Но в тот день приключилось и много несчастий, кои многими были приняты за худое предзнаменование, ибо царь потерял с пальца алмаз, ценою в тридцать тысяч талеров. Также воеводе Сандомирскому стало дурно за столом, так что его отвезли в карете домой; и в Кремле один поляк был ранен стрельцами, стоявшими на карауле, и многие приняли это за дурной знак, но не говорили [об этом].
   На другой день, в пятницу, был большой храмовый праздник в честь их патрона Николая-угодника, и в этот день ни за что на свете нельзя было играть свадьбу, того ради их вконец раздосадовало, что сам царь этот день употребил во зло, нарушив их обычай, и они ожесточали против него один другого; также с народом, желавшим попасть в Кремль, обошлись дурно и отгоняли многих почтенных людей, и большая часть [народа] была огорчена, видя, что негодяи из Польши в большей чести у царя, нежели прирожденные московиты. Одним словом, все это было подстроено заговорщиками, чтобы без больших потерь [достигнуть своей цели], и они удачно выбрали время; также из Новгорода и других мест прибыло в Москву со скрытым оружием три тысячи человек, ревнующих об отечестве, и они уговорились о сигнале, по которому совершат нападение.
   На третий день после свадьбы все бояре, епископы, дьяки, чиновники, а также купцы всех [иноземных] наций были допущены к царице для поднесения подарков, и, принося поздравления, они целовали ее руку и передавали свои подарки, которые были приняты; и она вместе с царем пригласила их в тот же день к обеденному столу, за которым все иноземцы сидели за столами лицом к царю, большая же часть московитов поместилась [за другими столами]; и все яства приносили наверх на блюдах чистого золота, а вниз – на серебряных. Однакож ни царь, ни царица в присутствии этих гостей почти ничего не ели, но обедали после в своих покоях вместе с некоторыми вельможами и весьма повеселились.
   В воскресенье царю передали от посла польского короля, что ему надлежит оказать такие же почести, какие были оказаны московскому послу в Польше; на что ему ответили: его посадят выше воеводы Сандомирского; но посол был тем недоволен и пожелал, чтобы его посадили за царский стол. Однако он был приглашен, и рядом с царским столом поставили столик, за который его посадили, и он воображал, что он сидит за царским столом, и он поднес подарки лучше прежних.
   В понедельник и во вторник [музыканты] громко играли на различных инструментах, также трубили в трубы и били в барабаны, также была назначена травля зверей в Кремле, а также приготовлена крепостица, которую для потехи намеревались брать приступом. Но все это было оставлено по причине дурных предзнаменований (presagien), явившихся как на небе, так и замеченных по другим предметам, чего никак не могли уразуметь; также и самую свадьбу играли не так, как бы надлежало; все шло на ней так скучно и угрюмо, что можно было диву даться.
   Что же касается до знамений на небе, то я сам видел их вместе с моим хозяином, у которого я жил, с нашими домочадцами и двумя или тремя московитами, и это было весьма диковинное [зрелище], но немногие приняли его во внимание.
   Около четырех часов пополудни на прекрасном голубом и совсем безоблачном небе со стороны Польши поднялись облака, подобные горам и пещерам. И так как перед тем их не было видно на горизонте, то казалось, что они упали с небесного свода. Посреди них мы явственно видели льва, который поднялся и исчез, затем верблюда, который также исчез, и наконец великана, который тотчас исчез, словно заполз в пещеру, и когда все это исчезло, мы явственно увидели висящий [в воздухе] город со стенами и башнями, из которых выходил дым, и [этот город] также исчез; все это было поистине так совершенно, словно расположено в изрядном порядке искусным художником; и многие видевшие это люди были повергнуты в страх, но многие обратили на это внимание только для того, чтобы рассмеяться.
   В четверг до слуха Димитрия дошли какие-то известия, [заключенные] как в предостережениях, что давали ему некоторые его приверженцы, так и в письмах, подброшенных алебардщиками, которые хотя ничего толком не знали, однако предостерегали [царя]; того ради повсюду была расставлена сильная стража и полякам велено было бодрствовать всю ночь, и они стреляли всю ночь, думая тем удержать Москву, и в эту ночь несколько тысяч стояло под оружием, чтобы привести в исполнение свой замысел, но заметив, что почти все открыто и они не в безопасности, устрашились чрезмерного кровопролития и стали держать себя еще тише и скрыли оружие.
