А сама Галочка между тем со всех ног бежала к дому. Коса ее окончательно разлохматилась, белые прядки прилипли к разгоряченному лицу. Она без конца проводила ладонью по губам, чтобы стереть с них Сашкин поцелуй, который он у нее украл, вырвал, насильно отобрал. Этот ее первый поцелуй вовсе не должен был принадлежать ему. Галочка хранила его для другого. Конечно, этот другой, похоже, и не собирается с ней целоваться, но… это ничего не значит. Девушка собиралась хранить ему верность всю оставшуюся жизнь.
   Каково же было удивление Галочки, когда на подоконнике подъезда напротив дверей ее квартиры она обнаружила того, кому только что поклялась хранить верность до гроба. Колька Якушев, завидев запыхавшуюся встрепанную Харину, спрыгнул с подоконника и встал перед ней, загородив проход.
   – Ну! – пробасил он, прогнав из одного угла рта в другой уже порядком изжеванную спичку. – И зачем вы с Сашкой все это устроили?!
   – Что устроили… – без всякого вопроса в голосе прошептала Галочка, поскольку почему-то подумала, что Якушев интересуется ее поцелуем с Вербицким в грязной нише между овощными ящиками.
   – А то! Тетрадочки! Поцелуйчики! Вы специально Скобцеву на эту комедию подбили? Чтобы класс надо мной поржал, ведь так?! Сашка давно к Люське клинья подбивает!
   – Клинья… – повторила за ним Галочка, которая совершенно не понимала, о чем он говорит. Перед ней стояла ее мечта – кареглазый черноволосый Колька – и произносила какие-то слова. Ей было все равно, какие. Лишь бы говорил, лишь бы стоял рядом, лишь бы она могла смотреть в его глаза и таять от непонятного чувственного восторга. Ей казалось, что вот-вот, еще немного – и она взлетит под пыльный потолок своего подъезда.
   – В общем, так! – Колька возвратил ее на весьма нечистый кафельный пол. – Раз все вышло из-за твоей дурацкой тетрадки, ты должна будешь мне помочь!
   Галочка ткнула себя тощеньким кулачком в грудь, что должно было означать «я??». Говорить она еще была совершенно не в состоянии.
   – Именно ты!
   Девушка разлепила недавно впервые поцелованные губы и едва слышно спросила:
   – Как я могу тебе помочь?
   – Очень просто! – Колька рубанул рукой воздух. – Если Скобцева с Вербицким думают, что я буду рыдать оттого, что они нагло целуются на глазах у всего класса, то сильно ошибаются. Мне плевать на Скобцеву!!
   При этих его словах Галочка почувствовала, насколько ему не наплевать, но Якушев продолжал дальше:
   – А потому мы с тобой сделаем вид… – Колька как-то странно дернул подбородком и закончил фразу: – Будто у нас с тобой тоже… это… любовь, в общем…
   Несмотря на то что именно любви больше всего и хотелось Галочке, именно с Колькой Якушевым хотелось, она все-таки нашла в себе силы, чтобы спросить:
   – Похоже, мое желание тебя не интересует?
   Колька презрительно сощурился и ответил:
   – Представь, не очень! Я могу и к другой девчонке подвалить, но думаю, что, если стану гулять с тобой, Люське это будет… в общем, как рыбья кость посреди горла…
   Галочка вдруг рассмеялась, нервно и громко:
   – То есть ты предлагаешь мне поработать рыбной костью?
   – А что? Тебе кто-нибудь предлагает работенку получше?! – быстро нашелся Якушев.
   Галочка, которая только что еле-еле оттерла рот от поцелуя Вербицкого, подумала, что Сашка больше не посмеет к ней приблизиться, если с ней рядом постоянно будет Якушев. Что ж! Ей, конечно, хотелось настоящей любви с Колькой, а не лицедейской, но… одноклассник прав: разве у нее есть выбор?
