Пожалуй, Мечник уже готов был верить во что угодно. Особенно после того, как разглядел непривычного вида траву, густо обливающую бугор по левую сторону от каменной улитки-тропы.
   Трава — не трава, вьюн — не вьюн… Длинные ползучие стебли, узкие остроконечные листья… Давным-давно, когда не прозывали еще Кудеслава ни Мечником, ни Урманом, когда даже Кудеславом никто не кликал его, малолетнего… В ту далекую пору мать, чтимая ближними и дальними соседями как знахарка-исцелительница, показывала ему эти глянцевитые темно-зеленые крестовинки… Нет, те, давние, были тусклыми, мертвыми, потому что привезли их издалека. Растет такая трава в краях, лежащих к полудню и от вятских чащоб, и от Приильменья. В тех краях, где Великий Лес и Великая Степь схлестываются, мешаются друг с другом россыпью перелесков да луговин. Зовут это растение барвнем-барвинком; по рассказам матери, только его могучей неявною силой можно оберечь человека от выпивающей кровь и душу студеной любви шутовки-болотницы. Сила невзрачного растения идет от Хорса — недаром цветы его повторяют собой знак светотворящего бога, недаром расцветает оно не как прочие цветы, по теплыни, а зимою, под снегом — это Хорс взлелеивает искры своего тепла в самом сердце Морены…
   По мере того как, следуя тропинке, Мечник не столько поднимался на бугор, сколько огибал его, густое цельное укрывало невесть откуда взявшегося в здешних местах барвинка сменилось такими же густыми порослями сперва подснежника, потом — тенелюбивой лесной фиалки, которая ни за что не могла бы прижиться на открытом склоне (да еще и подобным множеством)… А по правой руке пространство меж двумя извивами дорожки тесно заросло чередой… Растенья, цветущие зимой, потом те, лишь благодаря лопнувшим бутонам которых и удается не принять за случайную оттепель первое дыхание нарождающейся весны, а вслед за ними — истинно вешний цвет, потом — летний… Похоже, от морозов до новых морозов Цветение обегает этот бугор подобно извивам каменной улитки-тропы, проявляя и отмечая собою кажущееся людям плавным перетекание одной поры года в другую…
   Близилась, наплывала на Мечника вершина бугра все отчетливей различалась дряхлая береза… Лишь потрудись хоть чуточку не отрывать взгляд от увечного дерева, и окажется, что ты неподвижен, а береза, мнящаяся в призрачном обманчивом свете чем-то живым, медленно поворачивается перед тобой, раскручивая тремя вскинутыми ветвями-лапами звездную бездну неба…
   Береза…
   Чем ближе подходил к ней Кудеслав, тем явственней слышался ему какой-то прозрачный звон — безумолчный, невесомый, чистый… Ни крепнущее (не потому, что делалось сильнее, а оттого, что ежели по прямой, то уж рукой подать) шкварчание смолистой лучины, ни бормотанье сидящего у древесных корней старца — ничто не могло заглушить этот звук. Звук. Звон. А не журчание ли? Журчание медленных древесных соков? Или… Или, может быть, это волны времени обнаруживают себя, набегая на неведомую преграду?
   Наверное, последняя догадка была самой верной. Потому что со временем на вершине колдовского бугра творилось неладное. После всего слышанного от Корочуна о реках и берегах да под влиянием вынужденно медленного кружения вокруг горба Мечнику сразу подумалось о водовороте… Верней, о времявороте… Да леший же раздери всю округу вместе с ее обитателями! Скажи кто Кудеславу еще вчера, будто его, Кудеславова, голова станет по собственной воле рождать подобные, с позволенья сказать, слова — Мечник бы такого пророка по уши в землю вогнал. «Времяворот»… Мерзость…
   А как сказать иначе?
   Что вообще тут говорить, если у дерева одна ветка зеленеет, другая окружена стайкой облетевших листьев (именно «окружена» и именно «облетевших» — вниз не падают, но под ветром колышутся так вольно и широко, что сразу видать: на ветви они не держатся)… А третья ветка искристо серебрится в звездном сиянии, поскольку обросла густым да пушистым инеем…
   Проклятая ночь!
