В 25 000 рублей серебром обошелся ему один из садов, которые, как говаривал Петербургский генерал-губернатор Игнатьев, необходимы городу «для освежения воздуха и прогулки обывателей за определенную плату». Кстати, о денежных взыманиях. Через три с небольшим года после смерти Соловьева его сестра Е.И. Переяславцева передала сад городу и с той поры вопрос о плате за вход с гуляющей там публики был исключительно в ведении городской казны.
   Что же, собственно, обрел Петербург? Прежде всего, озеленённую, исключительно ухоженную территорию площадью в 1,3 гектара. Здесь по проекту архитектора Николая Николаевича Ковригина были разбиты аллеи, газоны, высажены деревья, устроены цветники, и все пространство сада обнесено прекраснейшей, отлитой на заводе Сан-Галли, чугунной оградой с тремя воротами и двумя калитками. На аллее, идущей по периметру сада, имелось восемь полукружий. «В двух полукружьях, со стороны Невы, — как свидетельствует В.И. Визе, — стоят (это в 1907 г. — В.Б.) две мраморные вазы на таких же постаментах, и металлическая, на сером гранитном фундаменте, фигура мальчика, держащего на голове раковину». Был здесь и встроенный в ограду изящный музыкальный павильон: обшитая деревом и богатым чугунным декором эстрада на высоком гранитном цоколе.
   И, наконец, самая главная достопримечательность сада — его два фонтана. Чудесные, одни из самых красивых в нашем городе чугунные фонтаны, исполненные скульптором Д.И. Иенсеном. Большие чаши, установленные на восьмигранных тумбах; выше — чаши малые, а уж над ними — узкие чаши с трубками водометов внутри, украшенные, подобно тумбам, четырьмя львиными головами, только меньших размеров.
   Помню свой детский восторг, когда, наряженный в белую с синим воротником матроску, я мчался по краю наполненного бурлящей водой гранитного бассейна. Вода фонтанировала, стекала из одной чаши в другую, била струями из львиных морд. Сколько же счастья было от близости этой водной стихии, этих брызг, летящих в лицо, от особого радостно-торжественного голоса фонтана.
   Увы, этот голос смолк. Уже в послевоенные годы вода почти беззвучно струилась из нижних чаш. Потом поток иссяк, и сад на долгие годы лишился своих чугунных певцов.
   Как лишился он и своего музыкального павильона, где еще до начала пятидесятых играл иногда по праздникам духовой оркестр. Потом пришло время испещрять стены павильона бесчисленными «графитти» и слушать лишь журчание воды в расположенном в цоколе общественном ретираднике…
   Пришла в негодность и ограда сада. Она лишалась своих звеньев месяц за месяцем, год за годом, как если бы их постоянно выламывали богатыри-тяжеловесы. Как странно, а я еше помню витые колонки у садовых ворот, сами ворота и, кажется, одну из мраморных ваз на полукружьях аллеи.
   Ремонтные работы в саду, о скором начале которых еще два десятилетия назад предупреждали большевики, начались только в 1999-м.
   Ограду отливали вновь и привозили по частям. Когда я работал над первым изданием этой книги, «чугун» все еще находился в пути. А в музыкальном павильоне, спешно перекрашенном во что-то невообразимое, летом была поставлена стойка с фаянсовой пивной «соской». Так сказать, — вполне в духе времени: не горячий же шоколад продавать в саду из аппаратов Жоржа Бормана, как было когда-то при царе-батюшке. Прошло три года и обновленный сад вроде бы уже был должен принять под свою сень василеостровцев. Правда, для этого ему еще предстояло обрести обличье… сада. Весной 2002 года, когда готовилось второе издание «Прогулок», Соловьевский сад закрыли. Прежде всего, конечно, чтобы праздный народ не мешал ударному труду ремонтников, а может быть и из благих соображений: поберечь эстетические чувства этого самого народа. Сад был изуродован множеством канав, перекопан, а на месте его замечательных фонтанов появились глубокие котлованы. Дело в том, что починка фонтанов оказалась делом весьма непростым. Чтобы возродить нарушенную систему подачи воды, их пришлось разобрать до основания. Чугунные чаши и чугунные восьмиугольные тумбы увезли на реставрацию, а дно и края фонтанов освободили от гранитных блоков с тем, чтобы собрать их в том порядке, как только из новеньких трубок со дна котлована забьют полноценные струи…
   И все же осенью 2002 года Соловьевский сад воскрес на глазах почтенной публики.