   – Хорошо, я согласна изображать с тобой… – девушка споткнулась на сакраментальном слове, – любовь… Но только на людях…
   – Само собой, – тут же согласился Колька и даже улыбнулся Галочке. Красиво так… и не зло… – В общем, слушай сюда: завтра с утра я захожу за тобой, и мы идем в школу… в общем… за ручку… Договорились?
   – Может быть, не надо сразу уж так… за ручку? – робко спросила Галочка. – Все же сразу поймут, что мы нарочно…
   Колька в задумчивости куснул яркую губу и сказал:
   – Да… пожалуй, ты права… Будем изображать постепенное развитие наших отношений. Так оно правдоподобнее! – Якушев улыбнулся девушке еще живописнее, слегка пристукнул ее по плечу, как своего парня, и, уже спускаясь вниз по лестнице, крикнул ей: – А ты ничего! Соображаешь!
   Надо ли говорить, что в этот день Галя Харина с трудом приготовила уроки, постоянно отвлекаясь и мысленно переносясь обратно в подъезд собственного дома, где они заключили с Колькой Якушевым сомнительный договор. Ночь опять выдалась неспокойной. Уже второй раз за весьма непродолжительный промежуток времени она металась по смятой постели, мечтая, как деловое соглашение в конце концов перерастет в настоящую большую любовь на всю жизнь. Часам к четырем в ее разгоряченном мозгу уже даже замаячили внуки, которых они с Якушевым, состарившись, обязательно будут брать к себе на выходные. О Сашке Вербицком Галя Харина не вспомнила ни разу.
   Утром следующего дня Якушев опять поджидал Галочку на подоконнике. У девушки быстро-быстро заколотилось сердце и сделалось сухо и шершаво во рту. Колькино сердце, видимо, стучало в самом обычном режиме, и водный баланс молодого могучего организма ничуть не нарушился, а потому он легко спрыгнул на пол и, приветственно махнув Галочке рукой, побежал вниз, перескакивая сразу через три ступеньки. Тяжелую дверь подъезда девушке пришлось открывать самой, потому что мысль о помощи у одноклассника не возникла. Рыбья кость в чужом горле – на то и рыбья кость, чтобы не думать о ней больше насущно необходимого.
   – Ближе! – прошипел Якушев, когда трепещущая Галочка пошла рядом с ним по центральной улице, ведущей прямиком в школу № 1 имени Владимира Ильича Ленина. – Ближе, говорю, ко мне подойди! А то можно подумать, будто каждый из нас идет сам по себе!
   Галочка нехотя повиновалась. У нее от волнения все еще сохли губы. Она их поминутно облизывала, но они снова пересыхали.
   Когда из-за угла соседнего дома показались одноклассницы Кольки и Галочки, Якушев вдруг очень театрально расхохотался и продекламировал на все улицу:
   – Смешную я тебе историю рассказал, да?!!
   Девушка вздрогнула, с трудом изогнула губы в некоем подобии улыбки и пролепетала:
   – Да…
   Она не смотрела на одноклассниц, но всем существом чувствовала их взгляды на своей спине. А Колька вдруг склонился к Галочке близко-близко и шепнул в ухо:
   – В общем, так. Я сейчас буду молоть всякую ерунду, а ты, уж будь любезна, хохочи во все горло.
   – Я… я не умею во все… – выдохнула она.
   – Тогда как можешь! Ясно?!
   Галочка кивнула, и Якушев принялся травить анекдоты, старые и несмешные, из чего девушка сделала вывод, что он все-таки тоже здорово волнуется, хотя и старается не показывать вида. Его дурацким шуткам она деревянно подхихикивала, как на новогоднем празднике в пятом классе, когда должна была по сценарию изображать смешного разбитного поросенка. После того Нового года Галочке больше не давали роли со словами. Ей разрешали участвовать только в танцах безмолвных снежинок. Теперь вот досталась роль хихикающей рыбной кости. Какой-никакой, а все же прогресс.
