- Тебе хочется быть леди? - спросил я. Эмли взглянула на меня, засмеялась и кивнула:
   - Очень хочется. Тогда мы бы все стали леди и джентльменами. И я, и дядя, и Хэм, и миссис Гаммидж. Тогда бы мы не боялись бурной погоды. Не боялись бы за себя, я хочу сказать. Но, конечно, за бедных рыбаков боялись бы и давали им деньги, когда им приходилось бы плохо.
   Это показалось мне совершенно правильным, а стало быть, и не вполне невероятным. Подумав, я похвалил ее, и приободренная этим Эмли нерешительно спросила:
   - Ты и теперь уверен, что не боишься моря?
   Оно было достаточно спокойным, чтобы рассеять мои опасения, но я не сомневаюсь, что, покажись только волна, даже не слишком большая, - и я пустился бы наутек при страшном воспоминании об утонувших родственниках Эмли. Тем не менее я сказал "да" и добавил: "Но и ты, кажется, не боишься, хотя и говоришь совсем другое", так как она шла по самому краю старой деревянной дамбы, и я опасался, что она сорвется.
   - Я не боюсь, когда оно такое, - сказала малютка Эмли. - Но я просыпаюсь, когда поднимается ветер, и дрожу, когда думаю о дяде Дэне и о Хэме, и мне все чудится, что они зовут на помощь. Вот почему мне хочется быть леди. Но сейчас я не боюсь! Ничуть! Погляди!
   Она побежала в сторону по неровным бревнам, тянувшимся от того места, где мы стояли, и наклонилась над пучиной, ничем не защищенная. Эта картина так запомнилась мне, - что, будь я рисовальщиком, я мог бы, думается, точно изобразить ее: малютка Эмли летит навстречу своей гибели (так мне тогда казалось), взгляд устремлен в открытое море, а выражения ее лица мне никогда не забыть.
   Легкая, смелая, порхающая фигурка повернулась и прибежала ко мне целая и невредимая, и скоро я уже смеялся над моим страхом и над воплем, вырвавшимся у меня, - воплем бесцельным и бессмысленным, так как никого поблизости не было. Но с той поры не раз, в годы моей зрелости, не один, а много раз, размышляя о тайнах жизни, я думал и о том, что в неожиданном безрассудном поступке малютки и в ее безумном взгляде вдаль проявилась, быть может, некое благостное тяготение к опасности, какой-то соблазн уйти к покойному ее отцу - с его разрешения, дабы ее жизнь могла пресечься тогда же. С той поры нередко я думал о том, что, если бы предстоящая ей жизнь открылась мне сразу в тот момент, открылась, доступная моему детскому пониманию, и ее спасение зависело от одного только движения моей руки, я должен был бы удержаться от попытки спасти ее. С той поры не раз - я не скажу, в течение долгого времени, но тем не менее так было, - я задавал себе вопрос, не лучше ли было бы для малютки Эмли, если бы в то утро волны сомкнулись над ее головой на моих глазах; и я отвечал: "Да".
   Быть может, я предвосхищаю события. Может быть, я слишком рано пишу об этом. Но все равно, пусть будет так, как есть.
   Бродили мы долго, нагрузились разными вещами, которые показались нам занимательными, бережно пускали назад в воду выброшенные на берег морские звезды - я и сейчас слишком мало знаю об их природе и не уверен, следовало ли им благодарить нас или как раз наоборот, - и, наконец, отправились домой, к мистеру Пегготи. Мы замешкались под сенью сарая с омарами, чтобы обменяться невинным поцелуем, и, бодрые и веселые, явились к утреннему завтраку.
   "Как два молоденьких камышника", - сказал мистер Пегготи. Я знал, что на местном диалекте это означает: "Как два молоденьких дрозда", и принял его слова за комплимент.