   Спасибо городским властям! Спасибо василеостровской администрации! Но при всем этом хочется напомнить, что на содержание сада в 80-х годах XIX века городские власти выделяли ежегодно немалую по тем временам сумму в 700 рублей, отчисляли деньги на косметические ремонты, — они тогда же провели в саду первый капитальный ремонт, затем в начале XX столетия — второй, а спустя еще десять лет стали готовиться к третьему. Впрочем тут вмешалась революция и ожидание этого ремонта, если не считать проведенных реставраций обелиска, длилось десятилетиями.
   Но сад остался жив. Прекрасный, удивительный сад, «способный украсить собой любую европейскую столицу», наперекор всей волоките, всему наплевательству на свою судьбу, он по-прежнему будет даровать нам в летний полдень тень своих деревьев, а в чахоточный зимний вечер — незапятнанную белизну снега.
   Правда, есть на Васильевском еще один общественный сад, или, точнее, сквер, который тоже перед юбилеем города явился миру в обновленном обличий. Это «Биржевой сад на Стрелке», как указывал его городской садовник В. И. Визе, по проекту которого он был здесь разбит в 1866 году. Когда-то у сада этого была решетка и ворота со стороны Биржи. Он задумывался, как сад для обозрения прекрасной панорамы невских набережных, и потому не должен был иметь высоких деревьев, а обсаживался низкорослым кустарником, экзотическими растениями и цветами на множестве фигурных клумб. Сад этот век назад был любимым местом прогулок «ищущего тишины горожанина».
   А теперь — о бульварах Васильевского. И, прежде всего, — о знаменитых бульварах Большого проспекта. Под их старыми тополями, дубами и каштанами «пробегали свое детство» многие поколения островитян. Здесь устраивала вечерние моционы их юность. Ходила взад-вперед от Первой до Восьмой или от Восьмой до Шестнадцатой, щеголяя нарядами, красуясь и заводя знакомства. О, эти случайные знакомства в летних сумерках, когда так сладко пахнут сирень и стриженная под ежик желтая акация… Конечно же, в самом слове «бульвар», кроме его прямого значения «широкой аллеи на городской улице», скрыто и нечто другое, связанное с легкомысленным времяпровождением. Не отсюда ли растут ноги у «бульварной» литературы?
   В годы моей юности в вечерние часы аллеи Большого занимала исключительно молодежь: школяры, студенты, ученики «ремеслух». Но так было не всегда. В книге «Большой проспект Васильевского острова» мой ныне покойный одноклассник Виталий Соболь (книга написана им совместно с его женой — Галиной Никитенко) приводит следующие свидетельства журнала «Отечественные записки» о жизни аллей Большого в первой половине XIX века. Надо при этом сказать, что были они в то время узкие и тянулись вдоль частных палисадников, занимавших значительную часть проспекта.
   «Летом каждый вечер множество туземных жителей выходило на бульвар Большого проспекта, и с семи до десяти часов бывало гуляние чрезвычайно многолюдное. Здесь были статские и военные, студенты и педагогисты, дочки и маменьки. Многие были знакомы между собою, все непременно знали в лицо друг друга… Бульварные прогулки были описаны местными стихотворцами в нескольких сатирических поэмах. Поэмы эти, нигде не напечатанные, ходили по рукам между островитянами».
   «О tempora, o mores!..» В наше время нравы были другими. И Виталик Соболь, конечно же, помнил те, частенько кончавшиеся кровью стычки, когда одна юная компашка вторгалась на бульваре в ареал обитания другой. Я пишу сейчас, сжимая карандаш с чернильным стержнем большим и указательным пальцами. Карандаш ходит слева направо, но стоит мне задуматься над словами, остановить движение, и глаза всякий раз упираются в небольшой шрам. Он остался с юности. Когда здесь, на бульваре, в возникшей в темноте драке кто-то зацепил мое запястье перочинным ножом. Помню до сих пор то дерево, под которым, сидя на земле, я пытался носовым платком остановить кровь. Вообще, помню «в лицо» некоторые деревья Большого проспекта. С каждым из них что-то связано. Но такие же деревья, уверен, есть и у многих сверстников…
   Когда же возник этот бульвар, с чего начинался? А начинался он с просеки, которую пробили аж до самого залива по указанию светлейшего князя Меншикова. Просека продолжала одну из аллей в его знаменитом саду. Было это еще до того, как Трезини составил свой проект планировки Васильевского, по которому на месте просеки предполагалось проложить большой канал. Канал не начинали рыть долго, прорыли лишь дренажные канавки, а потом и совсем отказались от этой затеи. Тем временем, здесь, прямо по центру просеки, была набита торная дорога. По ее обочинам, справа и слева, тянулись заросшие крапивой, лопухами и лебедой обширные пустыри, которые отделяли на почтительное расстояние от этого пешего и гужевого пути редкие в ту пору деревянные строения будущего проспекта.