   В школьном гардеробе Колька неожиданно помог ей снять пальто и даже собственноручно повесил его на вешалку. Свой черный бушлат, который подарил ему старший брат, вернувшийся со службы на Черноморском флоте, Якушев взгромоздил не где-нибудь, а поверх Галочкиного пальто. Казалось, будто бушлат и пальто висят обнявшись.
   – В общем, ты без меня сегодня домой не уходи! – Колька объявил это Галочке так громко, чтобы было слышно не только в гардеробе, но и в просторном вестибюле школы.
   Именно в этот момент в гардероб вошла Люся Скобцева, держа перед своей пышной грудью новое клетчатое пальто. Якушев вынужден был добавить, глядя Хариной в глаза:
   – После уроков сразу идем в парк, как договорились! Хорошо?
   Галочка уже ничего не хотела: ни в парк, ни в класс. Она с большим удовольствием испарилась бы сейчас из школьного гардероба серой дымной струйкой, но вспомнила не только данное Якушеву слово, а еще и Сашку Вербицкого, который, возможно, теперь будет считать, что имеет на нее, Галочку, какие-то особенные права.
   – Хорошо, – довольно тихо пробормотала она, но, увидев в проходе между вешалок Вербицкого, добавила уже уверенно, как народная артистка Советского Союза:
   – Конечно, Коля! Ты же обещал покатать меня на колесе обозрения!
   Стоит отметить, что Григорьевск славился своим горсадом культуры и отдыха. Он занимал приличную площадь, был оформлен клумбами, беседками и гипсовыми статуями строителей социалистического общества. Городок аттракционов имел несколько видов качелей, каруселей, комнату смеха и самое настоящее огромное колесо обозрения. С верхней точки, на которую поднимались его качающиеся кабинки, было видно весь Григорьевск и даже соседнюю деревушку Началовку. Пригласить девушку в отдельную кабинку колеса обозрения было равносильно объяснению в любви.
   Колька Якушев аж поперхнулся, когда Галочка во всеуслышание объявила о колесе. Относительно Хари его планы так далеко не простирались. Он всего лишь хотел слегка проучить Скобцеву, но лицо Люси так выразительно побагровело, что Якушев мысленно даже поблагодарил Гальку за сообразительность и, проходя мимо Скобцевой, очень задушевно сказал:
   – Конечно, покатаемся, Галя! В общем, буду ждать тебя в гардеробе, а сейчас мне надо срочно сгонять в кабинет химии!
   В кабинете химии Кольке делать было абсолютно нечего, но он находился на четвертом этаже школы, а потому добираться до него долго, и можно будет появиться в собственном классе только со звонком. Таким образом, ему, Николаю Якушеву, не надо оказывать Харе знаки внимания хотя бы до начала уроков.
   Колька мгновенно испарился из гардероба, а Галочке пришлось идти мимо Люськи, которая так и стояла, привалившись к загородке и прижимая к себе модное дорогое пальто. Харина уже почти миновала застывшую Скобцеву, когда та вдруг ожила, пребольно ухватила одноклассницу за локоть, резко дернула к себе и спросила, сузив почти черные глаза, красиво обрамленные длинными и загибающимися вверх ресницами:
   – И как это понимать?
   – Что именно? – спросила дрожащим голоском Галочка.
   – Что у тебя с Якушевым?! – выдала очередной вопрос Люська.
   – Так… вот решили прогуляться в парке…
   – Прогуляться, значит…
   Глаза Скобцевой горели такой ненавистью, что Галочка даже испугалась. Не слишком ли они с Колькой зарвались? Ей уже хотелось сказать, что все это ерунда, которая ничего не значит, но она вдруг увидела прямо перед собой Вербицкого, глаза которого тоже горели неслабо, и выпалила сразу и Люське и Сашке:
   – Да! Прогуляться! Имеем право!
