– И Кларову, и Козакова проверяли. Они нигде не могли пересечься с Наташей.
   – «Пересечься»… Это значит «встретиться», да?
   – Точнее, иметь возможность встречи. Но самое главное, я уверен, даже знакомому Наташа не стала бы открывать. Она была профессиональным телохранителем, училась на специальных курсах.
   Он помолчал.
   – Она даже оперативникам, которые ее охраняли и еду носили, открывала дверь только после условной фразы.
   – Убийца мог подслушать условную фразу, – пробормотал Игорь Иванович.
   Сергей Павлович посмотрел на него и хмыкнул:
   – Быстро ты соображаешь… для книжного червя. Фразу должен был произнести знакомый голос: Борис Анченко или Слава Комиссаров.
   – Или ты, – еле слышно произнес Игорь Иванович.
   – Что это значит?
   Колесников робко пожал плечами:
   – Ну, если бы ты сказал что положено, постучался… Она бы открыла?
   Туровский развернулся и молча пошел к причалу. И вяло подумал: "Вот он и произнес вслух то, о чем я размышлял все это время. Мой голос. Наташа открыла дверь на мой голос. Я сошел с ума – совершенно незаметно для самого себя (именно так и бывает чаще всего), постучал в дверь и убил. Хотя (нервный смешок) находился при этом за полторы сотни километров…
   Ладно, пусть так. Но Борису Анченко Наташа открыла, держа пистолет в руке. А когда я вошел и увидел трупы на полу, пистолет был спрятан под книжку…"
   – Как ты это делаешь? – неожиданно спросил Сергей Павлович.
   – Что?
   – Ну, все это. Лицо в окне. Монах с леопардом.
   – С барсом.
   – Пусть с барсом. Так как? Открой секрет.
   Игорь Иванович снял очки, не спеша протер их специальной тряпочкой и водрузил на место. «Вот в этом он весь, – подумал Туровский. – Игорек-колобок». У них во дворе не один он, конечно, носил очки. Девочка с третьего этажа, в которую Серега был влюблен, тоже носила – тоненькие, изящные, в нежно-розовой оправе. Они очень шли ей, делая ее лицо милее и в то же время как-то значительнее, взрослее. («Как же ее звали? Все помню в мельчайших деталях: легкие шаги по асфальту, загорелые ножки с тонкими лодыжками, оранжевую майку без рукавов, роскошную тяжелую темно-русую косу…» Однажды он не утерпел, дернул. Она оглянулась, удивленно подняла брови. Сережка взглянул, нет, заглянул в прозрачно-карие глаза и погиб на месте. Да как же ее звали все-таки?)
   Носили очки многие. Очкариком звали только Игорька. Только он свои очки холил, берег и лелеял, и фланелевая тряпочка для протирки оных была только у него.
   – Никак я это не делаю, – вздохнул он. – Я вообще, можно сказать, лицо пассивное.
   – Откуда же видения?
   – Не знаю. Я был уверен, что причина – в самом манускрипте. Ему около тысячи лет, мало ли какие энергетические поля он мог в себя вобрать… Сам материал, из которого он сделан, мог вызывать галлюцинации.
   – Но теперь ты так не думаешь? Колесников робко улыбнулся:
   – Я почти не работал с собственно ксилограммой. Только с фотографиями, ксерокопиями… А жаль. У меня пропало чувство сопричастности, понимаешь? Это очень важно.
   – Поясни.
   Они сами не заметили, как подошли к причалу. Было тихо, только вода лениво стучалась в черные доски. При известной доле воображения можно было представить, будто лишь они вдвоем остались на целой планете… Они, да еще этот древний причал, к которому уже не подойдет ни один корабль.
   – Когда я держал в руках документ, – задумчиво проговорил Игорь Иванович, – я ощущал его просто… как предмет. Я не понимал, что написано в нем, да и понимать поначалу не хотел. Мне просто было приятно обладать им – свидетелем тех времен. Ты будешь смеяться, но они мне, пожалуй, ближе, чем все это. – Он обвел рукой окрестности.