   Разумеется, к влюбился в малютку Эмли. Я уверен, что моя любовь к этой крошке была такой же преданной, такой же нежной, но более чистой и самозабвенной, чем самая прекрасная любовь в моей последующей жизни, сколь бы эта любовь ни была высокой и облагораживающей. Я уверен, что мое воображение создавало вокруг этой голубоглазой малютки какой-то ореол, превращало ее в эфирное существо, в настоящего ангела. Если бы в какое-нибудь солнечное утро она раскрыла крылышки и на моих глазах упорхнула, я не думаю, чтобы это намного превзошло мои ожидания.
   Мы гуляли по туманной древней равнине близ Ярмута, как влюбленные, целыми часами. Весело текли для нас дни, словно само Время еще не подросло, и оставалось ребенком, и всегда готово было играть. Я говорил Эмли, что обожаю ее и что, если она не признается в любви ко мне, я буду вынужден заколоть себя шпагой. Она сказала, что тоже обожает меня, и я в этом не сомневался.
   Что касается сознания неравенства, молодости или иных трудностей на нашем пути, малютка Эмди и я не задумывались над этим, так как о будущем не помышляли. О том, что мы станем взрослыми, мы думали ничуть не больше, чем о том, что можем стать еще моложе. Когда по вечерам мы нежно восседали рядышком на своем сундучке, миссис Гаммидж и Пегготи восхищались нами и перешептывались: "Господи, ну что за прелесть!" Мистер Пегготи ухмылялся, взирая на нас из-за своей трубки, а Хэм целый вечер только и делал, что скалил зубы от удовольствия. Мне кажется, они нами забавлялись, как могли бы забавляться красивой игрушкой или миниатюрной моделью Колизея.
   Вскоре я пришел к заключению, что миссис Гаммидж не всегда бывает так любезна, как можно было бы ожидать, принимая во внимание, на каком положении она жила в доме мистера Пегготи. У миссис Гаммидж был характер раздражительный, и по временам она хныкала больше, чем могло прийтись по вкусу остальным обитателям такого маленького домика. Мне было очень жаль ее, но бывали минуты, когда я сетовал, что у миссис Гаммидж нет своего жилья, куда она могла бы удаляться, оставаясь там, пока ее расположение духа не улучшится.
   Время от времени мистер Пегготи захаживал в трактир "Добро пожаловать". Об этом я узнал на второй или третий день после нашего приезда, узнал от миссис Гаммидж, взглянувшей на голландские часы между восемью и девятью часами вечера и заявившей, что он находится именно там и, более того, что она знала еще утром о его намерении туда пойти.
   Целый день миссис Гаммидж была в дурном расположении духа и разразилась слезами около полудня, когда очаг стал дымить.
   - Я женщина одинокая, покинутая, и все против меня! - вот что сказала миссис Гаммидж, когда случилось это неприятное происшествие.
   - Ничего! Дым скоро выйдет, да к тому же и нам не лучше, чем тебе, заметила Пегготи - я снова имею в виду нашу Пегготи.
   - Я более чувствительна, - сказала миссис Гаммидж.
   День был очень холодный, с резкими порывами ветра. Обычное место миссис Гаммидж у камелька было, как мне казалось, самое теплое и уютное, а стул самый удобный, но в тот день ничто не приходилось ей по вкусу. Она жаловалась все время на холод и на каких-то "мурашек", бегавших у нее по спине. Наконец она пустила слезу по этому поводу и снова заявила, что она "женщина одинокая, покинутая и все против нее".
   - Очень холодно, это верно, - согласилась Пегготи. - Все это чувствуют.
   - Я более чувствительна, чем другие, - проговорила миссис Гаммидж.
   Так было и за обедом; миссис Гаммидж получала свою порцию тотчас же после меня, а мне оказывали это предпочтение как почетному гостю. Рыба попалась мелкая и костистая, а картошка слегка пригорела. Все мы были не очень довольны, но миссис Гаммидж сообщила, что она более чувствительна, чем мы, снова пролила слезу и снова повторила с великим раздражением свою жалобу.
   Итак, когда мистер Пегготи вернулся около девяти часов домой, эта злополучная миссис Гаммидж вязала на спицах в своем углу, пребывая в весьма мрачном состоянии. Пегготи весело работала. Хэм чинил пару огромных: непромокаемых сапог, а я, сидя рядом с малюткой Эмли читал им вслух. После чая миссис Гаммидж, не делая больше никаких замечаний, издавала только жалобные вздохи и ни разу не подняла глаз.