   Галочка потом не могла объяснить себе, откуда в тот момент в ней взялись силы противостоять Скобцевой и Вербицкому, но она резко вырвала свой локоть из цепких Люськиных пальцев и, гордо подняв голову, прошла к выходу из гардероба мимо Сашки.
   Как минимум четыре человека из 11-го «Б» в этот день с большим трудом внимали школьным наукам. Скобцева отказалась отвечать на английском, за что получила жирный «кол» в журнал. Колька Якушев не смог решить простенький тригонометрический пример. Сашку Вербицкого выгнали с биологии, поскольку он на глазах у учителя с «наглой физиономией» ощипывал листья у чайной розы, только что окрепшей после нападения какой-то особо вредоносной мучнистой тли. Галочку, к счастью, не спросили ни по одному предмету, и она мучительно отбывала школьную повинность перед еще более мучительной – походом в парк вместе с Колькой Якушевым. Все перемены девушка просиживала в библиотеке, бездумно листая подшивки «Комсомольской правды», и даже не пошла в столовую, хотя у нее был оплачен абонемент на ежедневный обед, состоящий из первого, второго и пончика с компотом.
   После уроков она хотела было улизнуть от Якушева, расторгнув таким образом договор в одностороннем порядке, но Колька, одетый в свой бушлат, уже ждал у гардероба, держа в руках ее простенькое серенькое пальто.
   Галочка резко вырвала свое пальто из рук «поклонника». Еще не хватало, чтобы Якушев принялся помогать.
   В полном молчании они вышли из школы и отправились в сторону парка.
   – Может, тебе еще какой-нибудь анекдот рассказать? – наконец робко проронил Колька.
   – А может, мы зря все это затеяли? – проигнорировала вопрос об анекдоте Галочка.
   – Ничего не зря! Видела бы ты Люськины глаза, когда она на нас с тобой смотрела!
   – Я видела, что она очень несчастна…
   – А какого черта тогда целовалась с Вербицким?! Вот ты мне скажи, Галька, стала бы ты целоваться с другим, если бы… словом… ну… ты меня понимаешь…
   Галочка понимала. Она тоже уже поцеловалась с Сашкой, хотя была влюблена в другого. Но Вербицкий ее принудил, а Люську никто не заставлял. Люська, безусловно, виновата, а потому…
   – А ты и правда собрался прокатиться со мной на колесе? – несколько не в тему спросила Галочка.
   – А что тут такого?! – как можно независимей проговорил Якушев, который понимал, что общественное мнение после такого катания свяжет его с Харей навсегда.
   – Понимаешь, я вообще-то… боюсь…
   – Чего боишься? – не понял Колька.
   – Высоты боюсь. Меня родители однажды попытались прокатить на этом колесе, но, как только мы чуть приподнялись от земли, я так разрыдалась от страха, что аттракцион даже пришлось остановить, представляешь?
   – Так это когда было-то?
   – Ну… лет в семь…
   – Ерунда! Теперь тебе понравится, вот увидишь! Побежали!! – И он зачем-то взял Харю за руку и потянул к аттракциону, который «заводил» известный всему Григорьевску инвалид Иваныч.
   Бедная Галочка дрожала как былинка на ветру, во-первых, оттого, что ее взял за руку сам Колька Якушев, а во-вторых, она действительно боялась высоты. Девушка никак не могла понять, зачем сама предложила Якушеву это дурацкое колесо. И кто ее потянул за язык?!
   Поскольку стоял конец апреля, городок аттракционов только-только начал свою работу, и жаждущих острых ощущений было еще маловато. На колесо обозрения купили билеты двое парнишек лет одиннадцати и Якушев с Галочкой.
   – Давай, Иваныч! – крикнул инвалиду Колька, когда они с Харей сели друг против друга в дребезжащую кабинку, прикрытую прилично проржавевшей крышей.
   Галочка сразу вцепилась в поручень, разделяющий две утлые дощатые скамеечки, с такой силой, что костяшки пальцев мертвенно побелели. Она уставилась прямо в глаза Кольке, надеясь на то, что перед ним никак не сможет ударить в грязь лицом.
