– Так и не научился я этой туземной игре, – сказал собеседник, отхлебывая свой оранжевый сок. – Для русского человека это невыразительные, незапоминающиеся, однообразные мелодии, хотя и необыкновенно сильные в смысле техники. Я понимаю вас, слушать это поначалу – настоящее мучение, но потом привыкаешь, и в некоторых местах даже кое-что начинает нравиться, но за душу все равно не берет. И очень однообразно. Сколько лет уже слушаю, но так и не научился этому хулиганству. А вот Коля запросто освоил, хотя никто и не учил его. А вообще-то его игру даже Педро хвалил…
   – Какой Педро? Тот самый? – удивился я.
   – Да, тот самый. В начале восьмидесятых он приезжал в Москву от журнала "Ревиста де музика", который издавался в Испании. И кто-то рассказал ему обо мне. Он сразу же прилетел сюда. Неделю тут, у меня, прожил. Потом оформил вызов, и я побывал в Испании. Были с ним и в Париже, в ресторане "Золотая рыбка", встречались с Алешей Димитриевичем. Он был тогда уже весьма плох. Переживал смерть своей сестры, сожалел о безвременной кончине Высоцкого, с которым так и не удалось записать пластинку. Однако спел для нас свой знаменитый на весь мир романс – "Очи черные". И между прочим рассказал, что в пятьдесят седьмом, в Буэнос-Айресе, ему пришлось как-то петь этот романс лично для Берии, для того самого, Лаврентия Павловича, который был давним и горячим его поклонником, а в Аргентине скрывался под чужим именем. Видно, состоял в тамошних спецслужбах каким-нибудь тайным советником… Но это уже другая история.
   Я схватил его за руку. Видно, в глазах моих была написана такая жгучая просьба, что он, разведя руками, произнес:
   – К сожалению, история темная и загадочная. Алеша говорил, что будто бы в журнале "Вокруг света" в номере пятом за пятьдесят восьмой год была напечатана фотография Берии, на фоне президентского дворца в Буэнос-Айресе, как тайный знак сыну и жене: не беспокойтесь, дескать, все нормально, жив-здоров. Приехав в Москву, я пошел в "Ленинку", чтоб взять этот журнал -мне его не выдали. В Краснодаре сказали, что именно этот номер почему-то не сохранился. Вот и все… А вы приходите завтра с утра, познакомлю вас со своей Еленой. С Еленой Евгеньевной. Она семь лет меня ждала. Однажды пошла, говорит, к реке, когда совсем уже надежду потеряла… Глядь, а по воде плывет бумажный кораблик. Выловила его из реки, развернула – а там, по бумаге в клетку, буквы какие-то, вроде как русские. Хоть разобрать ничего нельзя было, а топиться раздумала, опять надежда появилась. Так она после этого еще три года прождала. И дождалась. Приходите, мы будем рады.

 



