Конечно, Ингвиль на разделке туши было нечего делать: она только хотела убедиться, что кит на отмели один и Хёрдис опять что-то выдумала. Поглядев немного на работу, она решила пройтись вдоль берега.
   Неподалеку от отмели стоял продолговатый черный камень чуть выше человеческого роста. Про него говорили, что это темный альв, окаменевший от солнечных лучей, и за неимением поблизости настоящего святилища к этому камню в дни праздников приносили жертвы. Еще он служил одним из двух Смотрельных камней, младшим из пары. Если встать возле него и смотреть на восток, то вдали, на соседнем береговом выступе, увидишь черное пятно стоячего валуна – второго, старшего Смотрельного камня. Когда солнце взойдет точно над ним, значит, настал день Середины Лета.
   И день этот был уже недалек.
   Ингвиль любила эту пару стоячих камней и часто приходила к ним. Для нее они воплощали точки опоры во времени, текущем незаметно и непрерывно. Сами боги поставили их здесь, чтобы люди не потерялись во времени и пространстве. Стоячие камни отмеряют бурное течение лет, следят, как все меняется вокруг них, но сами остаются неизменными. Возле них царит неподвижная вечность, а беспокойно бегущее время остается за незримыми воротами, очерченными прохладной тенью. Камни молчат, но они все видят, все слышат и запоминают. Навсегда, пока стоит мир. Каждый из священных камней казался Ингвиль тайным входом в особое пространство, и плотность их была в ее глазах только хитро спрятанной пустотой прохода. Гладкая черная поверхность таила под собой иной мир, и у Ингвиль всегда замирало сердце, когда она прикасалась к камню, – как знать, не откроется ли ей однажды дорога в неведомое?
   Подойдя к младшему камню, Ингвиль приветливо погладила его черный бок, нагретый солнечным теплом. Ведь говорят же, что каждая человеческая душа живет сначала в камне, потом в растении, потом в животном, пока наконец не переселяется в человека, чтобы оттуда, после нескольких жизней, перейти еще выше – в такие дали, о которых имеют представление только боги. При виде черной глыбы ей всегда приходило в голову, что и ее собственная душа когда-то жила в таком же камне. А может, и сейчас в нем действительно живет душа, ждущая нового воплощения. В детстве Ингвиль всегда здоровалась с камнем и с замиранием сердца ждала, что он ответит. Голос у него, должно быть, низкий, гулкий… Взрослой девушке разговаривать с камнем вслух было неловко, но Ингвиль мысленно произнесла, улыбаясь и снова чувствуя себя маленькой: «Здравствуй, камень!» Да и разве не была она ребенком по сравнению с ним?
   Солнечный луч, упавший меж сосновых ветвей, ласково скользнул по ее маленькой руке, чуть тронутой первым легким загаром, заблестел на светлых золотистых волосах. Черты лица Ингвиль были правильными и мягкими, но красоту портило замкнутое высокомерное выражение, из-за чего девушка казалась угрюмой. В округе дочь Фрейвида хёвдинга считали гордячкой, хотя все признавали, что гордиться собой у нее есть все основания. На самом деле она была скорее застенчивой и никому не доверяла по-настоящему. В этом она была истинной дочерью своего отца, который тоже никому не доверял. Но сердце у Ингвиль было доброе, она мечтала о семье, как всякая девушка, но никто из тех женихов, кто сватался к дочери Фрейвида хёвдинга, не нравился ей. Чего же она хотела? О своих мечтах она никогда не болтала с другими девушками, и поэтому ее считали холодной. Однако несмотря на эту сдержанность, в ней чувствовалась большая внутренняя сила, и даже Хёрдис в глубине души уважала сводную сестру.
   Сзади послышались торопливые шаги, скрип мелких камешков под чьими-то башмаками. Обернувшись, Ингвиль увидела Виги – сына конунга квиттов Стюра. Он воспитывался в доме Фрейвида[7], но прошлой зимой ему исполнилось семнадцать лет, и отец вот-вот должен был вызвать его к себе, в усадьбу Конунгагорд, что на озере Фрейра.