   И зря. Как только кабинка, качнувшись, поехала вверх, в животе у Галочки похолодело и возле самого горла начало копиться нечто необъяснимое, обещая непременно вылиться в душераздирающий вопль.
   – Э-э-э!! Галь!! Ты что?! – тут же заметил неладное Якушев. – Неужели и впрямь так боишься?
   У нее не было сил даже кивнуть. Она поднималась в воздушную пучину в скрежещущей и раскачивающейся во все стороны люльке и понимала, что это конец. Конец всему: ей, Кольке и ее, Галочкиной, к нему любви. Кабинка между тем поднималась все выше и выше, начал задувать ветер, который внизу совершенно не ощущался. Лицо девушки выражало такой смертельный ужас, что Колька по-настоящему испугался.
   – Э-э-э-э! Галька! Ты не того… Ты держись… Я сейчас… – И Якушев решился на смертельный номер. Он поднялся со своей скамеечки и начал прямо на крутом подъеме перелезать через поручень на скамеечку к Галочке, а она не смогла даже посторониться, чтобы ему было сподручней.
   Инвалид Иваныч глядел вверх на воздушный пируэт Якушева с таким же смертельным ужасом на лице, как у бедной одиннадцатиклассницы Гали Хариной. При этом он уже прикидывал, куда его смогут взять на работу, если пацан сковырнется с эдакой верхотуры и расплющится прямо у его ног. Выходило, что если куда и возьмут, так только под стражу и прямиком в кутузку.
   А парнишки-недомерки с восхищением следили за Колькой, прикидывая, как они будут завтра рассказывать об этом происшествии всему классу, а на перемене даже смогут указать перстом на храброго верхолаза.
   Кабинка, в которой выделывал воздушные кренделя Якушев, между тем опасно накренилась. Иваныч решил, что его, пожалуй, и в кутузку не повезут, а поставят к стенке прямо у кассы городка аттракционов, потому что Колькина девка сейчас вылетит из кабинки первей самого Кольки, увеличив, таким образом, количество трупов до двух человек.
   Когда нога Якушева соскользнула с поручня, на котором он хотел угнездиться, Иваныч спрятался за дверцу своей каморки, из которой осуществлял общее руководство колесом обозрения, чтобы не быть свидетелем собственно падения. Он уже тренировался, как пойдет в полную несознанку: ничего не видел, ничего не слышал, парень совершенно неожиданно взял да и сиганул вниз, видать, от несчастной любви. Или, к примеру, его могла и девка выбросить. Мало ли… он к ней под юбку через поручень полез…
   Поскольку звука падения услышать так и не довелось, предсмертные крики в каморку тоже не долетели, Иваныч позволил себе осторожно выглянуть из-за дверцы, после чего немедленно успокоился и даже решил, что обязан распить после работы чекушку для успокоения чересчур расшатавшихся нервов.
   А Колька Якушев и сам не знал, как умудрился подтянуться на руках за острый край ржавой крыши кабинки и очень удачно плюхнуться на скамейку ровнехонько рядом с Харей, которая даже не подумала сдвинуться хотя бы на миллиметр. Колька с неимоверным трудом отцепил закостеневшие пальцы Гальки от поручня и притянул девушку к себе. Она моментально прижалась к нему и спрятала лицо на груди. Это Якушеву очень даже понравилось. Он быстренько расстегнул свой моряцкий бушлат и его полами, как черными крыльями, укутал одноклассницу со всех сторон. Она дрожала и билась на его груди, а он гладил ее по волосам и приговаривал:
   – Ну чего ты, Галька… все же хорошо… Мы уже верхнюю точку прошли, сейчас снижаться будем.