   Наконец, в заботах о благоустройстве города, в 1767 году Екатерина II подписывает Указ о дальнейшей судьбе Большой Першпективы. «Першпектива, — говорится в нем, — имеет не малую широту, которую всю замостить, потребен великий кошт. Ежели ж ее уменьшить, то построенные ныне дворы следует переносить, на что и более суммы произойдет: сохраняя сии неудобства, вымостить одну сторону, что ныне между каналами», то есть канавками.
   Так и было сделано. И полетели по новенькой мостовой, едва разминаясь при встрече друг с другом, кареты и возки, а пустыри, заросшие сорными травами, так и остались здесь до начала века девятнадцатого.
   Бульвары на Большом стали устраиваться по высочайшему повелению от 31 мая 1810 года. Но еще до этого кому-то в голову пришла светлая мысль передать участки пустырей перед домами проспекта в частное пользование, с одним только условием, чтобы при этом была возведена приличная сквозная ограда. Вот тогда-то и началось стихийное озеленение Большого. Каждый захотел иметь перед домом и свой садик. И первые аллеи бульвара были проложены — где в один, где в два ряда, — как раз ближе к проезжей части, вдоль изгородей частных садов.
   Еще в начале XX века эти узенькие бульвары, переданные в собственность города в 1826 году, начинаясь у Первой линии, доходили лишь до Шестой. Ну, а вдоль каких оград они проходили, можно судить по открытке, которую показала мне доктор биологических наук, автор книги «Растения в городе» Тамара Константиновна Гормышина. Мы совершали с ней прогулку по Большому проспекту, когда, остановившись у одного из домов, она протянула мне открытку: «Узнаете?» Над глухим деревянным забором, заслоняя собой все, что можно заслонить, высились купы деревьев. Местность вообще смотрелась, как загородная. И если бы не вагончик трамвая и внушительного вида фигура полицейского, трудно было бы даже заподозрить, что это все-таки Петербург. А о том, что снимок сделан именно на Большом проспекте, я узнал уже из текста на обороте открытки.
   Бульвары Большого стали такими, какими мы их видим сегодня, уже после революции, когда были национализированы частные дома, а с ними заодно и частные сады перед ними. В 1922 году архитектор Фомин предложил убрать у этих садов ограды, тем более, что каждый забор имел свою конфигурацию, отступая от условия о некотором единообразии и «прозрачности ограждений». Ограды был и убраны от Первой до Шестой линии. Но по-настоящему разбивкой бульваров на месте частных садов занимались уже с 1927 по 1932 год. По проектам архитекторов А.А. Ильина и В.В. Данилова на Большом появилось два идущих параллельно центральному проезда, сделаны тротуары перед домами, а объединенные сады зимой сфотографировали с воздуха. Натоптанные пешеходами тропинки четко выделялись на снимках. Эти «дороги общественного мнения» и учли при окончательной планировке бульвара.
   Как это ни покажется странным, но почти ровесником бульвара на Большом является бульвар, идущий между Шестой и Седьмой линиями. Первоначально он соединял аллею Большого проспекта, доходившую до Андреевского собора, с аллеей, которая проходила по Среднему проспекту от Малой Невы до Шестой линии и имела два ряда деревьев. Об этом мало кто знает. А между тем, остатки бульвара на Среднем существовали еще в 20-е годы XX века. У Вадима Шефнера, например, в его «Записной книжке Василеостровца» можно прочесть: «В двадцатые сюда по Среднему проспекту от Пятой до Шестой линии тянулся бульвар; помню, перед Рождеством на нем ёлки продавали. Он много места занимал, из-за него трамваи шли у самой панели. Наверное, по той причине, чтобы опасности для пешеходов не было, его и срыли». Впрочем, память об этом бульваре — десяток молоденьких деревьев на отрезке между Кадетской линией и Малой Невой — существует и сегодня.
 
   Большой проспект Васильевского острова. 2002 г.