   На другой день стража снова была уменьшена, и полякам ни в одной лавке не продавали ни пороха, ни свинца, говоря, что все вышло, но что скоро получат, сколько им будет нужно. И в Москве повсюду стояла тишина, приводившая в изумление, и тишина эта не была обыкновенною; она должна была служить предостережением тем, кто по воле божией не слышали, имея уши, не видели, имея очи, что погрязли в чувственных утехах, разврате и пьянстве и никого не уважали, почитая московитов хуже собак, и жили по своему глупому разумению.
   В тот вечер несколько поляков силой вытащили одну знатную боярыню из повозки с намерением ее изнасиловать, невзирая на то, что ее окружало много слуг, и народ ударил в набат и отнял ее у них невредимою, и они [поляки] разбежались.
   Полагая, что где-нибудь сделался пожар, ибо не в урочное время зазвонили в колокола, я выбежал на крышу посмотреть, что случилось, но, ничего не видя и не слыша, я взглянул на луну, которая была совершенно кровавою, что меня весьма устрашило, и в эту же ночь мы схоронили нашу утварь (meublen) и добро, и многие люди зарыли в землю свои драгоценности, деньги и сокровища. И мы, подобно другим, страшась несчастья, заперли наши ворота и поставили сторожей. Меж тем не знали ни первых, ни последних в заговоре, в котором состояло несколько (veel) тысяч человек, но и простой народ также не знал о том.
   В ту же ночь в царских палатах были радость и веселье; польские дворяне танцевали с благородными дамами, а царица со своими гофмейстеринами готовила маски, чтобы в следующее воскресенье почтить царя маскарадом, и не думали ни о чем дурном и утопали в утехах, не помышляя о пословице: extremum gaudi luctus occuput (веселье завершается бедой).
   В субботу поутру, 17 мая, около двух часов, ударили в набат сперва в Кремле, а потом во всем городе, и было великое волнение, и [многие] с оружием поскакали на лошадях к Кремлю, и по всем улицам бирючи заговорщиков кричали: «Эй, любезные братья! Поляки хотят умертвить царя, не пускайте их в Кремль!» По этому знаку все поляки, напуганные этими криками и сидевшие в своих домах, по большей части вооруженные, были задержаны толпой, обложившей их дворы, чтобы грабить и убивать, и все поляки и люди в польском платье, застигнутые на улице, поплатились жизнью, и когда появился отряд польских всадников, его тотчас осадили, и закинули улицы рогатками; а эти рогатки у них устроены на всех улицах, так что они с лошадьми не могли проехать, а где не было рогаток, тотчас набросали бревна, выломив их из мостовых, которые выложены там из бревен; и повсюду происходило великое избиение поляков, которых находили, и врывались в дома, в которых стояли поляки, и тех, что защищались, поубивали, те же, что позволили себя ограбить донага, по большей части остались живы, но их ограбили так, что они лишились даже рубашек; смятение было во всем городе. Даже маленькие дети и юноши, и все, кто только был в Москве, бежали с луками, стрелами, ружьями, топорами, саблями, копьями и дубинами, крича: «Бейте поляков, тащите все, что у них есть!»
   Меж тем заговорщики наверху [в Кремле] убили царя, и случилось это так: они склонили к тому одного дьяка, который был для них святым, ибо весьма усердствовал в их вере, а также не пил крепких напитков и был воздержан в еде, так что они его почитали за святого, и звали его Тимофеем Осиповым (Timofe Osipoff). И в тот день, когда назначено было присягать царице и целовать крест ей, как царице Московии, он должен был выйти и воспротивиться тому словами, а они [заговорщики] должны были меж тем напасть на Димитрия. И этот Тимофей Осипов причащался два раза и получил отпущение у священника или духовника, а также получил благословение, данное ему со многими церемониями, как человеку, идущему на смерть за отечество и ради общего блага, и утром в тот день простился со своею женою и детьми, ничего о том не знавшими, но мать его полагала, что oн намерен уйти в монастырь.
