Именно в этих несущихся во весь опор всадников любил порой указывать гостям князь Вязинский, обронив значительно:
   – Кто-то из этих центавров и есть я, господа. Затрудняюсь, правда, определить точно, который – каналья Энгр в такие тонкости не вдавался, за что я, впрочем, не в претензии…
   Самое интересное, что он нисколечко не преувеличивал – князь и в самом деле был тогда с тем гусарским эскадроном, что налетел вихрем и взял в плен растерявшихся, столпившихся вокруг умиравшего Бонапарта маршалов и генералов. На чем закончились как Аустерлицкое сражение, так и попытки Франции продолжать завоевания в Европе…
   Именно умирающий Бонапарт и пугал Ольгу в детстве – бледным лицом, пронзительным взором напоминал кровососущего упыря, о которых как-то рассказывала Бригадирша. Так и казалось: вот-вот спрыгнет с полотна, оставив причудливый вырез, набросится, вцепится крючковатыми пальцами, высосет кровь…
   Уже отворачиваясь, чтобы уйти, Ольга встрепенулась. Краем глаза заметила… да нет, ерунда же, откуда…
   И замерла. Неизвестно, как это получалось, но император поворачивал худое ястребиное лицо, словно единственный из персонажей картины был живым среди нарисованных плоских исторических и не особенно личностей.
   Ольга отпрянула, упершись спиной в вычурные лестничные перила. И видела теперь, что ей вовсе не почудилось: Бонапарт повернул голову еще больше и смотрел прямо на нее будто бы светившимися изнутри глазами, алыми яркими искорками, рука, которой он неизвестно на что указывал приближенным, дрогнула, изменила положение, слегка согнулась в локте, простираясь теперь в сторону Ольги, и пальцы изобразили некий непонятный жест – а узкие губы раздвинулись в улыбке, что в сочетании с горящими глазами производило не самое приятное впечатление.
   Она, пожалуй, была слишком удивлена, чтобы испугаться. Настолько нелепо выглядел оживающий персонаж картины – на ярко освещенной множеством свечей лестнице, среди знакомой обстановки, в уютном доме, где отродясь не встречалось никакой чертовщины!.. Никаких сомнений, что она не спала и не грезила, все происходило наяву, и это было самое непонятное…
   Император вновь сделал загадочный жест, неведомо что означавший. «Доигрались, – мелькнуло в голове у Ольги. – Нечего было связываться с дурацким крестьянским колдовством, предупреждали же умные люди: не буди лиха, пока оно тихо…»
   Она передвинулась вправо вдоль перил – и по ним громко чиркнул засунутый за пояс пистолет. Ольга и не пыталась протянуть за ним руку, это было бы уже чересчур: стрелять в доме, и во что? В картину… Она просто-напросто принялась помаленечку отступать в сторону ведущего к ее комнате коридора, надеясь, что все как-нибудь утрясется само собой, как только она потеряет картину из виду. Вот уже совершенно не видно ожившего императора, и никто, разумеется, не покинул картины, не пустился за ней следом, мало ли что может почудиться… Привиделось после всех ночных приключений, напряжения и страхов, детские воспоминания сыграли злую шутку…
   Уже почти успокоившись, Ольга улыбнулась – и едва не схватилась все же за пистолет, но вовремя опомнилась и убрала руку. Возникшая перед ней сгорбленная фигура в капоте и в чепце никакого отношения к потустороннему миру не имела: это Бригадирша, по своему обыкновению не производя ни малейшего шума, брела куда-то целеустремленно и не столь уж медленно. Она до сих пор была довольно бодрой, несмотря на восемь десятков лет за спиной, – и не выказывала никаких признаков помутнения рассудка.
   Облегченно вздохнув, Ольга сказала со всей вежливостью:
   – Добрый вечер, бабушка…
   Строго говоря, старуха не приходилась бабушкой не только Ольге, но и Татьяне – а, точности ради, являлась двоюродной сестрой отца князя Вязинского, поселившейся в имении в незапамятные времена по совершенно забытым нынешним поколением причинам, когда девушек еще и на свете не было. И никто не помнил, почему так вышло. К классическим приживалкам старуху никак нельзя было отнести, поскольку она располагала значительными средствами и вроде бы даже парочкой собственных имений с пятью сотнями душ где-то далеко отсюда. Просто в старые времена она отчего-то именно здесь обосновалась, и все к тому привыкли. Домашние к ней обращались «бабушка», а за глаза звали Бригадиршей – поскольку ее покойный муж именно до этого чина дослужился в те безвозвратно унесшиеся годы, когда в армии были еще бригадиры. Почему-то имя ее и отчество не употреблялись совершенно, и Ольга вновь поймала себя на том, что их решительно не помнит.