   Проклятый старик!
   — Будет, человече! — Это как раз старик отозвался на Кудеславовы мысли. — Здесь не место для ругани да проклятий. Здесь каждое слово — хоть сказанное, хоть нет — дорогую цену имеет… — Он вздохнул и вроде бы как-то обмяк. — Чем осквернять разум бранью, лучше подходи да садись рядышком.
   Мечник подошел наконец, однако сесть не спешил. Его желание если не кулаком, то хоть словом выместить на старце гнев и досаду как-то вдруг улетучилось: очевидно, из-за того, что вот так, вблизи, удалось с первого же взгляда разгадать березины загадки.
   Береза оказалась мертвой, а чудо — рукотворным. «Живые» листки были, верно, откованы из меди, быстро зеленеющей без тщательного ухода под дождями да росами. Желтые, сработанные столь же умело невесть из чего (как бы не из злата!) висели на тонких, совершенно невидимых издали цепочках. При малейшем дыхании ветра листьеподобные подвески раскачивались, сталкиваясь и издавая тот самый журчливый звон.
   Какая хитрая выдумка прикидывалась инеем, покрывающим третью ветвь, Мечник не понял — да то уж и не было важно. .
   Эта вот внезапно раскрывшаяся поддельность одного из творившихся чудес обрадовала Кудеслава несказанно — она словно бы нашептывала, что и все другие дива могут оказаться всего-навсего изощренным обманом. Кому да ради чего взбрело бы затевать подобный обман — то уж вовсе другой вопрос.
   — Да садись же! — раздраженно прикрикнул старец, и Мечник опомнился.
   Торопливо присев рядом с Корочуном (или как там его по-правильному?), вятич бережно уложил близ себя меч, потом еще раз глянул на березу — верней, на ее подножие, видимое теперь сквозь сиянье воткнутого между корнями светоча… и увидел то, на что должен был обратить внимание гораздо раньше.
   Знак, выжженный на толстой коре, — немаленький, пяди три в поперечнике.
   Круг, окаймленный извивистыми зубчиками, и врисованный в него серп.
   Хорсов лик вкупе с начальною ущербиной волчьего солнышка.
   Вот оно что!
   Значит, это — святилище. Как бы не главное святилище Идолова Холма.
   Выходит, волхв-хранильник Идолова Холма хранит здесь не только — да и не столько — Навий Град и Велесово подобие…
   — Тот, кого люди по-прежнему (хоть и не вполне по праву) зовут Корочуном, хранит священное место Скотьего Бога. — Вроде бы вятич уже имел возможность притерпеться к стариковой манере отвечать на неспрошенное, а все же опять заставило его вздрогнуть неожиданное дребезжание волхвовского голоса…
   Волхвовского…
   Как же его впрямь-то называть, этого старика?
   — Да уж боги с тобою, зови волхвом Корочуном, — устало сказал хранильник. — Все едино даже Любослава с Остроухом кличут меня так — для простоты, что ли…
   Он смолк на миг, затем продолжил прерванное:
   — Вот… А все мы четверо, кого в совокупности прозывать Корочуном тоже будет верно лишь отчасти, храним это… Я чаю, ты уж догадался, чье это место…
   Да, Мечник уже догадался об этом.
   И еще он догадался, почему Корочун пришел сюда… почему Корочун не мог не прийти сюда этой ночью. И почему он счел возможным бросить вятича да своих присных без охороны.
   — Это лишь если ОН-ОНА меня извинит, — бесстрастно сказал волхв. — Верней, не меня, а нас, раз уж и ты сюда угодил. Извинит — позволит нам обоим вернуться в тот самый миг, в который я перешагивал через порог своей обители. А не простит — ничто уже не поможет. Ни мне да тебе, ни моим присным… — Волхв снова замолк.
   Да уж, если простит…
   А простит ли?