   – Когда же у тебя начались галлюцинации?
   – Точно не помню… Постепенно, незаметно. Понимаешь, не было резкой границы между видениями и реальностью, как между сном и явью… Ты когда-нибудь мог четко определить момент, когда явь кончается и ты засыпаешь?
   – Но я-то текст не читал, – буркнул Туровский. – И манускрипта в глаза не видел.
   – Не знаю, – нервно сказал Колесников. – Но если ты действительно подозреваешь меня… Если то, что ты недавно говорил – не со зла, то ты просто дурак. И убийцу никогда не найдешь.
   – Найду, – ответил Сергей Павлович. – У меня выхода другого нет.
   И вдруг спросил о другом:
   – Как по-твоему, мог эти галлюцинации навести кто-то другой?
   – Нина Васильевна? – удивился Колесников.
   – А ты против? Или питаешь к ней особое пристрастие?
   Игорь Иванович задумался.
   – Вообще, есть в ней что-то такое…
   – Потустороннее? – ехидно подсказал Туровский.
   – Нет, нет, не так. Просто такие женщины, как она, предрасположены к э… Подобного рода вещам. Может быть, и неосознанно, но она вполне могла навести какое-то поле… Если угодно, назовем его информационным. Мы с тобой его восприняли.
   Неосознанно, пришла вдруг мысль. Если можно неосознанно, то уж осознанно – раз плюнуть. И тогда все объясняется: скрип двери, который слышала Света, Наташин пистолет под развернутой книгой (следователь Ляхов: «Похоже, она о нем и не вспомнила. Почему?»), опытные оперативники, под носом у которых спокойно убили двух женщин. Все объяснимо, и ничто не имеет реального веса (свидетельские показания – в последнюю очередь), если убийца благодаря своим паранормальным способностям контролирует их и даже составляет по собственному желанию и сметает движением руки, как карточный домик.
   – Зря я отпустил Светлану, – сказал Туровский вслух, обращаясь к самому себе.
   – Кто это? – рассеянно спросил Игорь Иванович.
   – Свидетель. Единственный и реальный. Убийцу – кто бы он ни был – можно поздравить: он всем сумел задурить головы, уж не знаю как. Загипнотизировал, навел свои долбаные поля, заколдовал, называй как хочешь. Его никто не видел и не слышал, кроме девочки. Ее он в расчет не взял.
   – Выбор у нас небогатый, – задумчиво сказал Колесников. – Козаков или Кларова.
   – Или Кларова, – тихо подтвердил Туровский. – "Черны твои смоляные волосы, черны глаза твои, черна душа, будто ночь, сквозь которую мчится наш мотоцикл… "
   – Что это за стихи?
   – «Роллинг стоунз».
   Он подошел к самой кромке воды, и теперь она плескалась внизу, у его ботинок, словно большое ласковое животное. В воде плавали окурки, обертки от жвачки, какие-то щепки и обрывки бумаги. И среди них он разглядел странный продолговатый предмет, который загораживал от него его собственное отражение. И как-то отрешенно, будто о совсем незначительном, Туровский подумал: «А я ведь был не прав. Я решил, что убийца не взял девочку в расчет. А он очень даже взял. Как раз ее-то и взял…»
   Туровский нагнулся и поднял предмет из воды. Знакомый предмет, не успевший даже как следует намокнуть.
   Флейта.
   «Черны глаза твои, черна душа, будто ночь…»
 
   Остаток дня он помнил плохо. Так вспоминают и не могут вспомнить тяжелый ночной кошмар – что-то липкое, черное, словно трясина, слышатся голоса, перемежающиеся со странными резкими звуками, будто громадный оркестр настраивает инструменты, да никак не может настроить…
   Кажется, он пытался зачем-то вызвать «скорую» с того берега, порывался делать искусственное дыхание, хотя какое может быть искусственное дыхание, если девочка пробыла в воде минимум три часа… Лицо Светланы было спокойным, печальным и – самое сильное впечатление – усталым, как после тяжелой работы. Уголки рта были опущены, глаза закрыты, тяжелая мокрая коса кольцом обвилась вокруг шеи. И Сергей Павлович вдруг испугался, что на всю жизнь в памяти останется не живой образ, а вот этот: капельки воды на ледяной коже, печальные серые губы, короткая линейка на земле сбоку от тела (положил фотограф, да так и оставил, забыл).