   – Доброй ночи, душа моя, – молвила Бригадирша совершенно безмятежно, без тени укора.
   – Я… хотела прогуляться по парку, – сказала Ольга с непонятно откуда взявшимся чувством вины: Бригадирша в жизни не делала замечаний ни ей, ни Татьяне, не пыталась играть роль строгой воспитательницы и уж никогда не наушничала.
   – A beau mentir qui vient de loin.[1]
   Лицо старушки было, с точки зрения безжалостной молодости, ужасным – сплошная сеть морщин, а вот глаза были ярко-синие, ничуть не выцветшие и не потускневшие. Поневоле вспоминалось, как однажды престарелый граф Лассиц, мечтательно закатывая глаза, говорил князю: «Вы и представить себе не можете, как кружила головы Жюстин при дворе двух императриц и недолгом царствовании Петра Федоровича…» Ну да, конечно, Жюстин, Устинья Павловна…
   – По парку, так по парку, – кротко сказала Бригадирша. – Лишь бы не там, где изволит сомнительно блистать этот пруссак, похожий на жердь с прицепленными погремушками…
   Всем в усадьбе было прекрасно известно, что Бригадирша питает к пруссакам категорическую нелюбовь – за то, что в Семилетнюю войну год продержали в плену, предварительно изранив картечью и саблями, будущего бригадира, а тогда поручика. Этот ее пунктик принес Устинье Павловне определенные житейские неудобства во времена незадачливого Петра Федоровича – но послужил наилучшим образом при следующем царствовании…
   – Мир, право, перевернулся, – скорбно продолжала старушка. – Родовитейший русский князь должен в видах политики принимать эту прусскую глисту чуть ли не с раболепием…
   – Политика, бабушка, вещь циничная, – сказала Ольга.
   – Кто ж спорит? В мою молодость политикой, бывало, до того увлекались, что самодержцев мимоходом душили, а простых князей с графами, не говоря уж о полковниках и прочих поручиках, шеренгами гнали кого на плаху, кого в Сибирь… Но вот при чем тут прусский парвеню, который у себя дома слаще трески ничего не видывал? Волдырь на ровном месте – Пруссия… Мы с ней, изволите ли видеть, вознамерились дружить пылко… Qui a le loup pour compagnon, porte le chien sous le hoqueton[2]. Душа моя, у тебя вид отчего-то испуганный… – Синие глаза глядели проницательно и умно. – Тебя, часом, не этот ли шалопай напугал?
   – Какой? – недоуменно спросила Ольга.
   – Да вон тот корсиканский выскочка с картины, – сказала Бригадирша самым обыкновенным тоном. – Кому же еще здесь безобразничать?
   – Как это? – спросила Ольга неуверенно.
   – Как, как… Идешь мимо него ночью, а он, прохвост, начинает руками показывать невесть что, таращиться как живой, глазами вертеть… Ты, конечно, голубушка, девица, как нынче выражаются, современная и прогрессивная – правильно я ваши словечки выговариваю? – только такие вещи вовсе от вашего прогресса не зависят и происходят сами по себе, хоть ты тресни… В самом деле, никогда не видела, как он из себя живого строит?
   – Может быть… – в растерянности произнесла Ольга.
   – Значит, видела, – удовлетворенно сказала старушка. – То-то и бледновата… Пренебреги, душа моя. Никакого вреда он никому причинить не волен, а то, что вертит глазами и водит ручонками – дело житейское… Это бывает. Напущено на картину, вот и весь сказ. У кого болото, у кого лес с разбойниками, а у нас напущенная картина. Случается. Скажу тебе по совести, в округе бывают вещи и поопаснее, так что я бы на вашем месте по лесам не носилась очертя голову…
   Ольга искренне сказала:
   – Вот уж где мы не встречались ни с чем… таким, так это в лесах. Разбойники, конечно, водятся, где же без них…
   – Я не про разбойников говорю. Я про другое.
   – В жизни не видела, – сказала Ольга.