   А Виги совсем не хотелось покидать семью, в которой он прожил восемь лет, со времени смерти матери, и к которой привык больше, чем к собственному отцу и мачехе. Срок отъезда еще не был назначен, но гонцов от конунга ждали, и Виги ходил с таким унылым видом, словно ему предстояло уехать из родной семьи в чужую, а не наоборот. Но свои страдания Виги тщательно скрывал от посторонних глаз – Фрейвид сумел внушить ему, что мужчине, а тем более конунгу, не пристало слабодушие.
   – Вот ты где! – воскликнул Виги, подойдя к Ингвиль и как бы случайно накрыв ладонью ее руку, лежавшую на камне. – Я так и знал, что ты пошла сюда!
   Ингвиль улыбнулась и убрала руку. Она ничуть не сомневалась, что Виги искал ее. Поиски не составляли ему труда, поскольку все ее любимые местечки он знал наперечет. Стройный худощавый Виги возвышался над ней больше чем на голову. Его продолговатое лицо с тонким носом и узкими зеленоватыми глазами еще хранило почти детскую свежесть и нежность кожи, но развитые плечи и сильные руки говорили о том, что он не зря провел эти годы у своего воспитателя и вполне готов встать на носу собственного боевого корабля.
   – Посмотри! – Ингвиль показала на небо. – Видишь, солнце уже не так далеко от старшего камня. До Середины Лета осталось меньше месяца.
   Виги с обидой нахмурился.
   – Зачем ты так говоришь? – упрекнул он Ингвиль. – Как будто радуешься, что я скоро уеду от вас!
   – А ты разве не радуешься, Виги ярл?[8] Подумай, меньше месяца пройдет, как у тебя будет своя дружина, боевой корабль с позолоченным штевнем, красивый парус… Помнишь парус, тот, красно-синий, что я ткала зимой? Отец решил подарить его тебе на удачу. Ты поплывешь в чужие страны, победишь там врагов, добудешь много богатства и славы. И со временем тебя станут называть Виги конунг. Разве ты не рад?
   – Я-то рад, – уныло ответил Виги, которому внушили, что именно об этом он и должен мечтать. – Но я бы хотел, честно говоря, получить иной подарок… кроме паруса… Более драгоценный и желанный для меня, – несколько неловко закончил он.
   – Вот уж не знаю, что еще мы могли бы тебе предложить! – Ингвиль развела руками, хотя на самом деле догадывалась, что он имеет в виду.
   Да и трудно было бы не догадаться. Они восемь лет прожили в одном доме, а скрывать свои истинные чувства Виги умел гораздо хуже, чем бы ему хотелось.
   – А тебе совсем не жаль со мной расставаться? – спросил он, стараясь с высоты своего роста заглянуть ей в глаза.
   – Ты так говоришь, как будто собираешься в первом же походе завоевать какую-нибудь далекую землю и остаться там навсегда! – Ингвиль усмехнулась, отведя глаза. – Мы же расстаемся не навек. Ты будешь приезжать к нам в гости, и на тингах мы не раз увидимся. Отец же говорил, что всегда рад тебе, что для тебя и твоих людей в любое время найдется место в нашем доме, и здесь, и в Кремнистом Склоне. На осенний тинг мы обязательно поедем. Так что мы даже не успеем как следует соскучиться, как снова увидимся на Остром мысу.
   – Осенний тинг… – с досадой начал Виги. Несколько месяцев, оставшихся до этого события, представлялись ему вечностью.
   – И я уверена, что ты будешь далеко не так рад этой встрече, как тебе кажется сейчас.
   – Не рад? Почему? – Виги даже возмутился. – Я буду не рад? Да я буду ждать этого, как… как… как ничего другого на свете!