   - Ну, как вы поживаете, друзья? - усаживаясь, осведомился мистер Пегготи.
   Все мы ответили что-то или приветствовали его взглядом - все, за исключением миссис Гаммидж, которая только покачала головой над своим вязаньем.
   - Что за беда стряслась? - спросил мистер Пегготи, хлопнув в ладоши. Смотри веселей, мамаша! (Мистер Пегготи имел в виду старую вдову.)
   Похоже было на то, что миссис Гаммидж не обнаруживает желания смотреть веселей. Она достала старый черный шелковый платок и вытерла им глаза; но вместо того чтобы спрятать его в карман, подержала в руках, снова вытерла глаза и продолжала держать его наготове.
   - Что за беда стряслась, черт побери, миссис Гаммидж? - повторил мистер Пегготи.
   - Никакой. Ты пришел из "Добро пожаловать", Дэниел?
   - Вот-вот. Малость посидел сегодня вечерком в "Добро пожаловать", сказал мистер Пегготи.
   - Жаль, что я тебя туда загоняю, - сказала миссис Гаммидж.
   - Загоняешь? Меня незачем загонять, - возразил мистер Пегготи и от души расхохотался. - Я хожу в трактир даже слишком охотно.
   - Слишком охотно! - повторила миссис Гаммидж, покачивая головой и вытирая глаза. - Да, да, очень охотно. Жаль, что это из-за меня ты так охотно туда ходишь.
   - Из-за тебя? Вовсе не из-за тебя. Неужто ты, в самом деле, так думаешь?
   - Да, да, думаю! - воскликнула миссис Гаммидж. - Я знаю, кто я такая. Я знаю, что я женщина одинокая, покинутая и не только все против меня, но и я всем стою поперек дороги. Да, да! Я более чувствительна, чем другие, и этого не скрываю. Это мое несчастье.
   Я сидел, прислушивался и не мог не прийти к выводу, что это несчастье де только миссис Гаммидж, но и других членов семьи. Однако мистер Пегготи не привел такого возражения, он снова обратился к миссис Гаммидж с увещанием "смотреть веселей".
   - Я не такая, какой хотелось бы мне быть, - сказала миссис Гаммидж. Совсем не такая. Я знаю, какая я. Мои невзгоды сделали меня непокладистой. Я чувствительна к моим невзгодам, а они делают меня непокладистой. Хотела бы я быть не такой чувствительной, но не могу. Я хочу привыкнуть к ним и не могу. Дома из-за меня неуютно. Я это понимаю. Целый день я надоедала и твоей сестре и мистеру Дэви.
   Тут я внезапно растрогался и закричал вне себя от волнения:
   - Что вы, миссис Гаммидж, совсем нет!
   - Нехорошо я поступаю, - продолжала миссис Гаммидж. - Неблагодарная я. Лучше мне уйти в работный дом и там умереть. Я женщина одинокая, покинутая, и лучше мне не стоять здесь всем поперек дороги. Если все против меня, и даже я сама против себя, то пусть уж лучше это будет в моем приходе. Дэниел, мне нужно бы уйти в работный дом и там умереть, и все избавятся от меня.
   С этими словами миссис Гаммидж удалилась и легла спать. Когда она ушла, мистер Пегготи, который не проявлял никаких других чувств, кроме глубокого сострадания, окинул нас взглядом, покачал головой и все с тем же состраданием, освещавшим его лицо, прошептал:
   - Это она думает о старике!
   Я не совсем понимал, о каком старике думает миссис Гаммидж, пока Пегготи, укладывая меня спать, не объяснила, что речь идет о покойном мистере Гаммидже и что ее брат в подобных случаях считает такое объяснение непреложной истиной и всегда приходит в умиление. Немного погодя, когда он улегся в свою койку, я услышал, как он говорит Хэму:
   - Бедняжка! Она думает о старике!
