Денис вздохнул и добавил нежным голосом:
   - Пожалуйте наверх, сударыня! Вы и так вымокли! И люди, стоявшие на берегу, услышали тихий смех, смех детский, счастливый… Смеялась бледная женщина. Денис крякнул. Он всегда крякал, когда ему хотелось плакать.
   - Тронулась в уме-то! - шепнул он темному силуэту мужика.
   В воздухе стало светлей. Выглянула луна. Теперь все было видно: и море с наполовину истаявшими сугробами, и барыню, и Дениса, и дурачка Петрушу, морщившегося от невыносимой боли. В стороне стояли мужики и держали в руках для чего-то веревки.
   Раздался первый явственный треск невдалеке от берега. Скоро раздался другой, третий, и воздух огласился ужасающим треском. Белая бесконечная громада заколыхалась и потемнела. Чудовище проснулось и начало свою бурную жизнь.
   Вой ветра, шум деревьев, стоны Петруши и звон - все умолкло за ревом моря.
   - Надо уходить наверх! - крикнул Денис. - Сейчас берег зальет и занесет кригами. Да и утреня сейчас начнется, ребята! Пойдите, матушка-барыня! Богу так угодно!
   Денис подошел к Наталье Сергеевне и осторожно взял ее под локти…
   - Пойдемте, матушка! - сказал он нежно, голосом, полным сострадания.
   Барыня отстранила рукой Дениса и, бодро подняв голову, пошла к лестнице. Она уже не была так смертельно бледна; на щеках ее играл здоровый румянец, словно в ее организм налили свежей крови; глаза не глядели уже плачущими, и руки, придерживавшие на груди шаль, не дрожали, как прежде… Она теперь чувствовала, что сама, без посторонней помощи, сумеет пройти высокую лестницу…
   Ступив на третью ступень, она остановилась как вкопанная. Перед ней стоял высокий, статный мужчина в больших сапогах и полушубке…
   - Это я, Наташа… Не бойся! - сказал мужчина.
   Наталья Сергеевна пошатнулась. В высокой мерлушковой шапке, черных усах и черных глазах она узнала своего мужа, помещика Литвинова. Муж поднял ее на руки и поцеловал в щеку, причем обдал ее парами хереса и коньяка. Он был слегка пьян.
   - Радуйся, Наташа! - сказал он. - Я не пропал под снегом и не утонул. Во время метели я со своими ребятами добрел до Таганрога, откуда вот и приехал к тебе… и приехал…
   Он бормотал, а она, опять бледная и дрожащая, глядела на него недоумевающими, испуганными глазами. Она не верила…
   - Как ты измокла, как дрожишь! - прошептал он, прижимая ее к груди…
   И по его опьяневшему от счастья и вина лицу разлилась мягкая, детски добрая улыбка… Его ждали на этом холоде, в эту ночную пору! Это ли не любовь? И он засмеялся от счастья…
   Пронзительный, душу раздирающий вопль ответил на этот тихий, счастливый смех. Ни рев моря, ни ветер, ничто не было в состоянии заглушить его. С лицом, искаженным отчаянием, молодая женщина не была в силах удержать этот вопль, и он вырвался наружу. В нем слышалось все: и замужество поневоле, и непреоборимая антипатия к мужу, и тоска одиночества, и наконец рухнувшая надежда на свободное вдовство. Вся ее жизнь с ее горем, слезами и болью вылилась в этом вопле, не заглушенном даже трещавшими льдинами. Муж понял этот вопль, да и нельзя было не понять его…
   - Тебе горько, что меня не занесло снегом или не раздавило льдом! - пробормотал он.
   Нижняя губа его задрожала, и по лицу разлилась горькая улыбка. Он сошел со ступеней и опустил жену наземь.
   - Пусть будет по-твоему! - сказал он. И, отвернувшись от жены, он пошел к лодке. Там дурачок Петруша, стиснув зубы, дрожа и прыгая на одной ноге, тащил лодку в воду.
   - Куда ты? - спросил его Литвинов.
   - Больно мне, ваше высокоблагородие! Я утонуть хочу… Покойникам не больно…
   Литвинов прыгнул в лодку. Дурачок полез за ним.
   - Прощай, Наташа! - крикнул помещик. - Пусть будет по-твоему! Получай то, чего ждала, стоя здесь на холоде! С богом!
   Дурачок взмахнул веслами, и лодка, толкнувшись о большую льдину, поплыла навстречу высоким волнам.
   - Греби, Петруша, греби! - говорил Литвинов. - Дальше, дальше!
   Литвинов, держась за края лодки, качался и глядел назад. Исчезла его Наташа, исчезли огоньки от трубок, исчез наконец берег…
   - Воротись! - услышал он женский надорванный голос.
   И в этом «воротись», казалось ему, слышалось отчаяние.
   - Воротись!
   У Литвинова забилось сердце… Его звала жена; а тут еще на берегу в церкви зазвонили к рождественской заутрене.
   - Воротись! - повторил с мольбой тот же голос.
   Эхо повторило это слово. Протрещали это слово льдины, взвизгнул его ветер, да и рождественский звон говорил: «Воротись».
   - Едем назад! - сказал Литвинов, дернув дурачка за рукав.
   Но дурачок не слышал. Стиснув зубы от боли и глядя с надеждою в даль, он работал своими длинными руками… Ему никто не кричал «воротись», а боль в нерве, начавшаяся сызмальства, делалась все острее и жгучей… Литвинов схватил его за руки и потянул их назад. Но руки были тверды, как камень, и не легко было оторвать их от весел. Да и поздно было. Навстречу лодке неслась громадная льдина. Эта льдина должна была избавить навсегда Петрушу от боли…
   До утра простояла бледная женщина на берегу моря. Когда ее, полузамерзшую и изнемогшую от нравственной муки, отнесли домой и уложили в постель, губы ее все еще продолжали шептать: «Воротись!»
   В ночь под Рождество она полюбила своего мужа…