   – Это ты сейчас так думаешь. Но в первом же походе тебе откроется совершенно новый мир, – мечтательно произнесла Ингвиль. Ее-то никакой новый мир не ждал ни через месяц, ни через год. Самый главный «поход» ее грядущего состоял в переезде в дом мужа, где ей предстояло, несмотря на ум, красоту и знатность, провести жизнь между очагом и кладовками, точно так же, как и любой из рабынь, некрасивых и глупых. – Ты наберешься совершенно новых впечатлений, узнаешь новых людей, увидишь, как живут люди в совсем-совсем других странах. И все привычное покажется таким мелким и скучным…
   – Я не хочу никаких других стран и людей! – крикнул Виги, почти в отчаянии, что она не понимает его. – Я хочу навсегда остаться… с тобой, – тихо закончил он и снова взял ее за руку.
   Но Ингвиль тут же вынула пальцы из его горячей, влажной от волнения ладони.
   – Хватит, Виги сын Стюра, ты уже не маленький! – сказала она и строго взглянула ему в глаза. – Ты родился конунгом, и тут уже ничего не переменишь, нравится тебе твоя доля или нет. Лучшая участь для конунга в том, чтобы побеждать своих врагов, а лучшая смерть для него – на поле битвы. И я не смогу тобой гордиться, если ты будешь думать только о том, как бы увильнуть от походов и посидеть подольше возле моей прялки.
   Виги смотрел ей в глаза как зачарованный и почти не слышал, что она говорит. Стоящая возле черного камня, освещенная солнечным лучом, светловолосая девушка казалась по-волшебному прекрасной и загадочной, как светлый альв, и Виги любовался ею, едва вникая в смысл слов. Сильнее власти конунга и славы воина его влекла она, Ингвиль дочь Фрейвида, и ее любовь была желаннее самой богатой добычи.
   Но этой-то любви вовсе не было в ее голубых глазах, и Виги со стыдом опустил голову.
   – А если я… – торопливо заговорил он, вдохновленный новой мыслью, – если я сделаю все это, пойду в походы, одолею много врагов, возьму добычу, ты тогда…
   Ингвиль взмахнула руками, пытаясь заставить его замолчать, но он схватил ее за оба запястья и поспешно продолжил, пока не покинула его смелость:
   – Когда я стану конунгом, ты будешь моей женой?
   – Замолчи! – воскликнула Ингвиль. – Не смей об этом говорить! Ты еще ничего не сделал, чтобы замышлять женитьбу. У твоего отца могут быть совсем другие задумки на этот счет. И незачем зря сотрясать воздух такими словами.
   – Но я на все готов ради тебя!
   – Ты должен быть готов на все ради себя и своей славы, ради того, чтобы твои потомки могли гордиться твоими подвигами и брать с них пример. Понимаешь?
   – Понимаю, – со стыдом ответил Виги, но на самом деле не понимал.
   Ингвиль относилась к его пылким чувствам как к безделице – ведь любовь между воспитанником и дочерью воспитателя (или наоборот) возникает сплошь и рядом, но в большинстве случаев быстро забывается в разлуке. Она была уверена, что впечатлительный и немного легкомысленный Виги забудет ее в первом же походе. И не собиралась об этом жалеть. Нет, не таким был образ возлюбленного, таившийся где-то в душе, так глубоко, что она и сама не могла толком его разглядеть. В одном Ингвиль была уверена – будущего господина своей судьбы она еще не встретила.
   Вот только когда же он наконец появится? Она не отвечала на любовь Виги, однако его пылкость рождала в ней тоску и томление. Она красива и достойна любви, а некому подарить это счастье, некого согреть этим огнем, что горит в груди и жжет, не находя применения! Кругом лето, везде зелень и цветы, солнце блестит на волнах, и кажется, что счастье так близко – только оглянись, а оно стоит за плечом…
   Но за плечом лишь томился вздыхающий Виги, и Ингвиль тайком посмеялась над собой. Пока нет того, что любишь, можно бы полюбить то, что есть. А вот она не может!