   И когда бы на миссис Гаммидж ни находил такой стих (а за время нашего там пребывания это случалось несколько раз), мистер Пегготи всегда приводил тот же довод как смягчающее обстоятельство, и всегда с самым трогательным сочувствием.
   Так прошли две недели, в однообразное течение которых только морские приливы и отливы вносили некоторое разнообразие, изменяя часы ухода и прихода мистера Пегготи, а также рабочие часы Хэма. Когда Хэм бывал свободен, он гулял с нами и показывал парусные и гребные суда, а один или два раза катал нас в шлюпке. Не знаю почему, но одни впечатления связаны с тем или иным местом больше, чем другие, хотя это бывает почти со всеми людьми, в особенности если речь идет о впечатлениях детства. И каждый раз, когда я слышу или читаю слово "Ярмут", в моей памяти возникает воскресное утро на берегу, звонят колокола, призывая в церковь, малютка Эмли прислонилась к моему плечу, Хэм лениво швыряет камешки в воду, а солнце высоко над морем только что пробилось сквозь густой туман, и перед нами предстают корабли, похожие на собственные свои тени.
   Наконец наступил день отъезда. Я еще мирился с мыслью о разлуке с мистером Пегготи и миссис Гаммидж, но мучительно страдал, расставаясь с малюткой Эмли - Мы шли рука об руку к трактиру, где ждал возчик, и на пути туда я обещал ей писать. (Это обещание я исполнил - выводя буквы более крупные, чем те, какими обычно бывают написаны объявления о сдаче внаем квартир.) Прощаясь, мы были убиты горем, и если когда-нибудь я чувствовал в своем сердце зияющую пустоту, то это было в тот день.
   Все время, покуда я там гостил, я не скучал по родному дому и думал о нем очень мало или вовсе не думал.
   Но мои мысли сразу же обратились к нему, как только чуткая детская совесть уверенным перстом указала мне этот путь, а уныние заставило еще сильнее почувствовать, что там мое родное гнездо и моя мать - мой друг и утешитель.
   Эти чувства овладели мною в дороге, и, по мере приближения к дому, чем более знакомыми становились места, мимо которых мы проезжали, тем сильней жаждал я добраться до дому и упасть в объятия матери. Однако Пегготи не только не разделяла моего волнения, но пыталась (впрочем, очень ласково) его сдержать и казалась смущенной и расстроенной.
   Тем не менее бландерстонский "Грачевник" должен был появиться (как скоро - это зависело от желания лошади возчика) - и он появился. Я хорошо помню его в тот холодный серый день, под хмурым небом, угрожавшим дождем!
   Дверь отворилась, и в радостном волнении, не то плача, не то смеясь, я искал взглядом мать. Но это была не она, а незнакомая служанка.
   - Пегготи! Разве она не вернулась домой? - воскликнул я горестно.
   - Нет, нет, она вернулась. Подождите немного, мистер Дэви, и я... я вам кое-что расскажу... - ответила Пегготи.
   Вылезая из повозки, Пегготи от волнения и по врожденной своей неловкости зацепилась и повисла, словно самой неожиданной формы гирлянда, но я был слишком огорчен и растерян и ничего ей не сказал. Спустившись наземь, она взяла меня за руку, повела в кухню и закрыла за собой дверь.
   - Пегготи, что случилось? - спросил я, перепугавшись.
   - Ничего не случилось, дорогой мистер Дэви, - ответила она, притворяясь веселой.
   - Нет, нет, я знаю, что-то случилось! Где мама?
   - Где мама, мистер Дэви? - повторила Пегготи.
   - Да! Почему она не вышла мне навстречу и зачем мы здесь, Пегготи?
   Слезы застлали мне глаза, и я почувствовал, что вот-вот упаду.
   - Что с вами, мой мальчик? - воскликнула Пегготи, подхватывая меня. Скажите, мой миленький!
   - Неужели она тоже умерла? Пегготи, она не умерла?
   Пегготи крикнула необычайно громко "нет!", опустилась на стул, начала тяжело вздыхать и сказала, что я нанес ей тяжелый удар.