   Но не слишком ли много — о садах и бульварах Васильевского? Не пора ли, как говорил Павел Петрович Свиньин, поспешить к другим «достопамятностям».

По Второй и Третье
Прогулка пятая

   которая приведет читателя к некоторым из домов Второй и Третьей линий; познакомит с «кирпичной архитектурой» и некоторыми обстоятельствами жизни Михаила Глинки и Виссариона Белинского; завернет во двор дома, где были мастерские Леонтия Бенуа и Сергея Судейкина, привлечет Ваше внимание к местожительству семьи знаменитого автора учебника по алгебре, а также поможет увидеть иным скрытный пока от нас облик этих василеостровских линий.

   Зти две линии, впрочем, как и Первая с Кадетской, уже изначально пересекали остров «от воды до воды», от Большой Невы до Малой. Остальным же линиям не суждено было сразу же «перешагнуть» ни Малый, ни даже Средний проспекты.
   Я не буду говорить о первых домах, которые появились здесь, и вообще касаться далекой старины. В предыдущих главах уже были упомянуты и прадед Пушкина Абрам Петрович Ганнибал, и владелец знаменитого «Бонова дома» Герман-Иоган Бон, Ботанический сад Академии наук, Химическая лаборатория Ломоносова, Академия художеств и целый квартал прилегающих к ней и принадлежавших Академии домов.
   Речь пойдет о временах более поздних, когда Вторая и Третья линии и получили в основном то обличие, которое имеют сегодня. А это — плотные ряды разновысоких домов: двух— и трехэтажных выходцев из первой половины XIX века, четырех— и пятиэтажных — его второй половины, и даже шестиэтажек, появившихся на заре века XX.
   Нет-нет да и мелькнут здесь исполненный в стиле классицизма особнячок, вроде того, где располагается ныне «Петроаэробанк», нарядный «эклектик», что стоит, красуясь своей эффектной башней-эркером в самом начале Второй линии, или какой-нибудь представитель декоративного модерна, а то и неоклассицизма.
   Но из архитектурных изысков Второй и Третьей все-таки следовало бы, в первую очередь, назвать дома «кирпичного стиля». Это направление в зодчестве задали в последней четверти XIX века Виктор Шретер и Иероним Китнер. Их общая работа — доходный дом В.Ф. Штрауса (Вторая линия, 9), самое заметное сооружение на этом участке улицы между Соловьевским садом и Большим проспектом. Трудно побороть в себе желание тотчас поселиться в таком доме. Он самобытен, наряден и даже по-своему уютен внешне. А, между тем, в его отделке присутствует лишь желтый и красный кирпич и небольшие керамические барельефы.
   Таких домов на Второй и Третьей — несколько. Это и дом №20 архитектора Леонтия Бенуа, где облицовочный кирпич сочетается с естественным камнем и керамической плиткой, и дом №26 работы Германа Гримма и Густава фон Голи, и хорошо знакомое василеостровцам, как поликлиника, одно из зданий больницы святой Марии Магдалины (Третья линия, 50) возведенное по проекту Александра Шиллинга, и, наконец, доходный дом углепромышленника Бёкеля (Вторая линия, 23) — прекрасное детище Федора Пуншеля.
 
   Дом №39/16 на углу Среднего проспекта и Второй линии возведен в 1898 году архитектором В.В. Шаубом по заказу купца К.И. Путилова. Здесь же в первом этаже был открыли магазин торгового дома «Путилов», где продавались, судя по надписям над витринами, сукна, драп и трико, мужская и дамская обувь, ковры и мебельные материи, бумажные ткани и полотно.
   Сохранял магазин, в основном, свой профиль и после революции, и долгое время после войны. Я помню его прекрасные интерьеры, исчезнувшие после капитального ремонта в конце 70-х.
   Потом сюда с товарами для новорожденных «прилетел» магазин «Аист»… В 2003 году «Аист» улетел.
   Но членам семьи Путилова, собравшимся на ступенях своего детища, не дано знать о его судьбе. Они спокойно смотрят в объектив фотокамеры и ждут, когда оттуда выпорхнет птичка… (1912-1913 гг. Фотограф К. Булла.).
   Об этом доме надо сказать несколько слов особо. Здесь размещается с 1919 года Гидрологический институт и единственное в России Гидрометеорологическое издательство, в котором мне не раз приходилось бывать, правда, много лет назад, — по делам, связанным с подготовкой к печати одной научно-популярной брошюры. Хорошо помню витражи, внутреннюю планировку этого здания, богатые интерьеры и, всякий раз охватывавшее меня — тогда еще совсем молодого журналиста, — чувство почтения перед пожилыми гидрологами, которые работали здесь в начале шестидесятых. Ведь именно сотрудники Гидрологического института блокадной осенью 1941 года теоретически рассчитали грузоподъемность будущей ледовой «Дороги жизни».