   В раздумье Ингвиль бросила взгляд в сторону моря и вдруг ахнула. Виги тоже обернулся. Возле черного пятна старшего Смотрельного камня в воде покачивался чужой корабль с убранным парусом. Они и не заметили, как он появился из-за мыса.
   Забыв, о чем они говорили, Ингвиль и Виги рассматривали лангскип. Он явно пришел издалека: в их округе такого не было. Он как-то нелепо покачивался возле берега, собираясь то ли пристать, то ли плыть дальше. Неубранные весла вяло шевелились в воде, как лапы дремлющей утки.
   – Что это? – Ингвиль бросила на Виги удивленный взгляд. – Чей это корабль?
   – Я его раньше не видел. – Виги пожал плечами. – С юга идет. – Они что там, заснули? Они думают плыть или приставать? – Не знаю… Весла переломают.
   Ингвиль вспомнилось пророчество Хёрдис о двух китах. В самом деле: корабль без признаков жизни чем-то напоминал полуживого кита, беспомощного даже в родной стихии.
   – Пойдем-ка посмотрим! – решила Ингвиль и первой направилась вниз по берегу, к чернеющему вдали старшему камню. Виги послушно шел за ней.
 
   – Гамли! Торд! Да что же вы! – Устав от бесполезных призывов, Моди Золотая Пряжка остановился под мачтой и горестно развел руками. – Нас выбросит на камни! Вестмар! Да хотя бы ты…
   – Рад бы… да вот что-то… меня тоже… – тяжело дыша, в несколько приемов выговорил кормчий Вестмар. Он не столько правил, сколько опирался на руль. По его раскрасневшемуся лицу ползли крупные капли пота. – У меня с ночи все кости ломит. Как под каменным обвалом побывал… Не хотел говорить, да вот что-то… Не могу… И поясница болит, как будто мне уже под семьдесят! А теперь вот голова… Плохо соображаю, где верх, а где низ.
   – Очень сильно качает, – слабым голосом пожаловался один из хирдманов. – И прибой шумит, как будто я в воде головой… – Тор и Мйольнир! – Раздосадованный и недоумевающий Моди хлопнул себя по бедрам. – Море гладкое, как вода в лохани, а прибой еле шепчет. Тролли и турсы! Хродмар!
   Но Хродмар не ответил, он даже не слышал. Он лежал на кормовом настиле, голова его бессильно моталась, глаза были закрыты, а лицо слабо кривилось в болезненной гримасе. Дышал он тяжело и часто.
   – Я вижу, нашему Щеголю хуже всех! – прерывисто дыша, заметил один из десятников, Арнульв. Он старался держаться, но ему тоже было плохо. С трудом подняв руку, он вытер мокрый лоб дрожащими пальцами. – Зря ты не хотел остаться на Остром мысу, Моди. Эта хворь так просто от нас не отвяжется. Надо было переждать. А теперь как знать, найдем ли мы здесь какой-нибудь дом. Плыть дальше…
   Вдруг он охнул, схватился за горло и поспешно перегнулся через борт. Его стошнило, как мальчишку, впервые попавшего в море.
   – Надо на берег… – бормотал Вестмар, часто дыша и тоже, как видно, борясь с рвотным позывом. – И воды у нас…
   – Отойди. – Моди подошел и сам взялся за руль. – Полежи. Вон там удобная отмель. Мы идем к берегу. Ну же, мужчины, держитесь! – крикнул он, окидывая взглядом хирдманов на скамьях. Больше половины из них выглядели не лучше Вестмара. – Один я не справлюсь с «Тюленем»! Налегайте на весла, доберемся до берега – отдохнем! Остановимся в первом же доме, какой встретим!
   – По бурной долине лосося мчится конь мачты… – бессмысленно бормотал Хродмар, и Моди хмурился, слыша его голос. В хорошем настроении Хродмар любил говорить кеннингами, хотя не сочинил в жизни ни единой строчки настоящих стихов. Его увлечение немало забавляло товарищей, но сейчас Моди был совсем не рад: Хродмар бредил. – Серая всадница волка смотрит из моря оленей… Пусть из тебя вырастет дерево, волчья пожива…
   – Это все та ведьма! – проворчал Вестмар, улегшись рядом с Хродмаром. – Это она наслала на нас порчу. Почему мы ее не убили тогда? Стрелу пожалели!