   Редко, очень редко вмешивается это божество в людские дела; его настолько бесполезно донимать обычными житейскими просьбами, что люди почти не вспоминают о нем… даже тогда, когда рискуют навлечь на себя его гнев — ледяной, неотвратимый, смертельный.
   Именно так не вспомнил о нем нынешней ночью и Кудеслав, напросившись заглянуть в будущее. И теперь остается лишь ждать: чем ОН-ОНА посчитает содеянное нынче Корочуном (ВСЕМ Корочуном) и Мечником? Злоумышлением против порядка времен? Делом бессмысленным и безвредным?
   ОН-ОНА.
   Бог.
   Или богиня.
   Счи' слень.
   Или Счисле' нь.
   Нет, мудрые говорят не «ИЛИ», а «И».
   А еще вот как говорят мудрые: прорицатели вопрошают о грядущем богов да Навьих, а боги да Навьи вопрошают Его-Ее.
   И если Двоесущному может показаться преступным даже безобидное шныряние в одиночку вдоль теченья Время-реки, какой же гнев Счи' сленя-Счисле' ни должна вызвать попытка множественного перехода с Берега на Берег? Где ж еще искать помощи против Борисветовых зайд, как не здесь?
   …Волхв безмолвно и безотрывно глядел в трескучее пламя лучины, и вятич тоже притих. Мелькнула, правда, в его хитрой вятской голове мыслишка: а не попросить ли Двоесущное божество отправить Кудеслава Мечника в то мгновенье, когда ржавая тварь уворачивалась от сработанного Званом клинка? Уж тогда бы…
   Но нет: Счисле' нь не может исправлять минувшее. Она не вершительница, а созерцательница. И Счи' слень не может. Он не повелитель, он блюститель порядка времен, он страж, которому дано лишь миловать. Или карать.
   …Плавным движением Корочун протянул руку к лучине, из пальцев его выпал небольшой кружок, тускло взблеснувший медью. Выпал, да не упал, закачался на кожаном ремешке. Не та ли это блестяшка, которую старец качал над ведовскою жаровней, отправляя Кудеслава в грядущую жизнь? И не знак ли Счи' сленя-Счисле' ни выбит на ней — на блестяшке то есть?
   Не разобрать.
   Раскачивается ведовская медь, вспыхивает, меркнет и вновь брызжет ярыми сполохами… Нет сил оторвать взор от этого мерного взблескивания, веки наливаются мутной сонливой тяжестью, но ни смежить их, ни распахнуть пошире тоже нет сил, глаза будто омертвели, и чтобы уследить за чаровной вещицей (а не следить за нею никак нельзя), приходится столь же размеренно поворачивать голову — влево-вправо, влево-вправо… или это весь мир, расшатанный колдовскою медью, покачивается вокруг тебя?
   — Поделись самым дорогим, что только имеешь!
   Волхв ли заговорил, зазвучал ли выжженный на увечном дереве знак?
   Не важно.
   Правая рука вятича дернулась было к мечу. Но нет, ведь мечом нельзя поделиться, как нельзя поделиться и Векшей — то и другое… верней, того и другую можно лишь отдать или не отдать… А пальцы левой руки, уже все решив за своего хозяина, тянут из-под рубахи лядунку с пеплом родительского очага.
   — Отсыпь в огонь!
   Встал, шагнул, но мир продолжает качаться… Казалось бы, намертво затянутый узел с трусливой готовностью уступает первому же нетерпеливому прикосновению, заскорузлый мешочек развевает освободившуюся от пут горловину…
   Тонкая струйка пепла и крохотных угольков прошивает бесстрастное ровное пламя и увесисто падает на землю чем-то цельным, округлым, багряно-черным.
   — Хватит. Подними и спрячь.
   Огонь крепнет, разрастается, опаляя твое лицо сухим ровным жаром… Нет, это ты нагнулся.