   Я обнял ее, чтобы исцелить от удара или, быть может, нанести его в надлежащее место, затем остановился перед ней, тревожно в нее вглядываясь.
   - Дорогой мой, - сказала Пегготи, - следовало бы сообщить вам об этом раньше, но не было удобного случая. Может быть, я должна была это сделать, но китагорически, - на языке Пегготи это всегда означало "категорически", не могла собраться с духом.
   - Ну, говори же, Пегготи! - торопил я, пугаясь все более и более.
   - Мистер Дэви, - задыхаясь, продолжала Пегготи, дрожащими руками снимая шляпку. - Ну, как вам это понравится? У вас теперь есть папа.
   Я вздрогнул и побледнел. Что-то, - не знаю, что и как, - какое-то губительное дуновение, связанное с могилой на кладбище и с появлением мертвеца, пронизало меня.
   - Новый папа, - сказала Пегготи.
   - Новый? - повторил я.
   Пегготи с трудом открыла рот, словно проглотив что-то очень твердое, и, протянув мне руку, сказала:
   - Пойдите поздоровайтесь с ним.
   - Я не хочу его видеть.
   - И с вашей мамой, - сказала Пегготи.
   Я перестал упираться, и мы пошли прямо в парадную гостиную, где Пегготи меня покинула. По одну сторону камина сидела моя мать, по другую - мистер Мэрдстон. Моя мать уронила рукоделие и поспешно - но, мне показалось, неуверенно - встала.
   - Клара! Моя дорогая! Помните: сдерживайте себя! Всегда сдерживайте, проговорил мистер Мэрдстон. - Ну, Дэви, как поживаешь?
   Я подал ему руку. Поколебавшись одно мгновение, я подошел и поцеловал мать; она поцеловала меня, нежно погладила по плечу и, усевшись, снова принялась за работу. Я не мог смотреть на нее, не мог смотреть на него, я знал, что он глядит на нас обоих; и, повернувшись к окну, я стал смотреть на поникшие от холода кусты.
   Как только я почувствовал, что мне можно уйти, я пробрался наверх. Моей старой милой спальни уже не было, и я должен был спать в другом конце дома. Я спустился вниз, чтобы найти хоть что-нибудь, оставшееся неизменным, настолько, казалось мне, все стало другим, - и вышел во двор. Очень скоро я убежал, так как в доселе пустовавшей конуре обитал огромный пес с большущей пастью и с такой же черной шерстью, как у него. Мой вид разъярил пса, и он выскочил и бросился на меня.
   ГЛАВА IV
   Я впадаю в немилость
   Если бы комната, куда переставили мою кровать, - хотел бы я знать, кто живет в ней теперь, - была существом разумным и способным давать показания, я призвал бы ее в свидетели того, с каким тяжелым сердцем отправился я спать в ту ночь. Взбираясь наверх по лестнице, я все время слышал за собой лай собаки во дворе; озирая комнату таким же печальным и чуждым взглядом, каким комната озирала меня, я сел, скрестив руки, и задумался.
   Задумался я о самых странных вещах. О размере комнаты, о трещинах в потолке, об обоях на стене, о неровном стекле, сквозь которое ландшафт казался подернутым рябью, о расшатанном трехногом умывальнике, словно чем-то недовольном; он вызывал у меня в памяти миссис Гаммидж, когда она тосковала о "старике". Все это время я плакал, но почему я плачу - не думал, сознавая лишь, что мне грустно и холодно. И, наконец, мое отчаяние завершилось размышлениями о том, что я безумно влюблен в малютку Эмли и оторван от нее ради того, чтобы приехать сюда, где я, наверное, никому не нужен так, как нужен Эмли, и где никто не любит меня. Тут мое отчаяние стало совсем нестерпимым, я натянул на себя краешек одеяла и плакал, пока не заснул.
   Меня разбудил чей-то голос: "Вот он!" - и с моей разгоряченной головы сняли одеяло. Это мать и Пегготи пришли ко мне, и кто-то из них откинул одеяло.
   - Дэви, что случилось? - спросила моя мать.