   Итак, он прямо пошел наверх [во дворец], где надлежало принести присягу, однако он объявил, что Димитрий не царев сын, а беглый монах, по имени Гришка Отрепьев, который с помощью ворожбы и бесовского наваждения вступил в Московию и незаконно завладел ею; также не хочет он [Осипов] приносить присягу иезуитке, считая ее язычницею, которая своим телом осквернила святыню московскую и была причиной погибели Московии. Он говорил бы далее, но его тотчас умертвили и выбросили из окна. Потом заговорщики ударили в колокола и с заряженными пищалями взбежали по всем лестницам как передним, так и задним; и были [заговорщики] по большей части московские дворяне и купцы, и многие из Новгорода, а также из Пскова и иных мест, задолго до того прибывшие тайно в Москву, чтобы совершить свое предприятие. И прежде всего схватили стоявших на карауле в сенях дворца алебардщиков, обезоружили их, заперли всех в одном покое внизу [дворца], наказав им не перечить и не обмолвиться ни единым словом (niet cen woort te kicken noch tegenspreecken), ежели они желают сохранить жизнь. И как раз их [алебардщиков] и половины не стояло на карауле, но они разошлись кто куда; одним словом, то было угодно богу, чтобы так приключилось с ними по их собственной вине, что они вполне могли ожидать; и заговорщики тотчас разбежались по всему дворцу, убивая всех сопротивляющихся, они кинулись к покоям [Димитрия], стреляя из пищалей (roers).
   Меж тем он [Димитрий] вышел и спросил, что произошло, чего ради такой шум и беснование, но по причине [всеобщего] испуга не получил ответа. И он крикнул, чтобы ему подали его меч, но тот, кому надлежало во всякое время стоять с ним наготове, успел убежать с мечом, и он [Димитрий], почуяв беду, тотчас схватил алебарду и убежал обратно, заперев дверь изнутри; услышав, что стреляют в окна и рубят топорами двери, он через потайные двери перебежал из одного покоя в другой и спрыгнул в залу, которая была расположена ниже других покоев; но он сделал большой прыжок, и при выходе попал в руки ливонского дворянина по имени Фюрстенбергер (Furstenberger), который охотно бы укрыл его, ибо он [Димитрий] истекал кровью (ab bloet spooch), но этот Фюрстенбергер был убит; однако Димитрий ускользнул через один переход в баню, и через двери, выходившие наружу (ор de ruymte), намеревался уйти и скрыться в толпе, уже собравшейся в числе нескольких сот человек на заднем крыльце, и когда бы ему [удалось] пройти, то он, нет сомнения, был бы спасен, и народ истребил бы всех вельмож и заговорщиков, ибо, не ведая о заговоре, [народ] полагал, что поляки вознамерились умертвить царя, а заговорщики его спасают, и так ему было объявлено для того, чтобы задержать поляков в городе. И заговорщики настигли его [Димитрия] в этом переходе, скоро покончили с ним, стреляя в него и рубя саблями и топорами, ибо они страшились, что он убежит.
   Говорят, что бояре (heeren), схватив его, долго расспрашивали, однако это невероятно, ибо у них не было времени для проволочки. И так, увидев народ, Димитрий вскричал: «Ведите меня на площадь и допросите меня; я поведаю вам, кто я такой!» Но, страшась народа, который стал теснить их, они тотчас убили его, восклицая: «То был расстрига, а не Димитрий, в чем он сам повинился». И связали ему ноги веревкою, и поволокли его нагого, как собаку, из Кремля, и бросили его на ближайшей площади, и впереди и позади его несли различные маски (momaensichten), восклицая: «То были боги, коим он непрестанно молился». И эти маски раздобыли они в покоях царицы, где они были припасены для того, чтобы почтить царя маскарадом; однако московитам не было ведомо, что это такое, и они не разумели [назначения] подобных предметов и были твердо уверены, что то боги, коим он поклонялся.
   Некоторые уверяют, что он [Димитрий] был еще в постели и его убили в одной рубашке, когда он бросился бежать, но это невероятно, ибо чего ради тогда убили этого дьяка [Осипова]; однако некоторые говорят, что этого дьяка убили вечером, но то неправда, ибо те, что передавали мне это [известие], были вместе с заговорщиками и сами при том присутствовали.