   – А ты не зарекайся, не зарекайся… Ступай уж, что тебе лясы точить с выжившей из ума старухой… Пруссак где, вот кстати?
   – Изволят любоваться балетом, – сказала Ольга, заметно повеселев после того, как узнала столь успокоительные новости о картине.
   – Сказала б я, чем ему любоваться, без прикрас и простыми словами, как было принято без лишних церемоний при государыне Елизавете Петровне, да не хочу подавать дурного примера современному юношеству в твоем лице… Ступай уж, егоза…
   И старушка двинулась дальше. Ольга видела, как она, задержавшись напротив картины, выпростала из обширных складок капота сухонький кулачок и мимоходом погрозила – настолько привычно, что это, сразу ясно, происходило не в первый раз. Сразу вспомнились все россказни, кружившие вокруг Бригадирши – что она, в молодости частенько наезжая в Париж, по живости характера присутствовала на сеансах черной магии, приятельствовала со знаменитыми то ли шарлатанами, то ли настоящими колдунами вроде Калиостро. Вовсе уж глухо говорили о какой-то ее амурной истории, оказавшейся самым причудливым образом перемешанной то ли с некромантией, то ли с другим чернокнижием. Вполне могло оказаться, что если на картину и в самом деле напущено, то не просто так, а в честь конкретного адресата – болтают еще, что Бонапарт, будучи еще генералом, поссорился с Бригадиршей в Париже, и в этой невнятной истории опять-таки присутствовало нечто такое, что не к ночи поминать. Люди восемнадцатого столетия, как известно, жили ярко, очертя голову бросаясь в любые приключения, лишь бы приятно щекотало нервы и будоражило кровь…
   Ольга вдруг остановилась и, убедившись, что Бригадирша уже скрылась за поворотом коридора и свидетелей нет, вернулась к картине. Прекрасно знала о себе, что строптивости и решительности в характере хоть отбавляй, вот и теперь не выдержала…
   Покойный император, бледный, как стена, медленно повернул к ней узкое лицо, недружелюбно сверкнул глазами, переместил руку – иначе, чем в прошлый раз, сделав совершенно другой жест – столь же непонятный, впрочем, как и в первый раз.
   Но теперь ей уже не было страшно, скорее – весело.
   – И это все, на что вы способны, ваше величество? – спросила Ольга полушепотом. – Пугать девушек со стены? А ведь вы, говорят, были лихим полководцем и предприимчивым любовником, во что же вы превратились – пыльное, обветшалое пугало…
   Она осеклась, отступила на шаг – во мгновение ока что-то произошло, и покойный император стоял теперь перед ней. Как и писали историки, он оказался низкорослым, ниже Ольги чуть ли не на голову – но глаза жгли, словно два уголька, лицо было настолько холодным и властным, что она невольно стала отступать к стене, а он надвигался, мертвенно-бледный, плотно сжавший губы, выглядевший совершенно реальным, на белом камзоле алели кровавые пятна в тех местах, куда угодила картечь, то ли ей казалось, то ли и в самом деле потянуло промозглым холодком…
   А потом отступать стало некуда, и Ольга уперлась спиной в резную деревянную панель. Вполне осязаемые холодные пальцы больно стиснули ее подбородок и принудили опустить голову, так что они теперь смотрели Друг другу в глаза.
   – Вы мне напоминаете нахального и бесцеремонного щенка, мадемуазель, – отрывисто произнес мертвый император. – Ваше счастье, что с вами мы не ссорились…
   – А что вам сделала старуха? – запальчиво спросила Ольга, твердо решив не поддаваться страхам. – Двадцать лет… да нет, наверняка больше, грозите ей со стены…
   Холодом от ее странного собеседника и в самом деле веяло – но не ощущалось запахов разложения, тлена, о которых так любят упоминать рассказчики страшных историй. Это и понятно, в некотором смятении чувств подумала Ольга, он же вовсе не покойник, выбравшийся из могилы, очень уж далеко отсюда похоронен, тут что-то другое…
   – Старуха? – Бледный император улыбнулся уголком узкого рта. – Милая моя, тридцать с лишним лет назад это была никак не старуха, скорее уж пожилая чертовка с самыми неожиданными мыслями и идеями… Короче говоря, это старые дела, и касаются они лишь тех, кто в них был замешан… Вы действительно не боитесь? В такой ситуации с вами всякое может приключиться…
   – Не пугайте, – сказала Ольга, собрав всю отвагу. – Если бы вы могли мне что-то сделать, давно бы сделали. А вы только грозите с полотна… Кстати, почему мне? Я-то вас ничем не обидела, меня вообще не было на свете, когда…
   Его лицо вдруг изменилось – словно бы он пытался выйти из созданного художником образа – задергалось в странной гримасе, как будто накрепко сшитое нитками, которые теперь он движениями мускулов пытался порвать. И это было довольно жутко.