   Странным мне показался ее вопрос, и я ответил: "Ничего". Помню, я лег лицом вниз, чтобы скрыть дрожащие губы, которые могли бы дать более правдивый ответ.
   - Дэви! Дэви, дитя мое! - сказала мать.
   Не знаю, какое другое слово могло бы растрогать меня больше, чем этот возглас: "Дитя мое". Я уткнулся заплаканным лицом в одеяло и оттолкнул ее руку, когда она попыталась поднять меня.
   - Это ваша вина, Пегготи, жестокая вы женщина! - сказала мать. - Мне это ясно. Как вам позволила совесть восстановить моего родного сына против меня или против того, кто мне дорог? Чего вы добивались, Пегготи?
   Бедняжка Пегготи возвела глаза к небу, всплеснула руками и могла только ответить, перефразируя молитву, которую я всегда повторял после обеда:
   - Да простит вам бог, миссис Копперфилд, пусть никогда не придется вам пожалеть о том, что вы сейчас сказали!
   - Есть от чего прийти в отчаяние! - воскликнула мать. - И это в мой медовый месяц, когда, кажется, даже злейший мой враг и тот смягчился бы и не захотел отнять у меня крупицу покоя и счастья! Дэви, злой мальчик! Пегготи, какая вы жестокая! О боже! - раздраженно и капризно восклицала моя мать, поворачиваясь то ко мне, то к ней. - Сколько огорчений, и как раз тогда, когда можно было бы ждать одних только радостей!
   Я почувствовал прикосновение руки, которая не могла быть рукой матери или Пегготи, и соскользнул с кровати. Это была рука мистера Мэрдстона, он положил ее на мою руку и произнес:
   - Что это значит? Клара, любовь моя, вы забыли? Твердость, дорогая моя!..
   - Простите, Эдуард, - проговорила моя мать. - Я хотела держать себя как можно лучше, но мне так неприятно...
   - Неужели? Печально услышать это так скоро, Клара, - произнес мастер Мэрдстон.
   - Я и говорю, что тяжело в такое время... - сказала моя мать, надувая губки. - Это... это очень тяжело... не правда ли?
   Он привлек ее к себе, шепнул ей что-то на ухо и поцеловал. И когда я увидел голову моей матери, склонившуюся к его плечу, и ее руку, обвивавшую его шею, я понял, что он способен придать ее податливой натуре любую форму по своему желанию, - я знал это тогда не менее твердо, чем знаю теперь, после того как он этого добился.
   - Идите вниз, любовь моя. Мы с Дэвидом придем вместе, - проговорил мистер Мэрдстон. - А вы, мой друг, - тут он обратился к Пегготи, проводив сначала мою мать улыбкой и кивками, - знаете ли вы, как зовут вашу хозяйку?
   - Она уже давно моя хозяйка, сэр. Я должна бы знать, как ее зовут, отвечала Пегготи.
   - Совершенно верно. Но когда я поднимался по лестнице, мне послышалось, будто вы называете ее по фамилии, которая уже ей не принадлежит. Знайте, что она носит мою фамилию. Вы это запомните?
   Пегготи в замешательстве взглянула на меня, присела и молча покинула комнату, понимая, мне кажется, что ее ухода ждут, а мешкать нет ни малейшего повода.
   Когда мы остались вдвоем с мистером Мэрдстоном, он закрыл дверь, уселся на стул, поставил меня перед собой и пристально посмотрел мне в глаза. Я чувствовал, что смотрю ему в глаза не менее пристально. И когда я вспоминаю, как мы остались с ним лицом к лицу, сердце мое и теперь начинает колотиться в груди.
   - Дэвид! - начал он, сжав губы и растянув рот в ниточку. - Если мне приходится иметь дело с упрямой лошадью или собакой, как, по-твоему, я поступаю?
   - Не знаю.
   - Я ее бью.
   Я что-то беззвучно пробормотал и почувствовал, как у меня перехватило дыхание.
   - Она у меня дрожит от боли. Я говорю себе: "Ну, с этой-то я справлюсь". И хотя бы мне пришлось выпустить всю кровь из ее жил, я все-таки добьюсь своего! Что это у тебя на лице?