   Меж тем царица была полумертва от страха, ибо вокруг ее покоев сновало много народа, ломавшего и разорявшего все, что ни попадалось; и один дворянин, принадлежавший к заговорщикам, отвел ее в надежный каменный покой (in een stercke steene camer), где вместе с некоторыми другими [своими товарищами] крепко стерег ее. Но молодые гофмейстерины (joncvrouwen) были донага ограблены и обесчещены, и повлекли их каждый в свою сторону, как добычу, подобно тому, как волки овец; да вели их нагими по улицам, наносили им всевозможные оскорбления и совершали над ними все непотребства, а многие были так разгорячены, словно одержимы бешенством; да и многие убивали друг друга из-за добычи.
   Удивительно было смотреть, как бежал народ с польскими постелями, одеялами, подушками, платьем, лошадьми, уздами, седлами и всевозможною домашней утварью, словно все это спасали от пожара.
   В начале мятежа Басманов был еще в бане, ибо, говорят, он переспал ночью с двумя женщинами и потому был в бане, по их обычаю; когда они возлежат с женщинами, то [после] идут в баню, чтобы очиститься. И как только он заслышал набат, тотчас вскочил на лошадь, надев второпях [только] исподнее платье, и в сопровождении десяти или двенадцати слуг с заряженными пищалями со всей поспешностью поскакал в Кремль, полагая, что приключилась беда между вельможами, московитами и поляками, ибо не помышлял об ином. И прибыв во дворец (boven), он вошел в палату, однако один новгородский дворянин обругал его изменником, а царя назвал расстригою. И едва Басманов собрался ответить, его тотчас умертвили, поразив десятком ударов, и сбросили со стены, и также поволокли его на площадь, и положили Басманова на скамейку, а расстригу, или Димитрия, на стол, и Басманов лежал у ног Димитрия, и лежали они там на позор перед всем светом.
   Дом Сандомирского был окружен солдатами, и его крепко стерегли вместе со всеми, живущими в нем, а также [охраняли] двор посла [польского] короля; Сандомирский послал сказать ему, чтобы он вел себя тихо и сидел дома, также и сыну Сандомирского, на дворе у которого стояло добрых триста всадников при оружии.
   По убиении Димитрия бояре поскакали в разные стороны, увещевая народ перестать грабить и убивать, и прежде всего освободили эти три помянутых двора и окружили их сильною стражею, затем поехали повсюду, упрашивая поляков, еще сидевших в некоторых домах с оружием, выдать оружие, чтобы их не умертвили, что по большей части и случилось. На улице, которая называется Покровка, стоял двор, в котором засело много поляков, и они долго защищались; сюда прибыл князь Василий Шуйский, глава заговорщиков, и убеждал их вести себя смирно, дабы остановить беснование и убийства. Но они потребовали от него клятву, которую он обещал им; но так как они не верили ему, то выслали одного из своих за ворота для переговоров, и Шуйский обнял и поцеловал его и поклялся ему, что им не сделается ничего дурного. И так уладилось с обеих сторон, и простой народ стал расходиться; все дома, где было оказано сопротивление, разграбили и перебили [защитников], но те, что отдали все, были донага ограблены, однако сохранили свою жизнь; почти всех музыкантов умертвили, также польского вельможу, приглашенного на свадьбу московским послом в Польше, [умертвили] вместе со всей челядью, и многих других вельмож и дворян.
   Двор, на котором стоял пан Вишневецкий, храбро защищался до самого окончания [мятежа]; и когда бояре повсюду разогнали [народ], он собрался вокруг этого двора, ибо он стоял на большой площади у речки Неглинной, и его обложило несметное множество народа (veelle dusenden), стреляя и рубя все в куски, и разграбили кухни, конюшни и нижние покои, но поляки, засев в верхних покоях, оказали большое сопротивление и, отважно стреляя из окон, положили много московитов. И как только [московиты] наступали толпами, чтобы [завладеть] золотом и дорогими платьями, что кидали из окон поляки, то их подстреливали, словно зверей или птиц, и как только собиралась толпа, поляки стреляли в нее, также три раза показывали намерение сдаться, и русские, поверив этому, целыми сотнями устремлялись по лестнице, чтобы начать грабеж, ибо поляки отворяли наверху сени, и как только московиты начинали тесниться в сенях, поляки сразу стреляли по ним из сорока или пятидесяти пищалей, и московиты падали и летели вниз по лестнице, словно крысы, которых гонят с чердака. Одним словом, все продолжалось весьма долго, и некоторые привезли туда пушки, снятые со стен [города], и палили из них по дому, и калечили своих же, которые беспрестанно устремлялись по лестницам, так жадны они до грабежа.