   – Эжени, – сказал вдруг Бонапарт. – Ты меня совершенно не помнишь? Нисколько? Это неправильно, Эжени, я никогда не верил всем этим глупостям… Это же ты…
   Он придвинулся вплотную, схватил Ольгу за плечи, бесцеремонно притягивая к себе, воздух стал по-настоящему морозным, так что показалось, будто вокруг мечется вихрь снежинок. Ледяные губы коснулись ее щеки, волос, губ.
   Ольга отчаянно вырывалась, совершенно так, как если бы имела дело с живым бесцеремонным наглецом, распустившим руки под влиянием горячительных напитков и законченного беспутства.
   – Ступайте вы… откуда пришли! – вскрикнула она отчаянно, вздрагивая от пронизывающего холода и ледяных прикосновений. – Да воскреснет Бог и расточатся… Никакая я не Эжени, понятно вам? С чего вы взяли? Пустите!

Глава вторая
Загадки остаются

   Внизу громко хлопнула дверь, послышались уверенные, веселые голоса – это общество возвратилось с балета. В следующий миг произошло нечто непонятное, больше всего похожее на порыв ветра, пронизанного несущимися снежинками и россыпью искр, – и Ольга обнаружила, что осталась в совершеннейшем одиночестве. Если только рядом с ней и в самом деле кто-то был совсем недавно. Пламя многочисленных свечей слегка подрагивало – но это можно было приписать и ветерку, ворвавшемуся в парадную дверь следом за хозяином и гостями. В коридоре было пусто, и, насколько Ольга могла разглядеть с того места, где так и стояла, прижавшись к стене, на картине все обстояло по-прежнему: император указывал цепенеющей рукой куда-то в пространство, а сподвижники стояли в прежних позах.
   Не было особенного страха, разве что досада: знакомый и уютный дом вдруг повернулся к ней неожиданной стороной. Пытаясь перевести дух и все еще чувствуя пронизывающий холод – что, конечно же, было самовнушением, – она подумала, что в жизни не слышала ничего касаемо оживающей картины даже от самых болтливых дворовых, любивших почесать язык о выдуманных ими самими привидениях. Как расценить этакие новшества, непонятно. Бригадирша должна знать, как никто другой, следовало бы с ней поговорить, она обожает повествовать о старых временах… вот только, как выяснилось, кое о чем старательно умалчивает…
   Шаги и голоса приближались, и Ольга на цыпочках скользнула в коридор, ведущий к ее комнате, – как-никак ей сейчас полагалось недомогать, и не было никакого желания встречаться с важным гостем, несмотря даже на присутствие в его свите интересных кавалеров.
   Как и следовало ожидать, Дуняша не спала, сидела в своей комнатке, но это бдение, есть такие подозрения, было вызвано не ревностью к службе, а любопытством. Ну да, она так и кинулась навстречу:
   – Как там было, барышня?
   – Как и следовало ожидать, – сказала Ольга устало и прошла в свою комнату, где на столике мерцала одинокая свеча в оловянном английском подсвечнике.
   Вынула пистолет из-за ремня, положила его на столик, упала в кресло и вытянула ноги. Дуняша проворно присела на корточки и взялась за голенище.
   – Оставь пока, – отмахнулась Ольга. – Иди к себе, я немного отдохну.
   – Барышня…
   Глаза верной горничной были красивые и глуповатые, горевшие тем самым неодолимым любопытством, которое сгубило праматерь человечества. Ольга прикрикнула:
   – Ступай к себе, говорю! Потом позову.
   Подействовало. Дуняша вышла с превеликой неохотой, тихонько притворила за собой дверь. Ольга откинула голову на обитую старинным штофом спинку кресла, прикрыла глаза.