   – Что толку теперь говорить? – отозвался с ближней скамьи Колль. Глаза у него покраснели, словно он не спал пять ночей подряд, дышал он с трудом, но держался, из последних сил налегая на весло. – От квиттингских ведьм не убережешься. Не надо было Хродмару с ней говорить…
   – Ты еще скажи, что нужно было принести жертвы ее камню! – возмущенно отозвался Моди. Он негодовал, как может негодовать доброжелательный человек, если вынужден признать, что дела совсем плохи. – Не повторяй ее бредней! Вы перегрелись на солнце! Вот отдохнем как следует…
   Он замолчал на полуслове. Из-за берегового выступа показалась громада бурого утеса с темно-зелеными пятнами мха, зловеще знакомая. Тюлений камень.
 
   Ингвиль и Виги приблизились к отмели одновременно с чужим кораблем. На носу теперь можно было разглядеть тюленью голову с забавно ухмыляющейся мордой. Но корабль казался жалким и неуклюжим; еще издалека Ингвиль разглядела, что на половине скамей сидит всего по одному человеку, да и те едва справляются с веслами, а остальные лежат на днище между скамьями.
   – Они с кем-то подрались? – недоуменно спросила она, не отводя глаз от корабля. – Только половина живых…
   – Не знаю… – пробормотал Виги. – Да нет, не похоже. Следов битвы я не вижу. Корабль-то весь цел. И они вроде не раненые, повязок на них нет.
   Корабль ткнулся носом в берег и остановился. Прибой шевелил и качал его корму, и он был похож на пловца, который из последних сил добрался до суши, рухнул головой на песок и не может даже вытащить из воды ноги.
 
   – Эй, посмотри! – Моди вдруг заметил на берегу две человеческие фигурки: светловолосую стройную девушку и рослого худощавого парня. – Вот и люди! Значит, где-то рядом жилье.
   Оставив руль Вестмару, он перешел на нос корабля, поближе к квиттам. Парень и девушка тоже спустились к самому берегу, и теперь можно было видеть их лица.
   – Эй! – закричал Моди. – Добрые люди! Есть тут какая-нибудь усадьба? Вы откуда?
   – Скорее тебе следовало бы назвать твое имя! – вызывающе ответил парень.
   Девушка поспешно сжала его локоть.
   – Да, эта округа называется Тюлений камень и здесь недалеко усадьба Прибрежный Дом! – крикнула она в ответ, тревожно глядя на Моди. – Усадьба Фрейвида Огниво, хёвдинга западного побережья.
   – Нам нужна помощь! – Моди обрадовался, что рядом есть такой могущественный человек. – Мы можем хорошо заплатить…
   – Мой отец не держит гостиный двор и не берет денег со своих гостей! – строго ответила Ингвиль. – Если вы нуждаетесь в помощи, он поможет и так. Что у вас случилось?
   Моди спрыгнул с корабля и вышел на песок. По фигуре Виги он только скользнул невнимательным взглядом, приняв его за хирдмана, которому поручено охранять хозяйскую дочь. Но в Ингвиль он признал знатную девушку: на это указывали и ее одежда – белая рубаха и платье из синей шерсти, – и серебряные застежки на груди, и нить разноцветных стеклянных бус между ними. Руки ее были нежными и белыми, и держалась она со спокойным достоинством, без суеты и робости.
   – Прости меня, йомфру, что я недостаточно учтиво приветствовал тебя на твоей земле! – заговорил Моди. – Но ты не осудишь меня, когда узнаешь о моей беде. Меня зовут Моди Золотая Пряжка, я из Аскефьорда и прихожусь родичем конунгу фьяллей Торбранду. На моем корабле есть больные. Мой племянник, Хродмар сын Кари, второй день лежит в бреду. Нет ли у вас в усадьбе лекарки? Я немало слышал о благородстве и гостеприимстве Фрейвида Огниво. Думаю, он нам не откажет в помощи.