   Крупный лал отвердевшей кровяной каплей срывается с твоих пальцев в черноту лядунки, и ты с внезапной поспешностью вновь захлестываешь лядуночное горло шнурком — крепко, неразвязываемо, будто бы навсегда — и роняешь за пазуху кожаную похоронку непрошеного и непонятного дара…
   …Кудеслав еле устоял на ногах, еле сумел побороть подкатившую к горлу вязкую отвратительную кислятину.
   Нет, ничего страшного не произошло. Просто наваждение, исподволь да вкрадчиво втягивавшее в себя Мечника, покинуло свою добычу разом, неожиданно, вдруг. Обидно покинуло — словно выплюнув.
   Благодарствие, что этот плевок хоть ногой не растерли… а ведь могли.
   — Пойдем, человече.
   Волхв уже спускался с бугра, то и дело оступаясь на неровностях дорожки-улитки.
   Скользнув последним опасливым взглядом по березе-божнице да по замысловатому светочу (надо же, сколько времени горит, а пламя малой чути по лучине не проползло, и нагара ни на чуть не сделалось больше), Кудеслав подхватил с земли меч и заторопился вслед за хранильником.
   Старика вскоре пришлось вести под руку. Он еле переставлял трясущиеся ноги, судорожно цеплялся за вятичев рукав и бормотал бессвязно, словно хворый либо хмельной:
   — Думаешь, я взаправду?.. Ради прощенья?.. Не-е-етушки! Мне-то знамо: за такое ОН-ОНА не карает. Вот прорицателям, бывает, достается по-злому. За раскрытие того, чего не след… Что может… изменить… А Кудеславу показать его же во Ставрах — тьфу… Ему… Ей… Им… Времени. Дозволено теперь воротиться… откуда ушли… Будто не уходили… Ох, мил-друг, давай-кось передохнем!
   Передохнули.
   Потом спустились к подножью бугра и снова передохнули.
   Потом, уже уходя с поляны, Мечник оглянулся и не увидел ни каменной дорожки, ни березы, ни огонька дивной лучины. Голое всхолмье, гнилой пень на вершине — и все тебе чудеса.
   Волхв постепенно делался прежним.
   — Пошли-пошли, — бурчал он. — А только не больно спеши — спешить нам теперь не надобно. Да, вот еще… — Корочун вдруг остановился, нашарил Мечникову ладонь и ткнул в нее ремешок с медным знаком Счи' сленя-Счисле' ни. — Бери, так мне велено. Только гляди, человече! Ой, гляди! Сие забавка опасная.
   — А для чего мне это? — спросил Кудеслав. — И лал подарен — тоже зачем?
   — Приспеет пора — дознаешься. — Старец вновь двинулся с места. — Сказки-то тебе мамка сказывала? Помнишь, как там колдуны да иные-разные: возьми, мол, авось пригодится… Ладушки, идем уж. Чем нас еще нынче пожаловали, так это сном-отдохновением. Покуда, стало быть, не наспимся, рассвету не быть. Но это лишь для нас с тобою, для прочих же… Э, все едино ты не поймешь!..
   …Когда Мечник проснулся да выкарабкался по нелепому волхвовскому крыльцу под вольное небо, оно (небо то есть) еще сияло крупными звездами. Только на востоке занималась белесая полоска новорожденной зари.
   Может, лишь наснилось Кудеславу всхолмье-божница Счи' сленя-Счисле' ни?
   Может, и так.
   Но на груди рядом с лядункой болталась теперь у вятича медная кругляшка, отмеченная знаком двоеименного божества, а в самой лядунке явственно прощупывалось нечто округлое, крупное, что не могло быть углем.
   Развязывать да заглядывать Кудеслав не стал. Это все равно ничего бы не прояснило: вздорный старец запросто мог и блестяшку свою поцепить на шею спящему гостю, и тот же лал подсунуть, нашептывая в гостево ухо дивные сны.
   Вот только зачем бы ему?..
   Небесная высь на глазах блекла, скучнела— будто бы долго сдерживавшийся некоей могучею силой рассвет сорвался наконец с привязи и торопился наверстать упущенное.