   Сейчас ее не занимало даже неожиданное сошествие с картины покойного французского императора – мало ли какой чертовщины не случается в жизни, владения князя Вязинского отнюдь не исключение…
   Разочарование от гадания было настолько сильным, что слезы готовы были брызнуть из глаз, и она старательно сдерживалась, собрав в кулак весь свой характер, отнюдь не мягкий и вовсе не напоминавший натуру тех томных созданий, о которых так слезливо писывал господин Карамзин.
   В девятнадцать лет пора уже обрести в жизни некоторую определенность – чего Ольге не удавалось до сих пор. Впереди была совершеннейшая неизвестность.
   Главным образом из-за того, что она до сих пор не знала, кто же, собственно говоря, она такая. Ее воспитывали наравне с Татьяной Вязинской, не делая меж девушками ни малейших различий, о ней заботились, берегли и лелеяли точно так же, как единственную княжескую дочку, наследницу всего, что только у князя имелось, за всю жизнь ей ни словом, ни намеком, ни полувзглядом не показали, что она ниже.
   И тем не менее Ольга Ивановна Ярчевская, всему свету известно, не более чем княжеская воспитанница. Девица, кровным родством ни с кем из обитателей усадьбы не связанная.
   Еще несколько лет назад, выйдя из детства и начиная терзаться первыми взрослыми мыслями, она попыталась хоть что-то прояснить касательно своего происхождения и обстоятельств появления здесь – но за все эти годы не продвинулась ни на шажок. Впереди была та же глухая стена. Некий товарищ юности князя, человек благородного сословия, девятнадцать лет назад скончался вместе с женой во время какой-то очередной эпидемии, состояния после них не осталось, как и родственников. Вообще ничего не осталось, кроме младенца, которого благородно и взял к себе в дом князь Вязинский.
   Именно так звучало то, что было известно как самой Ольге, так и всем окружающим. И с некоторых пор эта короткая «биография» ее категорически не устраивала.
   Прежде всего потому, что никаких подробностей не удавалось доискаться. Более того, еще подростком она обнаружила, что князь откровенно в них путается: однажды сказал, что ее отец был офицером и умер, будучи в отпуску, в другой – что покойный служил по какому-то сугубо статскому департаменту. Один раз упомянул, что ее покойные родители обитали в Тульской губернии, другой – что младенца везли из-под Вологды. Ольга, в то время еще совсем молоденькая и наивная, не сумела промолчать и прямо обратила внимание князя на несообразности – после чего разговор о ее родителях уже не поднимался вообще, сводясь к той самой парочке фраз, что цитировались выше. Именно это старательно повторяли все, кого она, став постарше, поумнее и преисполнившись некоторой житейской опытности, пыталась расспрашивать уже не без хитрости.
   А еще потому, что она никогда в жизни не слышала эту фамилию – Ярчевские – от кого бы то ни было. Никто не знал таких людей или их родственников, а это было странно: российское дворянство, связанное целой паутиной уз родства и свойства, по сути, представляло собою одну большую деревню наподобие близлежащей Вязинки. И тем не менее никто никогда не упоминал о Ярчевских. И Ольге давно уже приходило в голову, что фамилия эта просто выдумана, как и ее отчество.
   Одно время она подозревала, что все гораздо проще, незамысловатее. Что она дочь не неведомого Ивана Ярчевского, а именно что князя Вязенского – но появившаяся на свет при обстоятельствах, о которых в светском обществе упоминать не принято. Они с Татьяной прекрасно знали, что князь, изъясняясь в духе эпохи, частенько дарил своим вниманием не только прелестниц из крепостного театра, но и достойных внимания юных жительниц округи из числа принадлежавших к крепостному сословию. Все это было в порядке вещей, делом совершенно житейским (все равно что пользоваться стаканами и тарелками из собственной буфетной). Могло оказаться, что в результате очередного галантного приключения его сиятельства остался сиротой младенчик женского пола (то бишь Ольга), и князь о дитяти позаботился именно таким образом: то ли из высокого душевного благородства, то ли по капризу души.
   Одно время она всерьез пыталась высмотреть в обращении князя с ней какие-то особенные признаки, говорившие именно об отцовстве. И не находила. Временами князь с ней обращался даже теплее, чем с Татьяной, а временами с обеими держался так, словно они были для него чужими. Так ничего и не удалось установить со всей определенностью.