   Врач, тот самый, что осматривал трупы в номере жилого корпуса, долго разглядывал рану на затылке, причмокивал, будто пил чай с лимоном, наконец выпрямился и, не глядя в глаза Туровскому, произнес:
   – Тупой предмет. Кастет, камень… Молоток – вряд ли, края раны получились бы иные. В воду сбросили уже мертвую.
   – Удар могла нанести женщина?
   – Вполне. Если ее кто-то специально тренировал.
   – Поясните, – сухо сказал Туровский. – У меня нет настроения разгадывать ребусы.
   Доктор опять присел рядом с телом:
   – Очень специфический угол… Такой удар нужно ставить, обычный человек бьет по-другому.
   – Еще что-нибудь, – взмолился Туровский. Доктор задумался.
   – Ну, разве что… Видите ли, убийца очень хорошо рассчитал силу. Если бы удар был хоть чуточку слабее, девочка, возможно, выжила бы.
   – И какие выводы?
   – Не знаю. Выводы – это уже ваша компетенция. Я бы подумал… э-э… что девочку убивать не хотели, только оглушить. Вы понимаете меня?
   – Кажется, да, – мрачно сказал Сергей Павлович. В лексиконе некоторых спецподразделений такие удары назывались «ласкающими». Именно так, практически у него на глазах, был убит Бим, в миру – старлей Данилин, его зам по охране аэродрома в Кандагаре.
 
   Небо было голубое и мирное, и пейзаж вовсе не казался зловещим, не хватало только березок вместо рыжих сухих скал на горизонте, чтобы представить себя дома за тысячу километров отсюда, от этого «благословенного» места. Бим шел спокойно, чуть вразвалочку, Туровский видел его удаляющуюся спину, и эта картина навеки врезалась ему в память: колыхание горячего воздуха над бетоном, большой транспортный самолет, два федеральных Ми-8 чуть поодаль и две фигуры – Бима и, рядом с ним, летчика в шлемофоне и сером комбезе. Шли два боевых товарища через летное поле, каждый по своим делам. Вот летчик дружески хлопнул Бима по плечу (удачи, мол!) и сделал шаг в сторону, а ладонь его, будто бы нечаянно, по инерции, мазнула товарища по затылку. Туровский, кабы не приглядывался специально (что-то, видимо, зацепило его внимание, какая-то деталь, маленькое несоответствие), это движение не заметил бы, ни за что… А старший лейтенант вдруг начал падать – как шел, вперед – и уткнулся лбом в бетон…
   – Стоять! – заорал Туровский, выхватывая пистолет из кобуры, передергивая раму, целясь, выпуская обойму вслед летчику – все его действия уложилось в секунду, не больше… – Стоять, сука!
   Он все же достал его, этого летчика. По крайней мере, Туровский отчетливо видел, как тот дернулся и споткнулся. Но тут же выпрямился, заставив себя бежать дальше, достиг «вертушки» и прыгнул в кабину. Несколько секунд – и «вертушка» задрожала, несущий винт стал медленно раскручиваться, и вот уже не винт, а сплошной свистящий серый диск стоял перед глазами.
   Взлететь угонщику не дали. Два грузовика с автоматчиками вылетели на поле, словно тараканы из спичечной коробки, и лихо развернулись, солдаты, тут же посыпались из кузова и залегли цепью, ощетинившись оружием. С БТРа забил пулемет, пули мигом распотрошили летчика, словно плюшевого мишку, на стекло брызнуло что-то густое, красно-рыжее, «вертушка» неуверенно подпрыгнула и встала, окутавшись дымом…
   Туровский всего этого не видел. Бима укладывали на носилки, а уложив, зачем-то накрыли лицо серой простыней. «Ласкающий» удар, вызывающий мгновенную смерть.