   Наконец, прибыли туда все вельможи и прилежными мольбами и просьбами уговорили их отступить, и [там] полегло более трехсот московитов и многие были ранены, а у поляков полегло всего двое или трое. И так бывшее в Москве великое волнение (furie), грабежи и убийства прекратилися, и многие разбогатели, скупая награбленное добро у тех, кто учинил грабеж, и то были по большей части пренегоднейшие из бездельников, воров и плутов, коих там немало. И тотчас было велено все награбленное добро отнести в Кремль на Казенный двор (chatshove), дабы каждый мог взять свое; но немногие послушались, только лошадей по большей части получили обратно, ибо их нельзя было скрыть и их тотчас бы опознали, также [вернули] кареты; но узорочье, золото, платье, мебель и домашняя утварь – это все пропало и не было возвращено.
   После полудня вследствие просьб и уговоров бояр волнение было утишено, и простой народ был весьма доволен этими убийствами, ибо поляки были им [всем] врагами, и они прославляли эти деяния и восхваляли зачинщиков как ревновавших об отечестве и святыне московской. И повсюду была поставлена стража, и в Москве снова настала совершенная тишина, и нашли, что было убито полторы тысячи поляков и восемьсот московитов, и среди поляков полегло много панов и молодых храбрых дворян; их нагие изрубленные тела три дня пролежали на улицах, точно так же, как и [тела] Димитрия и Басманова. И русские (Russen) собирались вокруг и предавали мертвые тела поношению, и поруганию, и постыдным проклятиям, но они того не слышали; и самыми важными среди убитых поляков были: Склиньский (Sklinsci), Вонсович (Vonsovitz), Дамарацкий старший, ксендз Помецкий (Pometzci), Липницкий (Lipnitzci), Иваницкий (Iwanitzci), Бал Ян Пологовский (Bal Jan Pologofsci) и еще много других дворян и молодых панов, и некоторые из них бросались с кремлевской стены в реку, и здесь поражали их стрелами, и они обретали жалкую смерть; Бучинский (Boetsinsci) схоронился под кустами и деревьями на заднем дворе, неподалеку от царских палат, и его там схватили и строго охраняли вместе со многими другими, также и всех тех, что были во дворе [польского] посла.
   Великого сожаления достойны были благородные и невинные люди, прибывшие по своим торговым делам, ибо некоторых признали за поляков, потому что они носили польское платье, и Немтесский (Nevesky), Вольский, Андрей Натан, Николай Демист, привезшие, как о том сказано выше, целые сокровища, дочиста были ограблены на много тысяч [флоринов]. И тем, что продали в царскую казну, Шуйский отвечал, что они должны получить деньги с расстриги, который у них покупал; и сверх того сказали [им], что в казне ничего нет и что он [Димитрий] всю казну опорожнил и переслал в Польшу; другого ответа они не получили. И это приключилось еще со многими другими купцами различных наций; слуг Филиппа Гольбейна из Аугсбурга смертельно ранили, после того как ограбили донага; также миланец Амвросий Челари, после того как он дочиста был ограблен, и отдал грабителям все золото, деньги и все добро, и остался в одной рубашке, не желая ее отдать, чтобы было чем прикрыть стыд, тогда они захотели ее получить и вонзили ему нож в живот, так что он пал мертвым, и с него сняли рубашку; и [тело] его не могли найти среди других трупов, как ни искали.
   Также был убит брабантец Иаков Марот, [тело] его нашли и похоронили вместе с другими, получив на то дозволение от правительства, и как только кончилось волнение.