   А ведь она уже вошла в тот возраст, когда следует думать о будущем. Не проводить же всю жизнь в непонятном качестве «княжеской воспитанницы»? Жутко представить, что она до старости так и будет ходить по этим коридорам… Нет, к ней все здесь прекрасно относились, господа как к равной, а люди – с подобающим почтением, но должно же наступить какое-то будущее? При том, что до сих пор на эту тему не звучало даже и намеков. По некоторым скупым обмолвкам можно было подозревать, что скромного приданого она все же удостоится… а что потом? Стать супругой какого-нибудь захолустного владельца полусотни душ, армейского поручика в глуши или мелкого петербургского чиновничка, ютящегося на верхнем этаже доходного дома?
   Ей этого казалось мало. Трудно сказать, оформить в словах, чего она хотела и на что претендовала. Ольге просто-напросто хотелось жить заметно, ярко, интересно – как жили в свое время Бригадирша и ее подруги, ветреные красотки осьмнадцатого столетия, у которых пылкая любовь к мужьям как-то сочеталась с многочисленными плотскими романами и амурами, а жажда приключений заносила то в постель иноземного авантюриста (алхимика, бретера и шпиона – все вместе), то в самую гущу очередного заговора, где проигравших журили не в гостиной, а на плахе, то в вовсе уж загадочные и покрытые мраком тайны предприятия.
   Хотелось не то чтобы блистать и покорять – просто хотелось жить интересно. Именно так она несколько раз и обращалась к Богу: «Господи, сделай мою жизнь интересной!» При одной только попытке представить себя супругой какого-нибудь коллежского регистратора (потрепанный капот, чад на кухне, вороватая прислуга в лице одной-единственной глупой бабы) или захолустного поручика где-нибудь в Тамбове или Оренбурге охватывало такое отчаяние, что впору утопиться. Определенная доля вины лежала, конечно, на романах из богатой княжеской библиотеки, но только что доля. Что-то было в самом Ольгином характере, пылком, беспокойном и упрямом, протестовавшее в полный голос против тусклой жизни…
   Оттого-то она и возлагала немалые надежды на гадание – еще большие, чем Татьяна. Появление на лунном диске суженого, без сомнения, внесло бы в жизнь какую-то определенность, можно было бы хоть что-то узнать о будущем… и, быть может, набраться дерзости и попытаться его изменить. Но все внезапно сорвалось. Гадание по Дуняшиному рецепту, безусловно, действовало – но преподнесло совершеннейшие загадки, не поддающиеся толкованию…
   Повернув голову к двери, не отрывая затылка от мягкой спинки, Ольга громко позвала:
   – Дуняшка!
   Та возникла так молниеносно, словно все это время стояла у двери, держась за ручку. Возможно, так и было: девчонка аж притопывала на месте от неодолимого любопытства…
   – Иди-ка сюда, – сказала Ольга, не меняя позы. – И рассказывай, что за глупостей ты мне насоветовала…
   Дуняшка присела на корточки у ее ног, подняв голову, глядя с некоторой обидой. Особым умом она не блистала (дурочкой, впрочем, тоже не была), но к Ольге, смело можно сказать, была привязана и служила не за страх, а за совесть. Но сейчас она вызывала у Ольги глухое раздражение.
   – Не получилось что-то? – осторожно спросила девчонка. – Быть того не может, барышня. У всех, кто ни пробовал, получалось: и у Алены, и у Прасковьи, у всех… Гадание старое, с незапамятных времен… Я сама Федечку в полнолуние высмотрела и потом сразу узнала, едва глянула… – Она ойкнула, зажала рот рукой, глаза стали вовсе уж большими, испуганными. – А может… обнаружился такой, что не по нраву? Старый или еще что… Тут уж я не виновата, это не от меня зависит, чему быть, то и видится…
   – Да нет, тут кое-что другое… – сказала Ольга, всеми силами подавляя злость на ни в чем не повинную горничную. – Я никого не видела, понимаешь? Никого. Татьяна высмотрела какого-то степенного, солидного, со звездой… а я не видела даже отвратного старика. В решете маячила какая-то совершеннейшая чушь: кони несутся, люди, кажется, сражались, потом мелькнуло что-то вовсе уж непонятное… Нет, – решительно повела она рукой, предупреждая угаданный вопрос. – Все я делала правильно, ни словечком не сбилась. И все равно маячило непонятно что.