   - Грязь, - сказал я.
   Мы оба знали, что это следы слез. Но если бы он повторил свой вопрос двадцать раз и при каждом вопросе наносил мне двадцать ударов, я уверен, мое детское сердце разорвалось бы, но другого ответа я бы не дал.
   - Ты очень понятлив для своих лет, - продолжал он со своей обычной мрачной улыбкой, - и, вижу, ты очень хорошо понял меня. Умойтесь, сэр, и пойдем вниз.
   Он указал на умывальник, напоминавший мне миссис Гаммидж, и кивком головы приказал немедленно повиноваться.
   Я почти не сомневался, как не сомневаюсь и сейчас, что он сбил бы меня с ног без малейших угрызений совести, если бы я замешкался.
   - Клара, дорогая, - начал он, когда я исполнил его требование и он привел меня в гостиную, причем его рука покоилась на моем плече, - Клара, дорогая, теперь, я надеюсь, все уладится. Скоро мы отучимся от наших детских капризов.
   Видит бог, что я отучился бы от них на всю жизнь, и на всю жизнь, быть может, стал бы другим, услышь я в то время ласковое слово! Слово ободряющее, объясняющее, слово сострадания моему детскому неведению, слово приветствия от родного дома, заверяющее, что это мой родной дом, - такое слово родило бы в моем сердце истинную покорность мистеру Мэрдстону вместо лицемерной и могло бы внушить мне уважение к нему вместо ненависти. Кажется, моя мать была огорчена, видя, как я стою посреди комнаты, такой испуганный, сам на себя непохожий, а когда я бочком пробирался к стулу какой-то скованной, несвойственной детям походкой, она следила за мной взглядом еще более печальным, но слово не было сказано, и все сроки для него миновали.
   Мы пообедали одни - мы трое. Казалось, он был очень влюблен в мою мать - боюсь, что по этой причине он не стал мне более приятен, - и она была очень влюблена в него. Из их разговора я понял, что его старшая сестра поселится у нас и ее ждут сегодня вечером. Не знаю, тогда ли, или позднее я узнал, что мистер Мэрдстон, не принимая сам участия в делах, был совладельцем либо просто получал ежегодно какую-то часть прибылей лондонского торгового дома по продаже вин, с которым был связан еще его прадед, и из тех же доходов получала свою долю его сестра; упоминаю теперь об этом между прочим.
   После обеда, когда мы сидели у камина и я помышлял о бегстве к Пегготи, но не решался ускользнуть, опасаясь нанести обиду хозяину дома, к садовой калитке подъехала карета, и мистер Мэрдстон вышел встретить гостя. Моя мать последовала за ним. Я неуверенно двинулся за нею, как вдруг она круто повернулась в дверях полутемной гостиной и, обняв меня, как бывало прежде, шепнула мне, чтобы я любил своего нового отца и слушался его. Сделала она это быстро, как бы тайком, словно совершала нечто запретное, но очень ласково, сжала мою руку и удерживала в своей, пока мы не подошли к мистеру Мэрдстону, стоявшему в саду, после чего она отпустила мою руку и взяла под руку его.
   Оказывается, это приехала мисс Мэрдстон, мрачная на вид леди, черноволосая, как ее брат, которого она напоминала и голосом и лицом; брови у нее, почти сросшиеся над крупным носом, были такие густые, словно заменяли ей бакенбарды, которых, по вине своего пола, она была лишена. Она привезла с собой два внушительных твердых черных сундука со своими инициалами из твердых медных гвоздиков на крышках. Расплачиваясь с кучером, она достала деньги из твердого металлического кошелька, а кошелек, словно в тюремной камере, находился в сумке, которая висела у нее через плечо на тяжелой цепочке и защелкивалась, будто норовя укусить. Я никогда еще не видел такой металлической леди, как мисс Мэрдстон.
   С чрезвычайным радушием ее провели в гостиную, и здесь она церемонно приветствовала мою мать как новую близкую родственницу. Затем она взглянула на меня и спросила: