Понсон дю Террайль
Мщение Баккара
 
(Полные похождения Рокамболя-7)

* * *

   Спустя два месяца после рассказанных нами событий в пять часов утра ехал из Орлеана по Императорской дороге почтовый экипаж.
   Императорская дорога вела из Тура в маленький городок Г.
   В трех милях от этого городка, лежащего вдали от железной дороги, находилось обширное и богатое поместье Оранжери, в котором восемнадцать лет назад скончалась маркиза де Шамери, мать покойного Гектора де Шамери и девицы Андрэ Брюно.
   В почтовом экипаже сидели два человека. Это были наши знакомые: виконт Фабьен д'Асмолль и мнимый маркиз Альберт де Шамери, т. е. Рокамболь.
   Он был страшно бледен. Погруженный в мрачную думу, он смотрел вокруг себя взором, выражающим смертельную тоску и полную апатию ко всему.
   Виконт, видимо, тоже был расстроен.
   — Бедный Альберт, — проговорил он после долгого молчания, — знаешь ли, что я опасаюсь за тебя?
   — За меня? — спросил Рокамболь, невольно вздрогнув и затем горестно улыбнувшись. — По какой же это причине ты опасаешься за меня?
   — Вот уже около двух месяцев, как я стараюсь разгадать твою печаль, но до сих пор блуждаю в догадках.
   — А между тем разгадать ее вовсе не так трудно, — проговорил Рокамболь, улыбаясь. — Тебе известно, что я люблю Концепчьону.
   — Ну и что же? Ведь не далее как через шесть недель ты будешь ее мужем.
   — Нет, меня терзают какие-то мрачные предчувствия, — прошептал Рокамболь.
   — Бедный Альберт, — сказал виконт, — это не что иное, как нервная слабость, по причине которой ты не в состоянии твердо стоять пред случайностями рока.
   — Рока? — прошептал в ужасе Рокамболь. — О, не произноси этого слова! Оно заставляет меня трепетать.
   — Альберт, — проговорил виконт с душевным волнением, — я никак не предполагал, чтобы в тебе было так мало мужества. Ведь счастье твое не потеряно: оно только отсрочено на шесть недель. Правда, случай был потрясающий: маркиз де Салландрера был поражен апоплексией в тот день, когда должно было состояться бракосочетание, и невесте вместо подвенечного платья пришлось надеть траур. День этот был еще тем ужаснее, что тогда погиб и твой бедный матрос, сделавшись жертвой бури. Но все-таки, друг мой, это не оправдывает полнейшую потерю в тебе мужества.
   Рокамболь глубоко вздохнул и не отвечал ни слова.
   — Не мог же ты требовать, — продолжал Фабьен, — чтобы Концепчьона поехала с тобой под венец на другой день после похорон отца. Я уверен, и ты, надеюсь, тоже, что Концепчьона любит тебя с каждым днем все более и более. Прошел ли хоть один день без того, чтобы ты не получил от нее письма с уверениями в любви?
   — Нет, — отвечал мнимый маркиз, улыбнувшись.
   — И, несмотря на все это, ты кажешься совершенно уничтоженным, ходишь постоянно угрюмый, вздрагиваешь при малейшем шуме, во время беспокойного сна произносишь какие-то странные слова, — так что, признаюсь, бывают минуты, когда и я и Бланш боимся, чтобы ты не помешался.
   Рокамболь приподнял голову и, улыбнувшись, спросил у Фабьена:
   — Ты не суеверен?
   — Я? Нет. Но к чему этот вопрос?
   — Завидую тебе, — сказал Рокамболь. — Я же не безнаказанно провел жизнь под тропиками среди суеверных народов, под конец и я сам начал верить хорошим и дурным предзнаменованиям. В ночь, предшествовавшую смерти герцога де Салландрера и несчастного Вальтера Брайта, я видел чрезвычайно странный сон.
   — А именно?
   — Только лишь я успел заснуть, как вдруг меня разбудил какой-то шум. Я открыл глаза и увидел пред собой человека в белом саване. Я узнал в нем Вальтера Брайта в том виде, какой он был в молодости. Привидение село подле меня и гробовым голосом проговорило: «Я пришел, чтобы открыть тебе твое будущее». Он указал мне рукою на небо, сквозь открытое окно я увидел звездочку, мерцавшую ярким светом. Когда я взглянул, она покатилась по небесному своду и вдруг погасла.
   — Что же из этого следует? — спросил Фабьен, улыбаясь.
   — У меня предчувствие, что Концепчьона никогда не будет моей женой.
   — Если бы ты не был влюблен, — сказал виконт, — то можно было бы принять тебя за сумасшедшего. Позволь, однако, еще раз тебе повторить, что я уверен в том, что Концепчьона будет маркизой де Шамери месяца через два.
   — Дай Бог, чтобы слова твои исполнились, — сказал Рокамболь, озаренный лучом надежды.
   После короткого молчания Рокамболь проговорил:
   — Как ты думаешь, долго нам придется пробыть в Оранжери?
   — Кажется, нам нечего здесь долго делать, — отвечал Фабьен, — потому что, надеюсь, мы не будем делать друг другу никаких затруднений при разделе этой земли, хотя, по правде сказать, тебе бы следовало остаться здесь для поправления здоровья. Доктор Самуил Альбо отвел меня на днях в сторону и посоветовал мне удалить тебя на несколько дней из Парижа, говоря, что перемена воздуха принесет тебе большую пользу. Поэтому-то я и предложил тебе поездку в Оранжери, уверяя, что она необходима для наших общих интересов.
   — Благодарю от души, — сказал Рокамболь, взяв руку виконта.
   — Однако, где мы теперь? — спросил Фабьен и высунул голову из окна кареты.
   Почтовый экипаж ехал по зеленеющей долине, в конце которой виднелись домики города Г., освещенные восходящим солнцем.
   Спустя десять минут карета ехала уже по прекрасному бульвару, ведущему на ярмарочную площадь, на которой толпилось необыкновенное множество народа.
   Почтарь пустил лошадей шагом, но вскоре совсем их остановил.
   Лакей виконта слез с козел и подошел к дверцам.
   — Сударь, — сказал он, — нам нужно обождать. Все улицы перегорожены, по-видимому, готовятся казнить какого-то преступника.
   При этих словах Рокамболь невольно вздрогнул.
   Маркиз и виконт взглянули в окна кареты и увидели невдалеке два красных столба гильотины, вокруг которой стояли цепью конные жандармы, а вокруг них теснились толпы народа, сбежавшегося с окрестностей поглядеть, как свалится с плеч человеческая голова.
   Рокамболь побледнел и отвернулся, чтобы не видеть этой ужасной картины.
   — За что его казнят? — услышал он чей-то вопрос.
    Он убил женщину, которая его усыновила.
   Волосы Рокамболя поднялись дыбом, и сердце его при этом странном совпадении сильно забилось.
   — Вот он, вот он, ведут! — раздались крики в толпе.
   В то время как Фабьен, закрыв глаза, мысленно молился за несчастного, осужденного на смерть, Рокамболь, тщетно старавшийся сделать то же самое, почувствовал, что им овладела непреодолимая сила, привлекшая его взоры к эшафоту, на котором стояли два человека — помощники палача.
   Вскоре на эшафоте появилось третье лицо, с белокурой головой и бледным лицом.
   Это был приговоренный. Он тихо поднимался на ступени эшафота, поддерживаемый палачом и тюремным священником.
   Рокамболь видел, как священник подносил к его устам крест и читал ему напутственную молитву.
   Вскоре за тем преступника толкнули вперед, придвинули к доске, которая быстро повернулась и приблизила его голову к ножу.
   Перед глазами Рокамболя сверкнула молния. Эта молния была блеск полированного ножа гильотины.
   У мнимого маркиза потемнело в глазах, и он в бесчувствии опустился на дно кареты.
   Оставим на время Рокамболя и Фабьена в их дорожном экипаже и возвратимся в Париж.
   …Однажды Баккара вечером сидела у камина в доме на улице Пепиньер и разговаривала с доктором Самуилом Альбо.
   — Вы знаете, доктор, — проговорила она, — сегодня будет уже два месяца, как я поехала с Ролланом де Клэ во Франш-Конте.
   — Знаю, — отвечал доктор.
   — С тех пор, согласно моей просьбе, вы не делали мне никаких расспросов.
   — Потому что ваше желание было для меня приказанием.
   — Сегодня, — продолжала графиня, — настало время рассказать вам обо всем, что я сделала и что намерена сделать для достижения своей цели.
   — Я вас слушаю, графиня.
   — Вы знаете, доктор, что мы уехали с Ролланом де Клэ в почтовой карете. Я была в мужской одежде и в продолжение всей дороги называлась секретарем Роллана. Замок покойного шевалье де Клэ, перешедший во владение племянника его, Роллана, находится в полутора милях от замка Го-Па, к нему ведет проселочная дорога через лес. Вечером, по приезде нашем, я просила Роллана, чтобы он поехал к Асмоллю под предлогом каких-нибудь денежных дел и привез его вместе с маркизом, в котором я предполагала узнать Рокамболя.
   «Но он узнает вас», — сказал мне Роллан.
   «Не беспокойтесь, — отвечала я, — я увижу его, не показываясь ему на глаза».
   На другой день, рано поутру, Роллан взял ружье и отправился в Го-Па пешком через большой сосновый лес. Здесь он встретил браконьера, с которым часто ходил на охоту. Браконьер рассказал ему, что д'Асмолль, маркиз де Шамери и герцог охотились недавно на медведя в Черной долине и что медведя убил маркиз, при этом он рассказал о геройской борьбе маркиза с медведем. Затем прибавил:
   — Свадьба — дело уже решенное.
   — Какая свадьба, —спросил Роллан.
   — Свадьба маркиза с дочерью герцога, — отвечал браконьер, — кажется, она назначена уже на сегодня.
   Роллан признался мне, что известие это до того его потрясло, что ружье чуть не выпало из его рук.
   «Негодяй, называющий себя маркизом де Шамери, — подумал Роллан, — не должен жениться на девице де Салландрера».
   Он скорым шагом продолжал свой путь к замку Го-Па, но еще не решил, какие меры принять к тому, чтобы помешать браку молодой испанки с низким самозванцем.
   Но в то время, как Роллан подходил к холму, на котором стоял замок, он заметил всадника, в котором узнал старого доктора местечка Ольнеа.
   — Это вы, доктор? — воскликнул Роллан.
   — Здравствуйте, господин де Клэ, — отвечал доктор, казавшийся весьма озабоченным.
   — Откуда это вы так рано, доктор?
   — Из замка Го-Па.
   — Разве там кто-нибудь заболел?
   — Я приехал слишком поздно, — отвечал доктор со вздохом. — Герцог умер.
   — Кто? — вскричал Роллан. — Герцог де Салландрера?
   — Да.
   — Чем же он заболел?
   — Апоплексический удар. Несмотря на то, что я приехал довольно скоро, в нем не было уже признаков жизни.
   И доктор подробно рассказал Роллану обо всем, что случилось в эту ночь в замке.
   — Вообразите, — сказал он, — герцог испытал третьего дня сильные душевные потрясения, вызванные различными сценами охоты на медведя. Эти потрясения произвели сильное волнение крови, которое и было главной причиной апоплексии.
   — Но когда же это случилось?
   — Сегодня ночью, около двенадцати часов.
   — Почему же так долго не подавали ему помощи?
   — К несчастью, он пролежал в бесчувственном состоянии почти всю ночь. Его заметили только сегодня утром, когда вошли в его комнату.
   — Кто же его заметил первый?