   Он [Димитрий] был мужчина крепкий и коренастый (sterck onderset), без бороды, широкоплечий, с толстым носом, возле которого была синяя бородавка, желт лицом, смугловат, обладал большою силою в руках, лицо имел широкое и большой рот, был отважен и неустрашим, любил кровопролития, хотя не давал это приметить. В Москве не было ни одного боярина или дьяка, не испытавшего на себе его строгости, и у него были диковинные замыслы, ибо он собрался зимою осаждать Нарву и предпринял бы это, когда б его не отговорили бояре по причине неудобного [для осады] времени [года]; также отправил он, о чем мы рассказывали при изложении его жизни, много амуниции и припасов в город Елец, с тем чтобы прежде всего напасть на Татарию, но втайне замышлял напасть на Польшу, чтобы завоевать ее и изгнать короля или захватить с помощью измены, и полагал так совсем подчинить Польшу Московии.
   Прежде всего это советовали ему многие поляки, как то: Сандомирский, Вишневецкий и другие. Одним словом, у него были великие и диковинные замыслы, и он вознамерился истребить всех московских бояр и [все] знатные роды, и назначил для того день, и повелел исподволь вывезти за [город] много пушек, чтобы, как он говорил, устроить большое потешное сражение (groote scermutsinge uut geirnchte), в котором должны были участвовать все бояре, и это должно было случиться после свадьбы, и все шляхтичи (pools heere), также капитаны и полковники, равно как и Басманов и все приверженцы [Димитрия], знали, что им надлежит делать и кого каждый [из них] должен убить, кому остаться в Москве и Кремле. И сам [Димитрий] должен был находиться [за городом] со всеми пушками, польским войском и своими приверженцами, и когда бы он успел в своем намерении, то кто бы посмел противиться ему в Москве, ежели вся амуниция была [за городом] и в его руках? Но бог не допустил до того и сделал так, что московиты оказались проворней его и застигли его врасплох.
   Один только Бучинский говорил ему [Димитрию], что то против воли бога и что он [Димитрий] не должен того учинять, но, напротив, привлекать к себе ласкою и давать им [боярам] такие должности (officien), чтобы они не могли войти в силу и со временем свыклись бы с тем; но он, зная лучше московские обычаи, говорил, что таким образом нельзя править московитами и надобно управлять ими со строгостью, что вполне справедливо, ибо московитов можно удержать [в повиновении] только страхом и принуждением, и ежели им дать волю, то они ни о чем не помышляют; того ради он почел за лучшее устранить бояр (opperste), чтобы потом распорядиться дурным, глупым народом по своему желанию и привести его к тому, что он найдет полезным.
   И это было после его смерти верным оправданием [для московитов] перед всеми государями, ибо после его смерти нашли [грамоту, в коей] было все описано, кого надлежало умертвить, а также кого из поляков он назначит заступить места убитых, и это прочли во всеуслышание перед всем народом, который был тем весьма обрадован и успокоен, и копию послали в Польшу и другие государства (oorden), чтобы объявить о том во всеуслышание.
   Нет сомнения, когда бы случилось [все] по его умыслу и по совету иезуитов, то он сотворил бы много зла и причинил всему свету великую беду с помощью римской курии (roomse raet), которая одна была движительницею этого. Но бог, управляющий всем, обратил в ничто эти намерения, за что все истинно верующие должны возблагодарить его.
   Он [Димитрий] хотя и был героем и воином, [но также] и распутником, ибо всякую ночь растлевал новую девицу, и он обрюхатил также многих молодых монахинь, он также растлил одного благородного юношу из дома Хворостининых (Guorostinin), которые принадлежат к знатному роду, и держал этого молокососа в большой чести, чем тот весьма величался и все себе дозволял.
   Едва только его [Димитрия] убили, или едва успел распространиться о том слух, как Михаил Молчанов, который был его тайным пособником во всех жестокостях и распутствах, бежал в Польшу, и [после его бегства] пропали скипетр и корона, и не сомневались, что он взял их с собою.
   Также и другой его ближайший советник, Григорий Микулин (Micolin), ускакал на царевой лошади и намеревался пробраться в Польшу, но его настигли в Вяземах (Veesum), в шести милях от Москвы; также в начале волнения несколько польских слуг ускакали на лошадях своих господ, с одними только саблями в руках, и, не зная дороги, блуждали по полю, и были настигнуты отрядом дворян, которые дружно напали на них и большую часть положили на месте, ибо у дворян были пистолеты и они перестреляли всех [поляков], однако и дворян, хотя они и были в большем числе, полегло убитыми одиннадцать человек.