   При этих его словах Галочка задрожала еще сильнее, ибо до самой верхней точки не поднималась даже с родителями. Кольке пришлось обнять ее еще крепче. Холодный висок девушки неожиданно оказался около губ Якушева, и ему ничего не оставалось делать, как легонечко коснуться ими нежной кожи презираемой всеми парнями Хари. А где один раз – там и другой, а потом как-то сами собой отыскались девичьи губы, слегка припухшие и соленые от слез. А потом уже сама Галька вдруг обвила Колькину шею руками, и они слились в общем долгом поцелуе. Кабинка в этот момент уже практически опустилась вниз, и Якушев, одной рукой обнимая Харю, другой рукой делал выразительные знаки Иванычу, чтобы тот запустил свой жутко дребезжащий агрегат по второму разу. Иваныч был настолько рад тому, что вместо двух трупов под колесом обозрения имеет в наличии обыкновенную влюбленную парочку, прокатил Кольку с Галочкой вместо одного еще целых два раза. Малолеткам тоже перепало от щедрот Иваныча.
   Само собой, что после такого необыкновенного аттракциона Галочка с превеликим трудом выбралась из кабинки. Ее болтало из стороны в сторону, и Кольке пришлось срочно приобнять девушку за талию. Так они и шли по парку: Галочка – опустив глаза долу и все еще трепеща от переизбытка впечатлений, а Якушев – обнимая ее за талию и периодически целуя в висок.
   Кольке собственная роль неожиданно очень понравилась. В глазах Хари он выглядел самым настоящим, смелым и решительным мужчиной, который запросто может то, чего не могут чувствительные девушки. Не все, конечно, а некоторые. Вот если вспомнить предательницу Люську Скобцеву, так та вообще никогда и ничего не боялась. На самой верхотуре колеса обозрения она любила вскакивать со скамеечки, забираться на нее с ногами и при этом еще горланить какую-нибудь боевую комсомольскую песню. А Харя… она такая нежная… Впрочем, почему вдруг Харя? Придумал же какой-то идиот… Она не Харя… она Галя… Галочка… Ну и пусть высока ростом! Что в этом плохого? Наоборот… удобно…
   В этот момент Колька завел Галочку в заросли сирени, которая ввиду теплой погоды уже выпустила первые листочки. И в этой кружевной светло-зеленой аллее принялся целовать девушку куда придется: в щеки, шею, губы. Какое-то время Галочка пыталась уклоняться от его поцелуев, потому что была уже на твердой земле, чувство животного страха ее давно отпустило, и в Кольке она как бы уже и не очень нуждалась. Прямо скажем, что длилось сие уклонительство весьма недолго. Девушка решительно выдохнула и вся поддалась якушевским поцелуям. Они целовались долго, страстно и не знали того, что из-за разных кустов сирени за ними внимательно наблюдали две пары глаз. Когда мимо Галочки с Колькой с визгом пробежали попутчики с колеса, молодые люди оторвались друг от друга и в большом смущении, стараясь не касаться друг друга даже краем одежды, побрели к выходу из парка.
 
   – Выходи, Вербицкий! Я тебя видела! – чересчур звонким от напряжения голосом крикнула Люся Скобцева и первой вышла из-за своего куста на аллею. – Следишь, значит?!
   – Ага! – отозвался Сашка. – Как и ты.
   – Ну и что скажешь?
   – А чего бы ты хотела от меня услышать? – мрачно проронил Вербицкий, одновременно кляня себя за то, что вчера слишком быстро позволил Хариной выбраться из ящичной неволи. Вон она как долго может целоваться! И чего он вчера не довел дело до логического конца?
   Сашка плохо представлял, каким должен бы быть логический конец, но теперь совершенно ясно видел, что до него явно не довел. Вот Якушев – он сейчас проводит Галю до дома и все, что надо, доведет до того, до чего надо…
   – Ну… может, и мы с тобой еще разок поцелуемся? – предложила Скобцева, с прищуром глядя на Вербицкого красивыми черными глазами.