ЭКЗАМЕН

(ИЗ БЕСЕДЫ ДВУХ ОЧЕНЬ УМНЫХ ЛЮДЕЙ)
 
   На днях явился в кабинет отца старший сын и заявил ему, что он желает выйти из-под его опеки и самостоятельно вступить в свет. Заявление это он мотивировал своим недавно наступившим совершеннолетием (ему исполнилось ровно 21 год).
   - Хорошо, сын мой! - сказал отец, выслушав его. - Я согласен, но прежде, чем начать самостоятельную жизнь, ты должен выдержать у меня маленький житейский экзамен. Садись, я тебя проэкзаменую…
   Сын сел. Отец нахмурился и начал:
   - Чем пахнет во рту, когда ешь колбасу?
   - Колбасной лавкой.
   - Так, сын мой. Что жены мылят без мыла?
   - Головы мужей.
   - Что было бы, если бы люди ходили вверх ногами?
   - Тогда Пироне шил бы шапки, а Поша шил бы сапоги…
   - Совершенно верно. Отчего вода в море соленая?
   - Оттого, что в нем плавают селедки…
   - Старо, старо! Свое что-нибудь придумай!
   - Оттого в море вода соленая, что… что… в нем купаются иногда юмористы.
   - Пожалуй… Прежде спрашивали: от чего гуси плавают? Мы отвечали: от берега… Теперь ты ответь мне: от чего уплывают гуси лапчатые?
   - От долгов, воинской повинности…
   - Отчего не носят очков на затылке?
   - Потому что очки разбиваются от подзатыльников.
   - Почему человека нельзя назвать свиньей?
   - Потому что он потащит к мировому.
   - Какой чиж кончил курс в университете?
   - Доктор Чиж.
   - Кого можно назвать падшим созданием?
   - Человека, упавшего с каланчи.
   - Где можно взять взаймы денег?..
   Сын поднял вверх голову и задумался.
   - Не знаешь, сынок? Ну, не годишься же ты свет… Поживи под моей опекой еще месяц! Через месяц будет новый экзамен.

ЛИБЕРАЛ

(НОВОГОДНИЙ РАССКАЗ)
 
   Прекрасную и умилительную картину представляло собой человечество в первый день нового года. Все радовались, ликовали, поздравляли друг друга. Воздух оглашался самыми искренними и сердечными пожеланиями. Все были счастливы и довольны…
   Один только губернский секретарь Понимаев был недоволен. В новогодний полдень он стоял на одной из столичных улиц и протестовал. Обняв правой рукой фонарный столб, а левой отмахиваясь неизвестно от чего, он бормотал вещи непростительные и предусмотренные… Возле него стояла его жена и тащила его за рукав. Лицо ее было заплакано и выражало скорбь.
   - Идол ты мой! - говорила она. - Наказание ты мое! Глаза твои бесстыжие, махамет! Иди, тебе говорю! Иди, покедова не прошло время, и распишись! Иди, пьяная образина!
   - Ни в каком случае! Я образованный человек и не желаю подчиняться невежеству! Иди сама расписывайся, если хочешь, а меня оставь!.. Не желаю быть в рабстве.
   - Иди! Ежели ты не распишешься, то горе тебе будет! Выгонят тебя, подлеца моего, и тогда я с голоду, значит, сдыхай? Иди, собака!
   - Ладно… И погибну… За правду? Да хоть сейчас!
   Понимаев поднял руку, чтобы отмахнуться от жены, и описал ею в воздухе полукруг… Шедший мимо околоточный надзиратель в новой шинели остановился на секунду и, обратясь к Понимаеву, сказал:
   - Стыдитесь! Ведите себя по примеру прочих!
   Понимаеву стало совестно. Он стыдливо замигал глазами и отдернул от фонарного столба руку. Жена воспользовалась этим моментом и потащила его за рукав вдоль по улице, старательно обходя все, за что можно ухватиться. Минут через десять, не более, она дотащила своего мужа до подъезда начальника.
   - Ну, иди, Алеша! - сказала она нежно, введя мужа на крыльцо. - Иди, Алешечка! Распишись только, да и уходи назад. А я тебе за это коньяку к чаю куплю. Не буду тебя ругать, когда ты выпивши… Не губи ты меня, сироту!
   - Ааа… гм… Это, стало быть, его дом? Отлично! Очень хорошо-с! Рраспишемся, черт возьми! Так распишемся, что долго будет помнить! Все ему напишу на этой бумаге! Напишу, какого я мнения! Пусть тогда гонит! А ежели выгонит, то ты виновата! Ты!
   Понимаев покачнулся, пхнул плечом дверь и с шумом вошел в подъезд. Там около двери стоял швейцар Егор с свежевыбритой, новогодней физиономией. Около столика с листом бумаги стояли Везувиев и Черносвинский, сослуживцы Понимаева. Высокий и тощий Везувиев расписывался, а Черносвинский, маленький рябенький человечек, дожидался своей очереди. У обоих на лицах было написано: «С Новым годом, с новым счастьем!» Видно было, что они расписывались не только физически, но и нравственно. Увидев их, Понимаев презрительно усмехнулся и с негодованием запахнулся в шубу.
   - Разумеется! - заговорил он. - Разумеется! Как не поздравить его пр-во? Нельзя не поздравить! Ха, ха! Надо выразить свои рабские чувства!
   Везувиев и Черносвинский с удивлением поглядели на него. Отродясь они не слыхали таких слов!
   - Разве это не невежество, не лакейство? - продолжал Понимаев. - Брось, не расписывайся! Вырази протест!
   Он ударил кулаком по листу и смазал подпись Везувиева.
   - Бунтуешь, ваше благородие! - сказал Егор, подскочив к столу и подняв лист выше головы. - За это, ваше благородие, вашего брата… знаешь как?
   В это время дверь отворилась и в подъезд вошел высокий пожилой мужчина в медвежьей шубе и золотой треуголке. Это был начальник Понимаева, Велелептов. При входе его Егор, Везувиев и Черносвинский проглотили по аршину и вытянулись. Понимаев тоже вытянулся, но усмехнулся и крутнул один ус.
   - А! - сказал Велелептов, увидев чиновников. - Вы… здесь? М-да… друзья… Понятно… (очевидно, что его пр-во был слегка навеселе). Понятно… И вас также… Спасибо, что не забыли… Спасибо… М-да… Приятно видеть… Желаю вам… А ты, Понимаев, уж назюзюкался? Это ничего, не конфузься… Пей, да дело разумей… Пейте и веселитесь…
   - Всяк злак на пользу человека, ваше-ство! - рискнул вставить Везувиев.
   - Ну да, понятно… Как ты сказал? Где злак? Ну, идите себе… с богом… Или нет… Вы были уже у Никиты Прохорыча? Не были еще? Отлично. Я дам вам книги… отнесите к нему… Он дал мне почитать «Странник» за два года… Так вот его надо отнести… Пойдемте, я вам дам… Скиньте шубы!
   Чиновники сняли шубы и пошли за Велелептовым. Сначала они вошли в приемную, а потом в большую, роскошно убранную залу, где за круглым столом сидела сама генеральша. По обе стороны ее сидели две молодые дамы, одна в белых перчатках, другая в черных. Велелептов оставил в зале чиновников и пошел к себе в кабинет. Чиновники сконфузились.
   Минут десять стояли они молча, не двигаясь и не зная, куда девать свои руки. Дамы говорили по-французски и то и дело вскидывали на них глаза… Мука! Наконец из кабинета показался Велелептов, держа в обеих руках по большой связке книг.
   - Вот, - сказал он. - Отдайте ему и поблагодарите… Это «Странник». Я читал иногда по вечерам… А вам… спасибо, что не забыли… пришли почтить… Чиновников моих рассматриваете? - обратился Велелептов к дамам. - Хе, хе… Смотрите, смотрите… Это вот Везувиев, это Черносвинский… а это мой Понимаев. Вхожу однажды в дежурную, а он, этот Понимаев, там машину представляет. Каков? Пш! пш! пш! Свистит этак, ногами топочет… Натурально так выходило… М-да… А ну-ка, изобрази! Представь-ка нам.
   Дамы вперили в Понимаева глаза и заулыбались. Он закашлялся.
   - Не умею… Забыл, ваше-ство… - пробормотал он. - Не могу и не желаю.
   - Не желаешь? - удивился Велелептов. - А? Жаль… Жаль, что не можешь уважить старика… Прощай… Обидно… Ступай…
   Везувиев и Черносвинский затолкали в бок Понимаева. Да и сам он испугался своего отказа. В глазах его помутилось… Черные перчатки смешались с белыми, лица покосились, мебель запрыгала, и сам Велелептов обратился в большой кивающий палец. Постояв немного и пробормотав что-то, Понимаев прижал к груди «Странник» и вышел на улицу. Там он увидел свою жену, бледную, дрожавшую от холода и ужаса. Везувиев и Черносвинский стояли уже возле нее и, сильно жестикулируя руками, говорили ей что-то ужасное и сразу в оба уха. «Что теперь будет?!» - читалось в их фигурах и движениях. Понимаев, безнадежно взглянув на жену, поплелся с книгами за приятелями.
   Воротясь домой, он не обедал и чаю не пил… Ночью его разбудил кошмар.
   Он поднялся и поглядел в темноту. Черные и белые перчатки, бакены Велелептова - все это заплясало перед его глазами, закружилось, и он вспомнил минувшее.
   - Скотина я, скотина! - проворчал он. - Протестуй ты, осел, ежели хочешь, но не смей не уважать старших! Что стоило тебе представить машину?
   Более он не мог уснуть. Всю ночь до самого утра промучили его угрызения совести, тоска и всхлипывания жены. Поглядевшись утром в зеркало, он увидел не себя, а чью-то другую физиономию, бледную, истощенную, печальную…
   - Не пойду на службу! - решил он. - Все одно… Один конец!
   Весь второй день нового года он посвятил хождению из угла в угол.
   Ходил он, вздыхал и думал:
   - У кого бы это револьвер достать? Чем этак жить, так лучше уж… право… Пулю в лоб, и конец…
   На третий день он бежал от тоски на службу.
   «Что-то будет?!» - думали все чиновники, поглядывая на него из-за чернильниц.
   То же самое думал и Понимаев.
   - Что ж? - шепнул он Везувиеву. - Пусть гонит! Ему же скверно будет, ежели руки на себя наложу.
   В 11 часов приехал Велелептов. Проходя мимо Понимаева и взглянув на его бледное, сильно похудевшее, испуганное лицо, он остановился, покачал головой и сказал:
   - А здорово ты тогда хватил, братец! До сих пор рожа в свои рамки не вошла. Надо быть, друг, поумеренней… Нехорошо… Долго ли здоровье потерять?
   И, похлопав Понимаева по плечу, Велелептов прошел далее.
   «Только-то?» - подумало все присутствие.
   Понимаев засмеялся от удовольствия. Даже пискнул по-птичьи - так ему было приятно! Но скоро лицо его изменилось… Он нахмурился и осклабился презрительной улыбкой.
   - Счастье твое, что я тогда был выпивши! - проворчал он вслух вслед Велелептову. - Счастье твое, а то бы… Помнишь, Везувиев, как я его отщелкал?
   Придя со службы домой, Понимаев обедал с большим аппетитом.

ЗАВЕЩАНИЕ СТАРОГО, 1883-го ГОДА

   Любезнейший сын мой, 1884-й год!
   Находясь в здравом рассудке и при полной памяти, несколько, впрочем, «под шефе» (был, знаешь, у Саврасенкова и хватил перед отъездом 1/2 бутылки финь-шампань; но «шефе» не возбраняет стряпать нотариальные акты никому, даже нотариусам), завещаю тебе следующее:
   1) Весь земной шар с его пятью частями света, океанами, Кордильерами, газетами, компрачикосами, Парижем, кокотками обоих полов и всех возрастов, Северным полюсом, персидским порошком, театром Мошнина, мазью Иванова, Шестеркиным, обанкротившимися помещиками, одеколоном, крокодилами, Окрейцем и проч.
   2) Денег тебе не завещаю, ибо оных не имею. За все мое годовое пребывание на земном шаре не видал их нигде, даже в кассе такой богатой дороги, как Лозово-Севастопольская. Нечто похожее на деньги видел я только в ссудных кассах, за голенищами господ кабатчиков, в сундуке таганрогского турка Вальяно и в карманах московских официантов.
   3) Купно с старыми калошами завещаю тебе то, что завещали мне деды и прадеды (начиная с 1800 года) и что придется тебе, вероятно, оставить твоим внукам и правнукам: a) Хор песенников и рожечников. b) Композиторов полек и вальсов. c) Рассказчика Гулевича (автора), его фрак, цилиндр и манеры.
   Если сумеешь продать это старье старьевщикам-татарам, то тебя назовут по крайней мере благодетелем человечества.
   4) Окончи дело Корсова с Закжевским и в угоду московским барыням начни другое.
   5) Расставь в этом завещании знаки препинания, а если сам не умеешь, то поручи это сделать кому-нибудь из сотрудников «Будильника».
   6) В качестве секретаря беру с собою в Лету поэта и экс-редактора Сталинского.
   7) Беру с собою и шубу художника Ч., чем делаю великое одолжение господам эстетикам.
   8) Больше я тебе ничего не завещаю.

Твой отец, 1883 год.

   С подлинным верно:
 
Брат моего брата.
 
ОРДЕН
 
   Учитель военной прогимназии, коллежский регистратор Лев Пустяков, обитал рядом с другом своим, поручиком Леденцовым. К последнему он и направил свои стопы в новогоднее утро.
   - Видишь ли, в чем дело, Гриша, - сказал он поручику после обычного поздравления с Новым годом. - Я не стал бы тебя беспокоить, если бы не крайняя надобность. Одолжи мне, голубчик, на сегодняшний день твоего Станислава. Сегодня, видишь ли, я обедаю у купца Спичкина. А ты знаешь этого подлеца Спичкина: он страшно любит ордена и чуть ли не мерзавцами считает тех, у кого не болтается что-нибудь на шее или в петлице. И к тому же у него две дочери… Настя, знаешь, и Зина… Говорю, как другу… Ты меня понимаешь, милый мой. Дай, сделай милость!
   Все это проговорил Пустяков заикаясь, краснея и робко оглядываясь на дверь. Поручик выругался, но согласился.
   В два часа пополудни Пустяков ехал на извозчике к Спичкиным и, распахнувши чуточку шубу, глядел себе на грудь. На груди сверкал золотом и отливал эмалью чужой Станислав.
   «Как-то и уважения к себе больше чувствуешь! - думал учитель, покрякивая. - Маленькая штучка, рублей пять, не больше стоит, а какой фурор производит!»
   Подъехав к дому Спичкина, он распахнул шубу и стал медленно расплачиваться с извозчиком. Извозчик, как показалось ему, увидев его погоны, пуговицы и Станислава, окаменел. Пустяков самодовольно кашлянул и вошел в дом. Снимая в передней шубу, он заглянул в залу. Там за длинным обеденным столом сидели уже человек пятнадцать и обедали. Слышался говор и звяканье посуды.
   - Кто это там звонит? - послышался голос хозяина. - Ба, Лев Николаич! Милости просим. Немножко опоздали, но это не беда… Сейчас только сели.
   Пустяков выставил вперед грудь, поднял голову и, потирая руки, вошел в залу. Но тут он увидел нечто ужасное. За столом, рядом с Зиной, сидел его товарищ по службе, учитель французского языка Трамблян. Показать французу орден - значило бы вызвать массу самых неприятных вопросов, значило бы осрамиться навеки, обесславиться… Первою мыслью Пустякова было сорвать орден или бежать назад; но орден был крепко пришит, и отступление было уже невозможно. Быстро прикрыв правой рукой орден, он сгорбился, неловко отдал общий поклон и, никому не подавая руки, тяжело опустился на свободный стул, как раз против сослуживца-француза.
   «Выпивши, должно быть!» - подумал Спичкин, поглядев на его сконфуженное лицо.
   Перед Пустяковым поставили тарелку супу. Он взял левой рукой ложку, но, вспомнив, что левой рукой не подобает есть и благоустроенном обществе, заявил, что он уже отобедал и есть не хочет.
   - Я уже покушал-с… Мерси-с… - пробормотал он. - Был я с визитом у дяди, протоиерея Елеева, и он упросил меня… тово… пообедать.
   Душа Пустякова наполнилась щемящей тоской и злобствующей досадой: суп издавал вкусный запах, а от паровой осетрины шел необыкновенно аппетитный дымок. Учитель попробовал освободить правую руку и прикрыть орден левой, но это оказалось неудобным.
   «Заметят… И через всю грудь рука будет протянута, точно петь собираюсь. Господи, хоть бы скорее обед кончился! В трактире ужо пообедаю!»
   После третьего блюда он робко, одним глазком поглядел на француза. Трамблян, почему-то сильно сконфуженный, глядел на него и тоже ничего не ел. Поглядев друг на друга, оба еще более сконфузились и опустили глаза в пустые тарелки.
   «Заметил, подлец! - подумал Пустяков. - По роже вижу, что заметил! А он, мерзавец, кляузник. Завтра же донесет директору!»
   Съели хозяева и гости четвертое блюдо, съели, волею судеб, и пятое…
   Поднялся какой-то высокий господин с широкими волосистыми ноздрями, горбатым носом и от природы прищуренными глазами. Он погладил себя по голове и провозгласил:
   - Э-э-э… эп… эп… эпредлагаю эвыпить за процветание сидящих здесь дам!
   Обедающие шумно поднялись и взялись за бокалы. Громкое «ура» пронеслось по всем комнатам. Дамы заулыбались и потянулись чокаться. Пустяков поднялся и взял свою рюмку в левую руку.
   - Лев Николаич, потрудитесь передать этот бокал Настасье Тимофеевне! - обратился к нему какой-то мужчина, подавая бокал. - Заставьте ее выпить!
   На этот раз Пустяков, к великому своему ужасу, должен был пустить в дело и правую руку. Станислав с помятой красной ленточкой увидел наконец свет и засиял. Учитель побледнел, опустил голову и робко поглядел в сторону француза. Тот глядел на него удивленными, вопрошающими глазами. Губы его хитро улыбались и с лица медленно сползал конфуз…
   - Юлий Августович! - обратился к французу хозяин. - Передайте бутылочку по принадлежности!
   Трамблян нерешительно протянул правую руку к бутылке и… о, счастье! Пустяков увидал на его груди орден. И то был не Станислав, а целая Анна! Значит, и француз сжульничал! Пустяков засмеялся от удовольствия, сел на стул и развалился… Теперь уже не было надобности скрывать Станислава! Оба грешны одним грехом, и некому, стало быть, доносить и бесславить…
   - А-а-а… гм!.. - промычал Спичкин, увидев на груди учителя орден.
   - Да-с! - сказал Пустяков. - Удивительное дело, Юлий Августович! Как было мало у нас перед праздниками представлений! Сколько у нас народу, а получили только вы да я! Уди-ви-тель-ное дело!
   Трамблян весело закивал головой и выставил вперед левый лацкан, на котором красовалась Анна 3-й степени.
   После обеда Пустяков ходил по всем комнатам и показывал барышням орден. На душе у него было легко, вольготно, хотя и пощипывал под ложечкой голод.
   «Знай я такую штуку, - думал он, завистливо поглядывая на Трамбляна, беседовавшего со Спичкиным об орденах, - я бы Владимира нацепил. Эх, не догадался!»
   Только эта одна мысль и помучивала его. В остальном же он был совершенно счастлив.

КОНТРАКТ 1884 ГОДА С ЧЕЛОВЕЧЕСТВОМ

[Марка в 60 коп.]
 
   Тысяча восемьсот восемьдесят четвертого года, января 1-го дня, мы, нижеподписавшиеся, Человечество с одной стороны и Новый, 1884 год - с другой, заключили между собою договор, по которому: 1) Я, Человечество, обязуюсь встретить и проводить Новый, 1884 год с шампанским, визитами, скандалами и протоколами. 2) Обязуюсь назвать его именем все имеющиеся на земном шаре календари. 3) Обязуюсь возлагать на него великие надежды. 4) Я, Новый, 1884 год, обязуюсь не оправдать этих надежд. 5) Обязуюсь иметь не более 12 месяцев. 6) Обязуюсь дать всем Касьянам, желающим быть именинниками, двадцать девятое февраля. 7) В случае неисполнения одною из сторон какого-либо из пунктов платится 10000 рублей неустойки кредитными бумажками по гривеннику за рубль. 8) Договор этот с обеих сторон хранить свято и ненарушимо; подлинный договор иметь Человечеству, а копию - Новому, 1884 году.
 
   Новый, 1884 год руку к сему приложил.
   Человечество.
 
   Договор этот явлен у меня, Человека без селезенки, временного нотариуса, в конторе моей, находящейся у черта на куличках, не имеющим чина Новым, 1884 годом, живущим в календаре губернского секретаря А. Суворина, и Человечеством, живущим под луной, лично мне известными и имеющими законную правоспособность к совершению актов.
   Городского сбора взыскано 18 руб. 14 коп., на «Корневильские колокола» 3 руб. 50 коп., в пользу раненных в битве Б. Маркевича с Театрально-литературным комитетом 1 руб. 12 коп.

Нотариус: Человек без селезенки.

М. П.
 
75 000
 
   Ночью, часов в 12, по Тверскому бульвару шли два приятеля. Один - высокий, красивый брюнет в поношенной медвежьей шубе и цилиндре, другой - маленький, рыженький человек в рыжем пальто с белыми костяными пуговицами. Оба шли и молчали. Брюнет слегка насвистывал мазурку, рыжий угрюмо глядел себе под ноги и то и дело сплевывал в сторону.
   - Не посидеть ли нам? - предложил наконец брюнет, когда оба приятеля увидели темный силуэт Пушкина и огонек над воротами Страстного монастыря.
   Рыжий молча согласился, и приятели уселись.
   - У меня есть к тебе маленькая просьба, Николай Борисыч, - сказал брюнет после некоторого молчания. - Не можешь ли ты, друг, дать мне взаймы рублей десять - пятнадцать? Через неделю отдам…
   Рыжий молчал.
   - Я не стал бы тебя и беспокоить, если бы не нужда. Скверную штуку сыграла со мной сегодня судьба… Жена дала мне сегодня утром заложить свой браслет… Нужно ей за свою сестренку в гимназию заплатить… Я, знаешь, заложил и вот… при тебе сегодня в стуколку нечаянно проиграл…