10



 
   Всю ночь мне не давала покоя рассказанная история про величайшего провокатора и диверсанта всех времен и народов. Я никогда не верил, что такому изощреннейшему политикану, которому ни Толлейран, ни Макиавелли в подметки не годились бы, так легко, как глупому куренку, свернули шею. Так не бывает. Ведь пропал же бесследно Борман. И с Гитлером до сих пор еще не все ясно. Ходят слухи, что Мюллер, шеф гестапо, был советником главы ЦРУ, а убийца Троцкого, Герой Советского Союза Роман Меркадер, последние двадцать лет жизни консультировал Фиделя Кастро, а тут – как в плохом детективе… Под актом о расстреле Берии нет подписи врача, констатирующего смерть, нет протоколов допросов, нет протокола заседания суда – вообще нет ничего; а ведь в таких случаях формальности обычно соблюдаются самым щепетильнейшим образом. А тут про них почему-то забыли!
   Наутро к "Влюбленной анаконде" подходил с некоторой робостью. Я, конечно же, понимал, что Елена Евгеньевна, безусловно, сейчас уже глубокая старушка, подстать мужу, но в сознании все равно рисовалась эдакая сказочная Елена Прекрасная, чуть ли не принцесса. И, если уж говорить до конца, я немного сожалел, что согласился на эту встречу – боялся разочарования. Пусть бы она так и осталась в памяти в образе молодой романтической красавицы-княжны, в венке-короне из диких бразильских подсолнухов, издали похожих на крупные ромашки, ждущей у широкой реки своего возлюбленного…
   Из ресторанчика неслось: "Утро туманное, утро седое…" – хотя утро было чудесным, ясным, словно чисто промытым. Моего собеседника и его жены нигде не было заметно, еще, похоже, не подошли. Покрутившись бесцельно по набережной, я решил зайти в районную библиотеку и скоротать время. Зашел. Спросил "Вокруг света" за пятьдесят восьмой год. Подшивку принесли довольно быстро. Все номера были на месте, и даже без вырезок. Открыл пятый номер, пролистал и вскоре споткнулся на материале аргентинского писателя Альфреда Варела, который был проиллюстрирован странной фотографией: Буэнос-Айрес, площадь Мая, где расположен Розовый дворец президента, у колонн какой-то арки стоят бравые гвардейцы, а по мостовой шествует Берия с дамой под ручку. Орлиный профиль, характерный поворот головы, надвинутая на глаза шляпа…
   Выходил из библиотеки я в каком-то странном потрясении. Из ресторанчика неслось: "Я ехала домой, душа была полна печали…" Рядом с кабачком увидел своего пожилого друга с седой женщиной, они были чем-то похожи друг на друга, как бывают похожими старые супруги. По-видимому, это и была та самая незабвенная Елена Евгеньевна. Они стояли у самого берега, у самой кромки прибоя, и что-то бурно обсуждали. Вдруг старушка показывает куда-то в зеленые волны, потом довольно резво хватает палку и начинает что-то вылавливать из воды. Когда приближусь к ним метров до двадцати, увижу в руках у старушки что-то мокрое и бесформенное. Которое она будет держать как самое дорогое сокровище, как высшую награду. Как ребенка. И оба старика покажутся такими счастливыми, такими одухотворенными, что я им по-хорошему позавидую.
   Мне вдруг сделается неловко: а не мой ли давешний кораблик выловили они из воды? Ведь сейчас развернут его и все прочитают… И потому я несколько замнусь. Буду стоять и решать: стоит или не стоит подходить сейчас? Именно сейчас? Может, потом?..

 
   "Ямщик! Не гони лошадей! Мне некуда больше спешить. Мне не-ко-го больше любить!.. Ямщик!" – летит, летит сквозь столетия плач, женский вопль, исторгнутый графиней Риттер, сейчас совершенно забытой поэтессой, узнавшей по дороге о смерти своего возлюбленного – Государя Императора Александра Второго, Освободителя.
   Увы, общество для независимой личности, для одинокого путешественника по этому гибельному житейскому морю всегда враждебно, потому и приходится за любовь, за свободу собственного выбора платить чистоганом, то есть одиночеством. И это, опять же, в лучшем случае.
   Вдруг плеча моего касается чья-то рука. Прикосновение будет до того знакомым, что меня слегка тряханет. А когда наконец ме-е-едленно обернусь -передо мной окажется та, которая до сих пор снится, та, которой писал письмо, сворачивал из письма кораблик и бросал его в зеленоватые морские волны, та, которую искал, искал, искал, скрывая это даже от самого себя. Хотел найти и боялся этого. И вот – она предо мною. Такая же светловолосая, хотя и… да, постаревшая, располневшая, поседевшая, но все равно единственно-желанная. Седая моя Аленка. Она живет тут, в этом городе, который по-турецки звучит "Хелен джик", что означает – "Белая невеста"…
   – Вот, передали… от тебя! – и показывает измочаленный листок, который еще вчера был бумажным корабликом.
   А что же тогда в руках у стариков? Посмотрел туда: там измочаленный венок из крупных ромашек, похожих на дикие бразильские подсолнухи.
   Милая! Хорошая! Родная! Ты мой самый незабвенный друг…

 
This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

03.01.2009