   Виги многозначительно усмехнулся: вот как запел проклятый фьялль! Видно, дела у них совсем плохи.
   – Мой отец не отказывает в гостеприимстве и помощи никому, – ответила Ингвиль.
   Фьялли – не самые желанные гости в квиттингских домах, но этот человек с добрым и встревоженным лицом вызвал у нее сочувствие. Обещать приют и помощь она могла смело: Фрейвид давал пищу и кров любому путнику, будь то оборванный бродяга или чужеземный хёвдинг с дружиной, повздоривший со своим конунгом и изгнанный с родины.
   – Чем больны ваши люди?
   – Я не лекарь и не берусь судить. Но у них лихорадка и ломота в костях.
   – Позволь мне посмотреть. Я немного умею лечить.
   Моди благодарно наклонил голову и повернулся, чтобы вести ее к кораблю. Если дочь хёвдинга говорит, что немного умеет лечить, это означает, что за помощью к ней съезжается вся округа.
   – Стой! – вдруг подал голос Виги и крепко взял Ингвиль за плечо. – Ты не пойдешь на чужой корабль!
   Она обернулась, мягко улыбнулась ему и решительно высвободила плечо из-под его ладони. Дочь Фрейвида хёвдинга не привыкла чего-то бояться на своей земле, да и чем ей могли грозить эти обессиленные люди, которые явно нуждались в помощи?
   – Я – родич конунга фьяллей! – сурово глядя в лицо Виги, сказал Моди. – Я не знаю твоего рода, но едва ли он настолько хорош, чтобы ты мог обвинять меня в вероломстве!
   – Я… – возмущенно начал Виги.
   – Перестаньте! – настойчиво произнесла Ингвиль и повернулась к своему спутнику: – Виги ярл, тебе лучше пойти к хёвдингу и рассказать о гостях.
   – Я никуда не уйду без тебя!
   «Как хочешь», – легким пожатием плеч ответила Ингвиль и пошла к кораблю.
   – Я перенесу тебя! – Моди поспешно шагнул за ней. – Прости, йомфру, у моих людей нет сил вытащить корабль на берег.
   Моди взял девушку на руки и поднял на грудь, стараясь, чтобы даже брызги морской воды не попали на нее. Геллир, державшийся на ногах покрепче других, протянул руки с корабля и перенес Ингвиль через борт.
   – Пусть Один и Фригг наградят тебя, йомфру! – благодарно сказал он. – Мы уже дней пять неважно живем, а сейчас едва держим весла. Если нам никто не поможет, то плохо нам придется!
   – Погоди меня благодарить. Я ведь не богиня Эйр, и еще неизвестно, сумею ли я вам помочь.
   Окинув взглядом людей на корабле, она тут же пожалела, что до богини Эйр ей далеко. Сразу было ясно, что дело нешуточное. Почти у всех фьяллей лица покраснели, глаза налились кровью, мокрые волосы липли к щекам и лбам. На корабле было человек пятьдесят, и из них полтора десятка лежали на днище.
   Склоняясь то к одному, то к другому, она шла от носа к корме, и взгляд ее делался все суровее, брови сдвигались.
   – Вот мой племянник! – произнес Моди, шедший позади, и голос его дрогнул. – Он одним из первых захворал. Пожалуй, ему хуже всех. Что ты скажешь? Можно чем-то помочь?
   Ингвиль обернулась и посмотрела на Моди: он изо всех сил старался держаться невозмутимо, но эти торопливые вопросы, неуверенный голос, тревожный, почти молящий взгляд сразу выдали, как дорог ему его родич и как он боится за него. Ингвиль опустилась на колени возле больного. Молодой фьялль был без памяти, его красное, пышущее жаром лицо блестело от пота, из обметанного приоткрытого рта вырывалось хриплое дыхание, длинные светлые волосы слиплись и разметались по свернутому плащу, служившему подушкой.