   А теперь мысленно перенесемся на угол Среднего проспекта и Второй линии, к дому №39, в высоком первом этаже которого некогда размещался шикарный галантерейный магазин торгового дома «Путилов». Еще до войны и, кажется, какое-то время после войны, посетителей магазина встречало у дверей чучело огромного медведя. Медведь стоял справа от входа, держа перед собой в лапах медную тарелку. Он достался советской торговле еще от прошлого режима. В тарелку никто ничего не бросал и ничего не брал из нее. Она всегда была пуста, хотя по легенде когда-то в ней лежали маленькие сувениры для состоятельных покупателей, заглядывающих в этот магазин.
   Состоятельной публики, между прочим, в те времена жило окрест предостаточно. Здесь в домах, возведенных на стыке веков лучшими архитекторами столицы — Бенуа и Гриммом, Пуншелем и фон Постельсом, Китнером и Шретером, селились люди, способные оплатить огромные фешенебельные квартиры. Тогда же эта улица неожиданно стала приобретать военно-аристократический характер, не менее дюжины участков принадлежало здесь генералам, адмиралам, крупным правительственным чиновникам. При этом состоятельность домовладельца подчеркивалась отнюдь не только впечатляюще-модными постройками «кирпичного стиля», а и респектабельной «эклектикой», с отштукатуренными рельефными фасадами, лепным устройством, всевозможными оригинальными балкончиками, решетками и зонтиками над парадными.
   Чередуясь друг с другом, дома с фасадами, окрашенными в нежные пастельные тона, и фасадами, сверкающими облицовочным кирпичом, создавали неповторимое впечатление. Это потом все рухнет в тартарары. И многие годы некогда ухоженная улица будет довольствоваться редкими выборочными ремонтами своих зданий. Но вот видимо в связи с приближающимся юбилеем города кто-то бросил в тарелку медведю несколько миллионов рублей, и Вторая и Третья начали напропалую чистить свои перышки.
   Там, где ремонт уже прошел, улица словно помолодела лет на сто. На отрезке от Среднего до Малого сияет, как начищенная посуда, стайка домов с №52 по №58. Дом №54 вообще выстроен заново по лучшим канонам современной архитектуры. Он появился на месте, где когда-то был забор и проходная обувной фабрики «Восход». Теперь это административно-жилой комплекс совместного с американцами обувного предприятия «Альба». Вахтера сменил придирчивый охранник. Чтобы осмотреть двор, мне пришлось долго совать ему под нос журналистское удостоверение.
   А напротив новосела, на другой стороне улицы, терпеливо дожидаются своей очереди на помывку чумазые дома — старожилы Второй линии. «На помывку» — это у меня по ассоциации. Где-то здесь рядом, на подходе к Малому, всегда был трущобный «проходняк» к Первой линии. Он же вел к старинным, облезлым как шелудивый кот, Клименковским баням. В детстве и юности я бывал там и помню убогость их помывочных и чудовищные правила, которые царили в раздевалках. Жестяной «номерок» там надо было брать с собой и привязывать его хоть к ручке тазика, хоть к ноге. Прямо — из знаменитого рассказа Михаила Зощенко. Михаил Михайлович, оказывается, тоже бывал в этих краях. На родной Васильевский в двадцатые годы он приезжал, уже будучи известным писателем. И один из этих адресов, по словам М. А. Мамедова, — дом №44 по Третьей линии. Здесь в первом этаже помещалась сапожная мастерская Матвея Ивановича Иванова. Они были знакомы, и Зощенко, беседуя с ним, иногда себе в удовольствие подбивал на сапожной лапе чью-то прохудившуюся обувь.
   Клименковские бани рождают у меня и другую ассоциацию. На Второй линии, почти рядом с подворотней, ведущей к баням, в доме №51 когда-то жил со своей супругой Нелли Рудольфовной отец моего ныне покойного друга Рудика, Георгий Зиновьевич Альтман. Был он тучен, сед, немногословен и очень любил сражаться со мной в шахматы. До того, как выйти на пенсию, Георгий Зиновьевич работал на заводе Козицкого, кажется, ведущим инженером. В свое время он был даже знаменит какими-то своими новациями в радиотехнике, но старость коротал в полуподвальной, сырой и темной, крошечной квартирке.