   – Да пошла ты… – сквозь зубы бросил ей Сашка, презрительно сплюнул и пошел напролом сквозь кусты к другому выходу из парка.
   Ошеломленная, униженная и брошенная сразу двумя молодыми людьми Люся Скобцева, первая красавица и модница школы № 1, осталась стоять одна в кружевных кустах оживающей весенней сирени. По ее лицу текли злые слезы, а руки непроизвольно сжались в кулаки. Ну, погоди, Харя! Ты еще свое получишь! Погоди, Вербицкий! Ты еще узнаешь, что бывает с теми, кто отказывается от Люси Скобцевой! И Колька… Колька… Она, Люся, ведь всего только и хотела, чтобы он немножко приревновал ее к Сашке, чтобы их любовь пресной не казалась, а он… И с кем?!! С Харей!! Да как можно к этой длинной и тощей жердине прикасаться? Противно ведь! Прямо не девушка, а бесполое существо: ни тебе груди, ни бедер! Сплошной ноль во всех местах! Впрочем, ясно! Конечно же, Колька просто решил отомстить за поцелуй с Вербицким… Он даже с истории после этого ушел… Но ведь это же была всего лишь шутка… Ведь если бы не шутка, то они целовались бы с Сашкой совсем в другом месте… Совсем в другом… Не значит ли это… Нет! Не может быть, чтобы Колька вдруг взял да и влюбился в Харю! Это же невозможно! Можно влюбиться в кого угодно, только не в Харю!
 
   На следующий день выяснилось, что Колька Якушев если и не влюбился в Харю, то очень сильно заинтересовался ею. Во всяком случае, все перемены подряд он болтал с Хариной, сидючи с ней рядком на скамейке в холле первого этажа возле гардероба. Вообще-то дежурные гоняли школьников с первого этажа на другие, но кто возьмется выгнать выпускников! Они сами кого хочешь выгонят. Да и учителя смотрели сквозь пальцы на то, что Николай Якушев и Галина Харина беседуют в неположенном месте. Все понимали: никаких «амуров» они не крутят, потому что Харина – девушка очень невидная, следовательно, Якушев обсуждает с ней какое-нибудь совместное комсомольское поручение.
   Люся Скобцева знала, что это за «поручение». Она видела, как эти двое запойно целовались в сиреневой аллее. А еще она проследила за ними вчера и видела, как Колька вошел вслед за Харей в ее подъезд. Ясно же, что там они продолжили начатое в парке. Сашка Вербицкий вчера повел себя безобразно, но Люся решила временно наступить на горло своей гордости и опять обратиться к нему.
   Вербицкий был обнаружен в кабинете математики, из которого ни под каким видом не желал выходить на перемену, и продолжал с ожесточением на лице решать один за другим примеры из учебника алгебры для восьмого класса. Люся плюхнулась рядом и выхватила у него из рук учебник.
   – Э! Тебе чего? – спросил он, с явным раздражением глядя в лицо первой красавицы школы.
   – Того! – Люся с громким хлопком закрыла учебник и потребовала, чтобы дежурная Таня Мышакова немедленно перестала драить доску и вышла в коридор, поскольку у них с Вербицким очень серьезный разговор, не предназначенный для чужих ушей, будь они даже ушами дежурной по классу.
   – Подумаешь… – процедила Таня и с презрением на лице удалилась.
   – Я предлагаю тебе сделку, – начала Скобцева, сверля Сашку своими почти черными глазами.
   – Ну и? – развалившись на парте, спросил он.
   – Давай сделаем вид, что мы с тобой вчера целовались на парте не просто так!
   – А как?
   – А так – будто у нас с тобой самая настоящая любовь!
   Вербицкий присвистнул, но ничего не спросил, а потому Люсе пришлось говорить дальше без всяческого поощрения с его стороны.
   – В общем, мне нужно, чтобы Якушев меня приревновал, ясно? – сказала она, слегка покраснев оттого, что приходится открывать этому дураку все свои карты.