   А он все шел за носилками и просил хмурых санитаров:
   – Осторожно! Не трясите, видите, ему плохо.
 
   Он заставил себя посмотреть в мертвое лицо девочки и сказал:
   – Ее убили где-то в людном месте. Скорее всего, на «ракете».
   Ему не хотелось верить, что он проиграл. Его обуревала жажда действия, хоть какого-то, хоть совсем уж бестолкового… И он сдерживался с трудом, так как понимал: киллер ушел. Растворился в недрах миллионного города – не достанешь. Ни примет, ни словесного портрета, ни отпечатков пальцев… Ничего.
   – Я отвозил ее на пристань. Я головой готов поклясться: на судно она заходила одна. Больше из санатория я там никого не видел.
   – Значит, наша основная версия неверна, – откликнулся Ляхов. – Версия неверна, и убийца – человек посторонний, просто мы его просмотрели, все, кроме девочки. Она видела его в коридоре, потом встретила на «ракете» и догадалась…
   – Вспомнила про телевизор, про скрип двери, а человека видела, но не придала значения и не сказала мне? – недоверчиво сказал Туровский.
   Он ожесточенно, с силой провел ладонью по лицу. Возник и исчез какой-то проблеск, отголосок правильной мысли… Был – и нет. А ведь был рядом, только протяни руку.
   «Наташа даже оперативникам, которые ее охраняли, открывала дверь только на условную фразу». – «А убийца мог ее подслушать?» – "Быстро ты соображаешь… Для книжного червя! Фразу мог произнести только знакомый голос. Слава или Борис ". – « Или ты».
   Я спрашивал Светлану: может быть, ты встретила в коридоре горничную? Медсестру? Вахтера? Кого-то очень привычного, на кого не обратишь внимания? Нет. Беседовал с вахтером, верным стражем покоев отдыхающих (мать вашу, приехали отдыхать, так отдыхайте!): «Андрей Яковлевич, посторонний – это не обязательно тип в темных очках и с поднятым воротником». – «Нет, ну что вы, я же понимаю…»
   Кто-то свой. Кто прошел невидимкой мимо вахтера, кому безгранично доверяла Светлана, кому безропотно открыла дверь Наташа, профессиональная телохранительница…
   – В санатории все на месте? – спросил он.
   – Все, – тихо ответил Борис Анченко. – Сидят как мышки.
   – Никто не выходил?
   – Только Колесников. Но он ведь, кажется, был вместе с вами.
   Он меня догнал по дороге, вспомнил Сергей Павлович. А где он шлялся до этого момента – неясно.
   – Мне надо поговорить с теми ребятами, – сказал Туровский, кивнув в сторону копошившихся с веревками скалолазов.
   В лагере кипела организованная работа. Кто-то убирал на ночь снаряжение, кто-то возился с примусом. Три девушки готовили ужин. Туровский потянул носом: каша с тушенкой. Жизнь продолжается. Его заметили, пригласили «на огонек». Одна из девушек, красивая и с виду разбитная, стрельнула глазищами из-под челки:
   – А я вас видела, вы утром вместе с нами приплыли на «ракете».
   – Я помню, – кивнул Сергей Павлович. – Вы пели под гитару. У вас замечательный голос.
   – Ой, ладно вам.
   Он видел: девушка польщена.
   – Вы всех тут знаете?
   – Конечно.
   – Двое: мужчина, около тридцати, худощавый, нос с горбинкой. Девушка – лет восемнадцати, длинные каштановые волосы, бело-оранжевая ветровка.
   Она подумала и медленно покачала головой:
   – Нет, это не наши, – и крикнула кому-то: – Валентина!
   – Ау?
   – У тебя есть бело-оранжевая ветровка?
   – Смеешься? Откуда?
   – Я серьезно. Тут спрашивают…
   – А вы кто, собственно? – строго спросил какой-то парень, подойдя к Туровскому. Тот пожал плечами и вынул удостоверение. Смысла прятаться он не видел.
   – Вон оно что. А какие к нам претензии?
   – Никаких. Я ищу двух человек – мужчину и девушку.