   Вернувшись в жилье, Мечник обнаружил, что никто уж не спит. Собственно, вятич обнаружил это еще до возвращения: хранильник с домочадцами вдруг затеяли такую самозабвенную свару, что, поди, аж в свейской крепостце было слыхать, а не только в двух шагах от порушенной двери.
   Сперва Мечнику показалось, что все сообща насели на Корочуна. Именно все — и мальчонка, яростно трущий кулаками глаза (не то спросонок, не то уж всплакнуть успел), и Остроух, который чувствовал себя куда лучше, чем ему бы следовало. И конечно же, Любослава. Она говорила громче да больше других (это если такое можно назвать говорением), а потому вятич лишь через миг-другой уразумел, что именно Любослава-то и бранится со всеми разом. Причем поначалу остальным редко удавалось хоть словечко протиснуть сквозь ее визгливую скороговорку, Корочунова же умудрялась не только лихо перекрикивать остальных, но и заниматься обычными утренними хлопотами. Ведь совсем недолго отсутствовал Кудеслав, а сероглазая (кто же еще-то?!) успела и очаг затопить, и пристроить в него объемистый горшок с какою-то снедью… Как раз при появлении вятича Любослава скинула пропотевшую за ночь рубаху, тщательно распялила ее близ огня и, ни на миг не замолкая, направилась через всю избу к одежному ларю подбирать себе другую. Словно бы для такого дела непременно нужно было дождаться Мечникова возвращенья, словно нельзя было сперва озаботиться о сменной рубахе, а уж потом… Ишь, как идет! Будто хвастается… А ведь есть-таки ей чем прихвастнуть!
   Вот загадка: попробуй кому-нибудь словами пересказать, каково под одежей это сероглазое Корочуново порожденье, получится в таком пересказе уродец уродцем. Ноги впрямь коротки, да еще и чуть кривоваты, спина… этакую спину дюжему мужику не стыдно иметь. Но то если словами. А навзрячь… Ведь не выдуманы еще слова, в которые удалось бы облечь эту дивную, очень какую-то бабью силу, что так и переливается под тугою кожей; или то, как теплые очажные блики оглаживают-ласкают упругий впалый живот, крепкие вздернутые груди, которые лишь чуть заметно подрагивают в лад ходьбе… Ни тебе складочки, ни лишней морщинки на приземистом, коренастом и вместе с тем поразительно гибком теле… А ведь не девчонка уже. Да, не девчонка… Ан и не старуха.
   Только вовсе зря старый лукавец подмигивает вятичу, кивая на будто умышленно выставленные для всеобщего обозренья округлости перевесившейся в ларь Любославы. Даже не будь на свете Векши, Мечник не польстился бы на этот обрезок души премудрого старца, для самого породителя неожиданно воплотившийся в бабу.
   Хотя…
   Бедра-то у нее широки — рожала бы она, наверное, легко да обильно… Так чего же ты?.. Векша ведь стребовала с тебя клятву взять вторую жену. И было бы ладно: Векша для любви, эта вот для приплода…
   Нет.
   Тогда, клянясь, ты сказал: сама мне выберешь. А Векша (хоть и угрызается, что из-за ее ущербности ты останешься без потомства) покуда не шибко торопится выбирать. Значит, и быть по сему.
   — Ну, будет уж!
   Вятич вздрогнул, хотя явно не его ушам назначался этот внезапный и резкий окрик хранильника. Волхв хотел оборвать затянувшуюся перебранку и в желании своем преуспел.
   — Никуда ты, пустобрешница, не пойдешь! — под тяжким, колючим взглядом посуровевшего старца Любослава мгновенно растеряла весь свой задор. — Сперва выучись думать да править собою, а уж после к другим набивайся в научатели-управители! И прикрой срам, наконец! И займись Остроухом — того вот-вот сызнова скрутит…
   Волхв, кряхтя, выбрался из груды мехов, в которой до сих пор сидел, зарывшись по самую шею.