   — Маркиз де Шамери, будущий зять покойного герцога. Войдя в комнату, он вскрикнул и стал звать на помощь. Маркиз когда-то служил во флоте, где приобрел кое-какие хирургические познания, он поспешил пустить ему кровь, а между тем послали верхового за мной. Я приехал и нашел, что кровопускание сделано было слишком поздно. Герцог умер на моих руках.
   — Ужасное происшествие! — проговорил Роллан.
   — Да, но оно еще тем ужаснее, что в замке в эту же ночь произошел и другой смертельный случай.
   — Что вы говорите! — вскрикнул Роллан в испуге.
   — Слепой англичанин по имени Вальтер Брайт…
   — Вальтер Брайт? — перебил рассказ Баккара Самуил Альбо. — Это обезображенный матрос, которого я лечил?
   — Тот самый, — отвечала Баккара. — И вот что Роллан узнал о нем.
   В то время, как умирал герцог, под стенами замка Го-Па, в овраге, называемом Долиной мертвых, крестьяне нашли окровавленную и обезображенную массу, имеющую лишь незначительное подобие человеческого тела. Его подняли и принесли в замок. Маркиз при виде трупа упал в обморок, так что его едва могли привести в чувство.
   — Каким же образом, — спросил Роллан, — случилось это несчастье.
   — Злополучный англичанин был слеп.
   — Знаю.
   — Из его комнаты был выход на террасу замка. Ночью его, вероятно, беспокоила гроза, он вышел и, пробираясь ощупью, вероятно, зашел на парапет и потерял равновесие.
   Оставшись посреди дороги один, Роллан долго не решался, идти ли ему в замок или возвратиться домой. В такой нерешимости он добрел до Го-Па, но, подумав, что делать приглашения теперь вовсе не время, так как д'Асмолль и де Шамери убиты двойным горем, он возвратился назад по дороге к замку Клэ, куда пришел через час и подробно рассказал мне обо всем случившемся.
   «Герцог де Салландрера умер, — подумала я, — следовательно, свадьба должна быть отложена, по крайней мере, месяца на три».
   — Итак, что же вы хотите теперь делать? — спросил меня Роллан.
   — Ничего, — отвечала я.
   Роллан посмотрел на меня с недоумением.
   — Друг мой, — сказала я, — мы едем завтра в Париж. — Как! Не увидев маркиза?
   — Слушайте, — продолжала я, — не могло ли случиться, что человек, с которым Цампа имел дело, и есть маркиз де Шамери?
   — Гм…— сказал Роллан.
   — Что нет ничего общего между шурином виконта д'Асмолля и негодяем Рокамболем, историю которого я вам уже рассказала?
   — Справедливо.
   — Теперь позвольте мне высказать еще одно предположение, что маркиз де Шамери существует, а тот, которого вы знаете, — не более как самозванец и обманщик.
   — О! Я в этом уверен.
   — Следовательно, чтобы обличить мнимого маркиза, надо отыскать настоящего.
   — Без сомнения.
   — А для этого нам нужно порядочно времени, но мы смело можем им располагать, так как свадьба должна быть отложена по крайней мере на три месяца. Во всяком случае, прежде чем приступить к розыскам, я должна увидеть мнимого де Шамери, чтобы увериться, действительно ли это Рокамболь.
   В замке Клэ жил один калека по имени Жан, оставшийся на попечении Роллана после смерти его отца. Жан ходил в праздничные дни по деревням играть на скрипке, а в будни занимался ловлей лягушек и собиранием грибов, которые отправлялся продавать по соседним селениям и замкам. Жан был смышлен и к тому же весьма предан Роллану.
   Вечером мы позвали его в комнату, где и заперлись втроем.
   — Жан, — обратился к нему Роллан, — когда ты был в последний раз в замке Го-Па?
   — Третьего дня, сударь.
   — Следовательно, ты не знаешь еще о смерти герцога?
   — Нет, я узнал об этом сегодня утром от лесного сторожа господина д'Асмолля.