   Виги тем временем взобрался на корабль и сидел на борту, собираясь спрыгнуть внутрь. Вдруг Ингвиль обернулась к нему и поспешно вскрикнула:
   – Нет! Виги! Назад! Назад! Скорее уходи!
   – Что такое? – удивленно спросил Виги.
   Лицо Ингвиль показалось ему странным: бледным и напряженным. Страх плескался в глазах, но усилием воли она сохраняла внешнее спокойствие.
   – Уходи сейчас же! – строго повторила она и снова обернулась к лежащему фьяллю.
   На его лице, на шее, на кистях рук она увидела мелкие красные пятнышки сыпи. От страшного подозрения у нее похолодело в груди. Взяв бессильную руку фьялля, Ингвиль осторожно перевернула ее ладонью вверх. На ладони, покрытой мозолями от весла и оружия, виднелись те же красные пятнышки.
   Усомниться было невозможно. Ингвиль осторожно положила руку фьялля на палубу. Ее охватила дрожь, на лбу выступил холодный пот. Теперь она знала, что это такое. Но лучше бы никому подобного не знать!
 
   Верный своему обычаю, Фрейвид Огниво не отказал Моди в помощи, но нельзя было брать в дом людей, больных «гнилой смертью», и хёвдинг решил разместить нежданных гостей в землянке на той самой отмели, куда их вынесли волны. Фру Альви не смела с ним спорить, но это известие привело ее в ужас. «Гнилая смерть» возле самой усадьбы! О такой напасти на Квиттинге не слышали уже много лет, но эта болезнь из тех, что способна за пару месяцев опустошить все побережье!
   Копать землянку и переносить больных послали тех рабов, которых было меньше жалко. Узнав о том, что ее единственная дочь сама побывала на корабле и прикасалась к заболевшим, фру Альви пришла в отчаяние и со слезами умоляла Ингвиль больше не приближаться к «Тюленю».
   – Но им нужно помочь! – убеждала ее Ингвиль. – Нельзя все бросить на одних рабов! Никто из наших женщин не умеет лечить так, как меня научила бабушка!
   – От «гнилой смерти» нет никакого лечения! От нее избавляет только могила!
   – Нет, бабушка рассказывала, что помочь можно! Я помню все ее руны, травы и заклятья. А если мы бросим гостей умирать без помощи, то будем опозорены на весь Морской Путь!
   – Но зачем тебе самой туда ходить! Научи этим заклятьям Уну или Гудрун, если так уж нужно! Они умеют ходить за больными! Или пусть идет Хёрдис! Ей ничего не сделается – зараза к заразе не пристает!
   – Я? – взвизгнула Хёрдис, как будто ее укусили. – Почему это я должна туда идти? Не пойду! Мне еще не надоело жить! Кто они мне, родичи или друзья, что я должна с ними возиться? Я не хочу отправляться к Хель заодно с какими-то фьяллями!
   Хёрдис не так уж боялась заразиться, но у нее были свои причины прятаться от нежданных и невольных гостей Фрейвида хёвдинга. Услышав описание фьялленландского корабля с тюленьей мордой на штевне и его хозяина с золотой пряжкой на животе, Хёрдис быстро сообразила, что это, должно быть, те самые люди, с которыми она побранилась возле Тюленьего камня месяц назад. И вот они плывут обратно с «гнилой смертью» на борту! При мысли об этом в душе Хёрдис вспыхивали то ужас, то тайная тревожная радость. Ее проклятья сбылись! Ей хотелось верить в силу своего слова, однако она побаивалась: если кто-нибудь из фьяллей увидит и узнает ее, ей несдобровать. Впрочем, ничего, в усадьбе они не бывают, она сама к ним не пойдет, а о той давней встрече она ни единым словом никому не обмолвилась. И на молчание Серого вполне можно положиться.