   – А в чем их обвиняют?
   – Господи, – вздохнул Туровский. – Да ни в чем. Просто нужно с ними поговорить.
   – Гена, не ерепенься, – проворковала Валентина и обратилась к Сергею Павловичу: – Где они стояли, ваши знакомые?
   – Вон там, – показал он. – Кажется, у них была круглая палатка из синего капрона.
   – Точно не наши. Мы люди скромные, где уж у нас капроновые палатки.
   Ляхов в нетерпении переминался с ноги на ногу. Туровский подошел к нему и хмуро произнес:
   – Странно. Именно те, кто был нужен – и как в воду канули.
   – Нет уж, – суеверно отозвался Ляхов. – В воду – хватит. Едем обратно в санаторий? Или будем ждать «ракету»?
   – В санаторий, – выдохнул Туровский.
   Он вдруг почувствовал, как в каждую клеточку тела вливается холод, будто входишь в ледяную воду, медленно, без всплеска, замирая всем существом… Советская, 10, квартира 5. Маму зовут Надежда Васильевна, папу – Альфред Карлович. Я позвоню в дверь, представлюсь и скажу… Как скажу? Повернется ли язык?
   – Подождите!
   Он вздрогнул и обернулся. Ага, та, глазастенькая, что готовила ужин у примуса.
   – Постойте, я вспомнила!
   – Что?
   – Да тех, о которых вы спрашивали. Я не сразу сообразила, потому что вы говорили о двоих, а их было трое.
   – Трое?
   – Мужчина, молодая женщина (я подумала, жена) и девочка.
   Так, спокойно, приказал он себе и спросил:
   – Как вас зовут?
   – Варвара. Можно на «ты».
   – Варвара, опиши мне девочку. Медленно, подробно.
   Она наморщила лоб, вспоминая:
   – Симпатичная. Но не яркая, понимаете, о чем я… Лет тринадцати, рост обычный, коса темная, а может, темно-русая. Кофточка, юбочка… Вообще-то я видела их мельком, издалека.
   – У нее было что-нибудь в руках?
   – Да. Мешочек из серой ткани. Узкий, продолговатый.
   Туровский вынул из кармана выловленную в воде флейту.
   – Похоже?
   Она взяла ее в руки, поднесла к губам (он отнесся к этому спокойно: какие там отпечатки пальцев, все давно смыла вода).
   – Похоже. Но не звучит почему-то.
   – Может быть, ты не так держишь? Нужно параллельно губам, а ты торцом…
   – Нет, это же блок-флейта. Видите, продольный сквозной канал. А отверстия наверху прикрываются пальцами. Я когда-то в детстве играла. Потом бросила, дура.
   – Ты долго училась?
   – Три класса окончила. Потом уперлась.
   Света играла не так. Он постарался сосредоточиться. Вот она подносит к губам инструмент… Вот он следит, как флейта мягко, неуловимо скользит в пальцах… Потом перестает следить – сознание проваливается куда-то, будто в черную дыру. Душа наполняется мелодией – грустной, протяжной, словно плач…
   У большеглазой скалолазочки Варвары так не получалось. Собственно, у нее не получалось совсем. Флейта издавала лишь жалобное шипение.
   – Отверстия наверху чем-то залеплены, – сердито сказала она. – Илом, что ли?
   – Почему ты так решила?
   – Не знаю. Но мне кажется, ее испортил кто-то… Нарочно испортил!
 
   – Нина Васильевна, мне нужно поговорить с Дашей.
   Кларова поморщилась:
   – Опять вы. Я думала, все уже закончилось.
   – Я недолго.
   На диване, открыв широкий беззубый рот, лежал чемодан. Юная Дарья деловито складывала туда свои наряды. Вещи Кларовой-старшей огромным тюком покоились рядом, накрытые яркой шалью.
   – Съезжаете? – светски поинтересовался Сергей Павлович.
   – Хорошего помаленьку. Прав был муж, в следующий отпуск поедем в Ялту, к морю. Надеюсь, хоть там не впутаюсь в уголовщину.