   — При сем могутном ратоборце… — белоснежная борода мотнулась в сторону Мечника, столбом торчащего близ входа… — мне опасаться нечего. Мне и без него отправиться было бы не опасно — сдается, что в наших краях уж и след нездешний простыл. Однако дите да жженого-раненого нельзя покидать без нагляду! Нельзя, и все тут! На всякий, почитай, вовсе невозможный случай… Разумеешь ты, баламутка?! На невозможный!..
   Внезапно смолкнув, старец подбежал к очагу и запустил ладони в самое пламя — так показалось обомлевшему вятичу. Наверное, именно показалось, потому что никакого вреда Корочун себе не причинил. Через краткий осколок мига он отшатнулся от огня и, шепча какую-то невнятицу, принялся тонкой струйкой сыпать на пол золу. Так повторялось несколько раз, пока близ очага не засерел круг, трудно различимый на серой утоптанной земле.
   Отсапываясь, будто бы оконченное им занятие было невесть каким изнурительным, старец вымолвил:
   — Чтобы все время, покуда не возвернусь, кто-нибудь из вас пребывал в этом вот озолении. Хоть один безотлучно, хоть каждый попеременно — то как хотите, но чтоб озоленье не пустовало. А ежели чего, лезьте все. Убережет. А ты… — Он повернулся к Мечнику. — Кормись поскорей — варево уже допрело. Кормись, да пойдем. По пути я расскажу, зачем и куда. Ну, что мешкаешь? Мешкать нельзя: Счи' слень-Счисле' невы потачки окончились. Теперь время нас с тобой, дожидаться не станет.
   …Легкие порывы утреннего ветра доносили от козьего хлева явственный запах тления. Стараясь не дышать носом, Кудеслав злобно помянул ржавых потвор и их любовь к бессмысленному убийству. Ну, в самом-то деле! Понятно, зачем извели сторожевых псов; можно понять, для чего погублены кони. Но зачем же убивать ТАК?! И козы… Злобу, что ли, выместили на них Борисветовы засланцы, не сумев совладать с людьми?
   А волхв сказал:
   — То они выказали небрежение к Велесу. Побили всю сущую на его холме скотину, а он, Скотий-то Бог, оказался бессилен и воспрепятствовать, и отмстить. А еще они… Да и не только они, у нас хватает своих, которые творят то же самое… Хоть урманы твои, а хоть бы и ты… Ничто не запугивает крепче, чем жестокость к невинным; а некоторым — и здешним, и нездешним — людской страх наилучший помощник. А всего лучше, коли не страх, а ужас… «Ужас мунгальского имени», — процедил он вдруг, словно бы передразнивая кого-то.
   Равнодушное «хоть бы и ты» не на шутку разозлило вятича. Уж он-то, кажется, никогда не принимал участия в урманских забавах с полонянниками да ранеными ворогами — больше того, нередко обламывал такие забавы, затеянные другими. Да и среди самих урманов, вопреки рассказываемым про них жутким по-брехенькам, довольно-таки редки любители «красного орла» и прочих удалых изощрений.
   Но тут Мечнику припомнились стрелы, оставляющие в небесной голубизне дорожки смрадного чада, горестно-недоуменные лица сородичей, возмущенные крики мокшан: «Нешто так льзя?!» — и неторопливые дымы, вспухающие из-за огорожи мордовского града… Конечно, это вроде бы не то, в чем походя обвиноватил Мечника Кудеслава вздорный старик, но… Но возмущенная отповедь почему-то так и присохла к языку вятича.
   И вообще, злоститься на старика глупо — куда уместнее его пожалеть.
   Все-таки чрезмерная мудрость людскому разуму дается не просто. Утомляется от нее разум. Увечится. Вот несчастный Корочун и того… этого… Заговаривается даже. Нынче имя какое-то мунгальское помянул, ночью и того чище… Ин-тер-тру… тпру… тьфу! Кстати, премудрый волхв Белоконь, бывало, тоже… Как бишь он сказанул однажды — изверг рода человеческого? Это что же, все человеки мыслятся ему идущими от единого корня? И вятичи, и мордва, и персы, и урманы, и остальные языки? М-да… Видать, все премудрые волхвы это… то… одинаковы.
   — Ну уж это ты врешь! — сказал Корочун и, оступившись, повис на Мечниковом рукаве.
   …Рассказ про «зачем да куда» оказался для Мечника гораздо интереснее, чем ожидалось. Не столько даже «зачем», сколько «куда».
   Чарусино подворье…
   «Ты, дурень, Чарусу-старика не опасайся, там куда как моложе сыщется…»
   Кто сыщется-то? Уж не тот ли Жежень, из-за которого волхв мучается — мол, на верную погибель его услал? Если тот, так оно бы и неплохо, что на погибель — одной бы заботой меньше…
   Впрочем, толком об этом размыслить Кудеславу не удалось.
   Рассказывая, хранильник вконец подорвал дыхание, а силы старца не могло не подорвать все то, что случилось от прошлого заката до нынешнего восхода. Вятич сперва молча тянул за собою то и дело спотыкающегося Корочуна, потом попробовал нести его, но мудрый старец с чисто старческим вздорным упрямством отбился от этой попытки.
   Утративший терпение Мечник обратил взор не то к небу, не то к уже отчетливо видимым древесным вершинам и горько посетовал на бессилье хранильникова ума, неспособного превозмочь даже собственную свою же глупость. Корочун этих сетований будто бы не слыхал. Правда, и то сказать: обращался-то вятич не к нему — к небу…
   Тогда Кудеслав спросил (так, без особой надежды, просто на всякий случай), умеет ли неявная волхвова могутность носить своего хозяина не лишь по далям времени, а и по земным далям тоже?
   Корочун, натужно сопя, ответствовал кратким «увы».
   Вздохнув, Мечник отчасти утешился хоть тем, что оставил в волхвовской избе свой плащ да колпак — при тяжкой работе, которой обернулась ходьба, под меховой одежей пот бы уж разъел кожу до зудливой багровости.
   А еще — о радость! — вскоре выяснилось, что старец все-таки не собирался всю дорогу тащиться пешком, а собирался он на ближайшем к Идолову Холму подворье одолжить коней (или хоть коня). Похожий замысел, кстати, уже довольно давно посетил и Кудеславову голову — с той лишь разницей, что вместо «одолжить» Мечнику выдумалось куда менее однозначное словцо «раздобыть». Впрочем, всякие разные смыслы, в сем словце умещающиеся, остались невостребованными — коней дали с охотой, которая оказалась даже не превеликой, а чрезмерной.
   Сутулый мужик, до самых глаз заросший клочьями русой бороды (хозяин подворья, упиравшегося земельным угодьем чуть ли не в самую околицу Навьего Града), в ту раннюю пору был уже на ногах. Мало того, не иначе как по наущению Скотьего Бога ему именно тогда вздумалось починять огорожу своего луга-выпаса именно в том месте, к которому выбрели волхв с Кудеславом. Так что на поиски хозяина не было потрачено ни единого лишнего мгновенья. Они — мгновенья — преизрядно растратились на другое.
   То ли русобородый мужик опешил от неожиданности, увидав спозаранку возле своей межи волхва об руку с оружным верзилой, то ли достойный землепашец еще не успел толком проснуться, то ли он всегда был таким…
   Довольно пространную и весьма уважительную просьбу Корочуна русобородый слушал, торопливо да истово кивая после каждого Корочунова слова. Но когда волхв умолк, сказавши все нужное (и даже больше), землепашец не то что не шевельнулся — он даже выражение лица не изменил. Так и стоял, преданно глядя на многомудрого старца и всем своим видом изображая безоглядную готовность мгновенно исполнить любую просьбу.
   Неловкое молчание тянулось довольно долго. Потом хранильник, кашлянув, повторил все сызнова — еще мягче да уважительней. С тем же успехом.