   — Послушай, Жан, ты завтра пойдешь в Го-Па с грибами.
   — Зачем прикажете?
   — Ты проведешь туда этого господина, — отвечал Роллан, указав на меня.
   — Хорошо, — сказал Жан.
   — Постарайся устроить так, чтобы прислуга в замке пригласила тебя позавтракать, и пробудешь так долго, пока этот господин не встретит тех, кто ему нужен.
   — Понимаю.
   — Этот господин переоденется крестьянином, испачкает себе руки и лицо, и ты выдашь его за пастуха. Теперь можешь идти. Завтра в три часа утра будь здесь.
   Когда на другой день Роллан вошел ко мне в комнату, я была уже одета в изношенное пастушеское рубище.
   Было половина четвертого, когда я с Жаном вышла из замка Клэ. Спустя два часа мы приближались уже по тропинке к замку д'Асмолля.
   Первый человек, попавшийся нам навстречу, был старый служитель замка, исправлявший в нем должность управителя, которого все окрестные жители называли отцом Антонием.
   — Ах, мой бедный малый, — сказал он, завидев Жана, — на этот раз приход твой неудачен: в замке теперь и не думают о еде.
   — Почему это?
   — У нас сегодня похороны.
   — Кто же умер? — спросил Жан.
   — Умерло двое, но хоронить будут только одного. Тут отец Антоний рассказал Жану о несчастье, случившемся в замке.
   — Кого же из них будут хоронить сегодня?
   — Слепого.
   — А герцога?
   — Герцога, — сказал отец Антоний, — перевезут в Испанию. Его бальзамировали, и завтра герцогиня с дочерью повезут его на почтовых. Господин виконт поедет с ними.
   — Так вы не купите грибов? — спросил Жан.
   — Куплю, мой Жанчик. Иди на кухню и отдай их Марионе.
   Жан, хорошо знавший всех в замке, провел меня через двор в кухню, где, несмотря на раннее утро, собралось уже множество народу. Спутник мой представил меня служителям и пастухам как своего земляка, и меня пригласили к общей трапезе, состоявшей из ужасной похлебки, которую я для вида ела с большим аппетитом.
   Из общего разговора, к которому я со вниманием прислушивалась, я узнала следующее.
   Герцогиня де Салландрера и ее дочь целый день рыдали, запершись в своей комнате, виконтесса д'Асмолль была с ними, маркиз находился в ужасном состоянии, он целый день бродил по замку, как сумасшедший, с помутившимися глазами, бледный, молчаливый и угрюмый. Наконец, последнее, самое драгоценное для меня сведение было то, что слепого назначено хоронить в восемь часов утра и по обычаю, существующему во Франш-Конте, его должны были нести на сельское кладбище в открытом гробе и с непокрытым лицом. Кроме того, что гроб стоит в отдельной комнате, куда каждому дозволяется войти.
   — Можно посмотреть покойника? — спросил Жан.
   — Можно, — отвечала кухарка Мариона. — Да только на него неприятно смотреть, потому что он весь разбит на куски, лишь одно лицо не повреждено.
   — Он упал на спину, — прибавил служитель.
   — Но он и при жизни был страшен, — заметил кто-то. — Лицо его было как будто опалено.
   Последние слова заставили меня вздрогнуть.
   Мы вышли из кухни, и Жан повел меня в комнату, которую занимал слепой при жизни.
   Я остановилась на пороге в сильном волнении.
   Раздробленный и обезображенный труп был сперва завернут в свивальники, как мумия, а потом одет и положен в постель со скрещенными на груди руками. Подле него, на столе, горели две свечи. В ногах стоял на коленях семинарист в белом стихаре и читал заупокойные молитвы.
   Мои глаза устремились на покойника, его страшное, изуродованное лицо все мне объяснило. Я узнала сэра Вильямса.
   Я взяла Жана за руку и потащила его из комнаты.
   В коридоре я наскоро перебросилась с ним несколькими словами.
