и команду корабля. Трагическое известие породило дерзкие мысли, непозволительные толки. Поползли возмутительные слухи, по углам шептались. У капитана Георга был замкнутый, скорбный и неприступный вид. Казалось, вопреки очевидности он не замечал происходящего.
   Днем экипаж был занят, поэтому на размышления и разговоры ни времени, ни сил не хватало. Все начиналось вечером. В офицерской кают-компании, в матросских кубриках кипели мятежные страсти, чуть ли не плелись заговоры. На корабле начался ропот.
   В самом деле, чего они ждут? На что надеются? Если поначалу людей грела смутная надежда, то теперь и ее не осталось. Все устали, изверились. Добровольное заточение кажется кошмаром. Жизнь - в движении, в неподвижности - смерть. Так чего ж они ждут? Американских бомбардировщиков? Корабль все равно заметят - раньше ли, позже ли, - какая в сущности разница? К чему тогда томиться, заживо разлагаться в добровольной, бессмысленной ссылке? Кому это нужно, скажите?
   Неверие, безнадежность расползались по каютам и палубам. Поговаривали даже, что капитан Георг повредился в рассудке. Кто-то слыхал, будто меж ним и его заместителем Стефаном Мурлеттером вышел отчаянный спор. Стефан Мурлеттер требовал затопить корабль, а команде - сдаться. Мурлеттер не трус, он храбрый, решительный офицер. Но у него есть голова на плечах - в этом все дело. Сдаться, конечно же, сдаться. Вот верное слово. Именно этого хочет экипаж.
   Впрочем, и у капитана Георга нашлись сторонники. Большинство - молодежь, лейтенантишки, желторотые юнцы, вчера еще из училища. Они разделяли убеждение капитана: команде корабля "Король Фридрих II" оказана великая честь. Они избраны свыше и призваны искупить позор, которым покрыла себя Германия. Наивные, чистые, бескорыстные, околпаченные юнцы...
   Мелькали дни, истаивали месяцы. Сколько их было? Никто не помнил. Так бывает во время тяжкой болезни, когда дни поневоле похожи один на другой. Тогда человек теряет им счет, и прошедшее теряет глубину.
   Меж тем наступил ноябрь, ему на смену пришел декабрь и вот уж близится рождество. А корабль, рожденный для битв и славы, призванный сражаться и побеждать, бесславно дрейфует средь водной пустыни. Рождественским вечером бескрайняя гладь океана огласилась пением сотен голосов. Собравшись на палубе, матросы и офицеры пели "Stille Nacht". Хор их звучал торжественно и печально, голоса неслись в безбрежность, где угасали, не находя отзвука.
   Среди экипажа множились слухи. Кто-то рассказывал, будто вместе с провизией на катере привезли женщину и теперь ее где-то прячут. А иные утверждали, будто женщин не одна, а целых три, и прячут их в унтерофицерских каютах. Еще говорили, что в машинном отделении завелся бунтарь-подстрекатель. Он баламутит народ, и кочегары не нынче-завтра поднимут мятеж. А главное, говорили, скоро начнется сражение. С кем? Кто теперь их противник? Об этом не знал никто.
   До поры до времени дисциплина на корабле еще держалась, а теперь, когда прошел этот слух, люди как с цепи сорвались, ими завладел страх. Экипаж то и дело поднимали по тревоге, но вскоре звучал отбой: тревога оказывалась ложной. Дозорные что ни день "видели" неприятельские суда или самолеты. Те и другие оказывались миражами. Часто среди ночи взвывала сирена. Матросы скатывались с коек, мгновенно одевались и занимали свои места, готовясь к бою. Через некоторое время все отменялось. Поутру одни винили во всем радар, другие говорили, будто на горизонте появились какие-то огни, третьи твердили, что поблизости прошла неприятельская подводная лодка. На поверку выяснялось, что дело вовсе не в огнях и не в подлодке. А в чем тогда? Этого не знал никто.