   Было одно обстоятельство, которое, кроме шахмат, вечно тянуло меня к нему на Вторую. В Гражданскую, я это знал от Рудика, Георгий Зиновьевич Альтман был комиссаром в отряде Щорса. Сам он об этом никогда не распространялся, а на все мои наводящие вопросы лениво отшучивался: дескать, чего-когда было — уже и не помнит, ведь прошла еще одна война, в которой дослужился он до полковника, а толку от этого, Витька, как видишь, никакого.
   Когда Георгий Зиновьевич умер, а случилось это в конце 70-х, его хоронили со всеми положенными полковнику почестями. Старых товарищей по борьбе и труду на кладбище не было. Но был оружейный салют и оркестр из комендатуры.
   А спустя какое-то время вдова Георгия Зиновьевича (сам Рудик находился безвылазно на Севере, где работал после окончания Горного) попросила посодействовать в обмене квартиры или, точнее, похлопотать перед властями «о возможном улучшении проживания ее и прописанного вместе с нею сына». Действовать я решил через Василеостровский райком партии, куда и были запущены бумаги с просьбой помочь семье участника революции, Гражданской и Отечественной войн, а также документы, которые передала мне Нелли Рудольфовна.
   Вскоре последовал звонок из райкома: «Насчет Щорса, это — правда?». «Но ведь есть документы…». «Хорошо, проверим через партархив». Во второй раз секретарь райкома позвонил мне через три месяца: «Верно. Был комиссаром у Щорса… Но был в свое время бундовцем. Вы-то хоть знаете об этом?»
   Я не знал. И, закончив разговор, понял, что затея наша лопнула. Вообще, мне стало казаться, что я присутствовал на каком-то сюрреалистическом спектакле, где на закате советской эпохи под гром прощального салюта предали земле члена «Всеобщего еврейского рабочего союза». Однако, квартиру почему-то дали. В новом доме на Кораблестроителей. «Шел отряд по бережку…», — спел я на новоселье. Но квартира не пошла никому из Альтманов впрок. Нелли Рудольфовна вскоре умерла. Затем умер и Рудик. К сожалению, воспоминания тянут за собой подробности и замедляют путешествие. Но без них я тоже обойтись не могу. Тем более здесь, на Второй и Третьей, воспоминания эти возникают на каждом шагу.
   В шестиэтажном доме №46 в пятидесятые годы случилось чудовищное происшествие. В газетах тогда не принято было писать ни о чем таком чудовищном. Несколько мальчишек играли в подвале дома. По какой причине, я не помню, но там начался пожар. И детям никак невозможно было выбраться из огня… Случай этот в рассказах очевидцев обрастал самыми невероятными подробностями и о нем только и разговору было на Васильевском.
   Перед домом №34, где в Первую мировую помещался ресторан «Ямка», и куда после реставрации въехало отделение Сбербанка, раньше было крутое, неуклюжее крыльцо, на котором в летние вечера, за неимением в округе скамеек, рассаживались обитатели дома. Этот птичий шесток напротив лютеранской церкви Святого Михаила всегда привлекал к себе внимание прохожих, как диковинная достопримечательность округи…
   В доме №41, который важно восседает на участке, некогда принадлежавшем Абраму Петровичу Ганнибалу, жил еще мальчиком перед войной космонавт Шаталов. А в самом начале перестройки здесь же, в коммунальной квартире обитал некий Лева Сажин. Он кипел проектами по части нестандартного бизнеса. Кстати, впервые обозначенного для нас, непросвещенных, еще в шестидесятые товарищем моей юности, поэтом-неудачником и автором идеи о самодостаточности Васильевского Андреем Н. Я рассказывал о нем в самом начале книги.
   Но Андрею, конечно, и не снилось то, что приходило в голову Леве Сажину. Один из проектов, который якобы мог принести ему миллионное состояние, сводился к сколачиванию группы милых, остроумных, общительных, музыкальных, знающих поэзию или способных на стихотворные импровизации людей, которые бы от возглавляемой им фирмы «Очаровательные гости» выезжали по вызову на всевозможные семейные и общественные празднества. «Индивидуальные услуги, — любил повторять Лева, — особенно для пожилых дам, по особой таксе». Сейчас таких фирм много, а тогда… Сам Лева, правда, по другому поводу, отбывал срок за крупное мошенничество.