   Ровно в восемь часов явился священник в облачении, за ним следовали причетник и певчие. Покойника положили в гроб, и четыре служителя понесли его на кладбище.
   Около ворот к шествию присоединились еще два человека, это были виконт д'Асмолль и маркиз де Шамери.
   Я спряталась в толпе крестьян, хоть была так удачно переодета и загримирована, что мне нечего было опасаться, будто меня могут узнать.
   Как в покойнике я узнала сэра Вильямса, так и в бледном молодом человеке, встревоженное лицо которого мне все объяснило, я узнала неразлучного с сэром Вильямсом Рокамболя, и в то же время я догадалась, как умер покойник: злополучный наставник был убит своим учеником, который в последнюю минуту своего торжества пожелал из осторожности освободиться от него.
   Погребальное шествие приближалось к сельской церкви. Тогда я сделала знак Жану, и мы отошли за скалу, находившуюся на краю дороги, и потом пробрались в лес.
   Узнав все, что я хотела узнать, я возвратилась в замок де Клэ.
   — Ну, что? — спросил Роллан, подбежав ко мне.
   — Я не ошиблась, — отвечала я. — Это он.
   — Рокамболь? Вы уверены?
   — Как нельзя лучше.
   — Что же мы теперь будем делать? — спросил он.
   — Вы — пока ничего.
   — Что вы хотите этим сказать? — спросил он обидчивым тоном.
   — Друг мой, — сказала я. — Вы должны дать мне слово, что останетесь здесь и не возвратитесь в Париж до тех пор, пока не получите от меня на то разрешение.
   — Но…— хотел было возразить Роллан.
   — Предоставьте это дело мне. Я хочу и должна узнать, что сделалось с настоящим маркизом де Шамери.
   — Итак, вы, графиня… Вы уедете?
   — Да, сегодня вечером, — отвечала я.
   И действительно, в тот же вечер я села в почтовый экипаж и отправилась обратно в Париж.
   Рассказ Баккара так сильно заинтересовал доктора Самуила Альбо, что он не мог удержаться от восклицания:
   — Графиня, я уверен, что благодаря вашей прозорливости мы сумеем обличить этого дерзкого мошенника.
   — Терпение, доктор! Выслушайте до конца мой рассказ. Если я одна узнала в маркизе де Шамери злодея Рокамболя, то этого еще недостаточно, чтобы сорвать с него маску. Для того чтобы так смело явиться в свет маркизом де Шамери, Рокамболь должен был достать свидетельство, паспорт — одним словом, все документы, удостоверяющие его личность как маркиза де Шамери. А для этого он, по всей вероятности, обокрал или даже убил того, чьим именем так дерзко завладел.
   Приехав в Париж, я отправилась к графу де Кергацу.
   Граф, узнав от меня обо всем случившемся, остолбенел, когда я рассказала ему об ужасной кончине сэра Вильямса, ибо считал его уже давно умершим в Австралии.
   — Дорогая графиня, — сказал он мне, — сорвать маску с Рокамболя, предположив, что мы соберем все для этого средства, значило бы погрузить честное семейство в отчаяние, произвести страшный переполох в большом свете, открыть честной и непорочной девушке, что она любила убийцу, а добродетельной и примерной во всех отношениях женщине, виконтессе д'Асмолль, что она называла своим братом и обнимала человека, заслуживающего ссылку в каторгу.
   — Однако, граф! — воскликнула я. — Ведь мы не можем же оставить безнаказанным негодяя и убийцу и дать ему пользоваться именем и правами маркиза де Шамери.
   — Я с этим вполне согласен, — отвечал граф. — Но прежде нам необходимо узнать о судьбе действительного Альберта де Шамери.
   Граф де Кергац был прав, и мы тотчас же приступили к тайному совещанию относительно розысков.
   Спустя два дня после этого мы узнали, что мнимый маркиз де Шамери приехал в день смерти своей матери, что на другой день он дрался с бароном Шамеруа и объявил себя единственным оставшимся в живых пассажиром погибшего брига «Чайка».