   – Насчет уголовщины – это вы зря. Дело гораздо серьезнее… Даша!
   – Ну, – буркнула та, не прерывая своего занятия.
   – Скажи мне еще раз, в котором часу вы со Светой пришли с прогулки.
   – Я говорила, пятнадцать минут десятого.
   – Дядя Слава пришел до вас?
   – Они с мамой сидели на диване…
   – Прекратите! – взорвалась Нина Васильевна. – Как вам не стыдно! Она еще ребенок.
   – Когда ушла Света?
   Даша задумалась.
   – Сразу. Почти сразу…
   – Через пять минут? Через десять?
   – Может, и меньше. Я не засекала.
   – Что было потом?
   – Я пошла вниз, к дяде Андрею.
   – К вахтеру Андрею Яковлевичу? – уточнил Туровский. – Тебя мама отослала?
   – Нет, я сама.
   Кларова-старшая вцепилась ему в рукав, словно разъяренная кошка.
   – Не смейте! – Лицо ее стало красным. Волосы растрепались, глаза метали молнии. – Не смейте! Ваши действия насквозь противозаконны!
   – А как насчет ваших действий? – хищно улыбнулся Туровский. – Вы отправили девочку к незнакомому человеку…
   – Не лезьте в мою жизнь.
   – Я не лезу. Меня интересует совсем другое. Света, выйдя от вас, прошла мимо пустого холла… Наш оперативник в этот момент был в номере убитых, относил им завтрак. Это было ровно в девять тридцать. Получается, Света находилась у вас целых пятнадцать минут. А Даша утверждает, что она ушла сразу… Так кто из вас врет? Вы или Козаков?
   Запал ее кончился. Она безвольно опустила руки и отвернулась к стене.
   – Вы пугаете меня.
   – А вы заставляете меня предположить, что вы действовали в сговоре с Козаковым, – зло сказал Туровский. – Хотя я и уверен, что это не так. Он просто использовал вас для создания себе алиби.
   Она вдруг заплакала – по-детски беспомощно, не вытирая слез.
   – Это сон… Стасик – убийца… Не верю. Поймите, это так нереально!
   – Смерть Светланы – это очень реально. Она слышала скрип двери за спиной… Когда Козаков ушел от вас?
   – Быстро. Он как-то сразу смутился… Раньше за ним такого не водилось, он легко относится к разным условностям. Это и понятно, он одинок…
   – От кого он узнал, где поселили женщин?
   – От Даши.

Глава 9
БЛИЗОСТЬ УСТРЕМЛЕНИЙ

   Рассвет на исходе лета – зыбкий и тихий, словно присмиревший ребенок. Полшестого утра, самый сон – для всех людей с чистой совестью (или без таковой вообще). Из обитателей санатория в эту ночь не ложился ни один. Одних будоражила нераскрытая тайна, усугубленная древним страхом темноты. А ночь – черт возьми, какая это была ночь! Природа словно взбесилась от такого святотатства – убийство девочки, ребенка, никому не успевшего сделать зла… Ливень обрушивался сверху, гремя по железной крыше, как по барабану в театре абсурда, мокрые ветви хлестали по окнам… Жутко! Другие были тоже объяты холодком ужаса, но – земного, безо всякой мистики: следователь меня подозревает… Алиби нет, кабы знал, заготовил бы заранее. Конечно, я не убийца, но начнут копать – такое выкопают… У каждого в шкафу хранится свой взвод скелетов.
   Туровский не выдержал, вышел в коридор, ярко освещенный среди ночи. Слава КПСС мерил шагами ковровую дорожку, словно фамильное замковое привидение, Борис Анченко, нахохлившись, сидел в глубоком кресле перед неработающим телевизором и вертел в руках какую-то вещицу… Наташин медальон с крошечной фотографией внутри. Чужая и давняя трагедия на миг всколыхнула душу, представилась ясная картина, та, которую застала Наташа, прибежав домой десять лет назад: маленький мальчик с пушистыми светлыми волосами на манер головки одуванчика, кажется: дунешь – и разлетится… возле самой двери, умирающий от шока, задыхающийся, личико уже посинело… Страшный отец, пьяный, ломающий руки в угаре: «Это я его убил! Я! Я-ааа!» Убил – надо думать, в смысле напугал: на теле мальчика не было обнаружено ни одного повреждения. Чем напугал?
   Не отвлекаться, приказал себе Туровский. Не отвлекаться…
   Он с неприязнью взглянул на Колесникова, который смущенно топтался за спиной.
   – Шел бы ты спать, Игорь, – устало сказал он.
   – О чем ты, господи…
   – О сне. Выпей таблетку и ложись, не действуй на нервы.
   – Зря ты от меня отмахиваешься.
   – Ну вот что, – раздельно произнес Сергей Павлович. – Ты просил, чтобы я тебя выслушал. Я выслушал. В блуждающих духов я не верю, уж прости.
   – Вот как. Чему же ты веришь?
   – Фактам. Козаков утверждает, что пришел к Кларовой в девять. Даша показала, что Светлана ушла от них быстро (засмущалась), и было это в половине десятого. Что же получается, она сидела и глазела на влюбленную пару целых полчаса?
   – Нестыковка, – пробормотал Колесников. – Но она объясняется, я уверен… Мне только надо подумать. Чуточку!
   И – исчез, будто растаял в воздухе.
   Козаков, само собой, не спал. Лежал на разобранной постели, закинув ноги в ботинках на спинку кровати. Жорж Сименон карманного формата в мягкой обложке совершенно терялся в мощных ладонях. Игорь Иванович вошел в номер, подошел к кровати и тихонько тронул соседа за плечо. Тот подпрыгнул от неожиданности:
   – Тьфу на тебя!
   – Чего пугаешься?
   – А, – Козаков махнул рукой. – Атмосфера, будь она неладна.
   – Комиссар Мегрэ?
   – Да ну. Действительность похлеще.
   – Мне нужно кое-что спросить.
   – И ты туда же, – обреченно вздохнул Козаков. – Быстро вы спелись с другом детства! Он меня уже допрашивал. Если интересно, попроси протокольчик.
   – Я хочу узнать о другом. Даша рассказывала, как она познакомилась с убитыми?
   – Ну, допустим.
   – Когда это было?
   – В то утро, когда они поселились. Те две женщины, я имею в виду.
   – Что именно она рассказала?
   – Ничего особенного. Встретила, мол, у конторки двух «теток» (ее выражение). Поговорили, познакомились.
   – Номер комнаты не назывался?
   – Нет, сказала, второй этаж.
   Игорь Иванович в волнении присел на кровать.
   – А Даша их как-нибудь описывала?
   – Многого от меня хотите, господин комиссар. – Козаков нахмурился. – Одну она не разглядела, а вторая – красивая, молодая, моложе мамы, добрая, глаза печальные… Да пусть твой следователь у Даши спросит. Или сам спроси.
   – Спрошу, – пообещал Колесников. – Скажи, а ты действительно пришел к Кларовой в девять? Не позже?
   – Минут разве что пять десятого. Она пасьянс раскладывала.
   – Ты и это запомнил?
   – А то как же. – Козаков мечтательно улыбнулся. – Представь: утро… медовое, теплое, береза в открытом окне…
   – Да ты поэт. А окно, значит, было открыто?
   – Вроде… А возле окна – стол, покрытый скатертью (они с собой привезли), на скатерти – веером – карты. Ниночка в сарафане, на плечах – яркая шаль… Цыганка, одним словом. Роковая женщина.
   – Карты веером? Ты же сказал, она пасьянс раскладывала?
   – Это потом, когда я пришел.
   – Да, – протянул Игорь Иванович. – А убийца-то уже был в санатории.
   – Я-то здесь при чем, мать твою?
   – И что она тебе нагадала? Козаков пожал мощными плечами:
   – Что обычно говорят в таких случаях? Любовь, дама, король (муж дамы, надо полагать), казенный дом, дальняя дорога… Ах, пардон, казенного дома не было. Ни в этот раз, ни в следующий.