   — Весьма может быть, — сказал мне тогда граф де Кергац, — что Рокамболь и маркиз де Шамери находились оба на бриге «Чайка». Впрочем, — прибавил он, — в этом легко увериться, так как маркиз, возвращаясь из Индии, останавливался в Лондоне, и его бумаги, захваченные Рокамболем в Париже, были прописаны в английском адмиралтействе. Притом же в Лондоне должны быть офицеры Индийской компании, которые знали маркиза де Шамери.
   — Совершенно верно, — согласилась я, — а поэтому я немедленно отправляюсь в Лондон.
   — Я еду с вами, графиня.
   — Вы?
   — И не далее, как завтра.
   На другой день мы действительно выехали с графом по Северной железной дороге и через сутки приехали в Лондон. Прежде всего мы отправились в адмиралтейство.
   Чиновник очень хорошо помнил, что полтора года тому назад он прописывал паспорт отставного офицера Индийской компании маркиза де Шамери. Справившись в книге, он прибавил:
   — Вместе с ним записывал свой паспорт и лейтенант Жаксон, близкий приятель маркиза.
   — Вы не знаете, где теперь живет этот лейтенант?
   — Недавно он приехал с Новой Земли и остановился в Бельграв-сквере, в гостинице «Женева».
   Мы тотчас же отправились по указанному адресу. Лейтенант Жаксон был дома.
   — Шамери служил со мной, — объяснил он нам. — Он был мой лучший друг. Я сам проводил его на корабль, на котором он уехал во Францию.
   — На каком корабле он уехал?
   — На бриге «Чайка».
   Когда мы вышли от лейтенанта Жаксона, граф де Кергац сказал мне:
   — Теперь мы можем смело заключить, что документы маркиза де Шамери похищены или на бриге «Чайка», или после крушения этого корабля. В первом случае Рокамболь должен был находиться на корабле вместе с маркизом, во втором же случае он находился на берегу Франции и нашел там выброшенный на берег труп погибшего де Шамери.
   Затем мы отправились в полицейское управление, где узнали, что накануне отплытия корабля «Чайка» в управление явился молодой человек под именем сэра Артура и просил о выдаче ему паспорта.
   Мы возвратились в Гавр, где узнали мельчайшие подробности крушения «Чайки».
   — Жители Этретата уверяют, — прибавил один береговой лоцман, — что на другой день после крушения к берегу приплыл молодой человек, походивший на матроса.
   Из Гавра мы поехали в Этретат. Между прочими рыбаками в Этретате находилось семейство, известное своей храбростью. Отец этого семейства по имени Ватинель сказал нам следующее:
   — О! Мы поймали в сети более двадцати утонувших пассажиров «Чайки».
   — Неужели никто не спасся?
   — Кроме одного молодого человека, который потом отправился в Гавр. Кажется, он провел ночь на скалистом островке, лежащем отсюда в трех милях. Ах, да! Спасся еще один молодой человек.
   — Кто же такой? — спросила я, невольно вздрогнув.
   — А вот видите ли: спустя три дня после крушения «Чайки» я и сын мой Тони возвращались из Гавра в нашей лодке. В открытом море мы встретили трехмачтовый корабль под шведским флагом. Тони взобрался на палубу корабля, чтобы предложить купить у нас рыбу, которой мы наловили в этот день весьма много. Капитан корабля, который очень хорошо говорил по-французски, разговорился с Тони о крушении «Чайки». Потом он повел его в каюту и показал ему молодого человека лет двадцати восьми, который лежал с закрытыми глазами, но, казалось, не спал. Подле молодого человека стоял корабельный хирург.
   — Как его здоровье? — спросил капитан.
   — Надеюсь спасти его, — отвечал доктор, — но опасаюсь, чтоб он не сделался идиотом.
   После этого капитан рассказал нам, что этот молодой человек был найден в бесчувственном состоянии в яме на скалистом островке, куда трое матросов отправились в лодке за раковинами.