Политика умиротворения по-советски

   До начала Второй мировой войны Сталин нередко критиковал англо-французскую политику умиротворения, мотивируя это тем, что уступки Гитлеру лишь разжигают его аппетит в плане территориальных приобретений. За три месяца до 22 июня 1941 г. он решил оставить в стороне эти соображения и постараться отвратить Гитлера от начала войны несколькими щедрыми жестами дружбы, рассчитанными на то, чтобы продемонстрировать мирные намерения в отношении Германии.
   Первым из этих жестов стало подписание 13 апреля пакта о нейтралитете с Японией. Так как Япония была одним из партнеров Германии по тройственному пакту, подписание советско-японского договора должно было ясно показать Гитлеру, что Сталин все еще заинтересован в переговорах и заключении сделок с Германией и ее союзниками. Более того, в советской прессе пакт о нейтралитете был представлен как логическое следствие сделанных Советскому Союзу до этого предложений присоединиться к пакту трех держав11. Конечно, договор с Японией также должен был защитить дальневосточный фланг СССР в случае войны с Германией. Однако Сталин не так уж верил в то, что Япония в таких обстоятельствах будет сохранять нейтралитет. Политический символизм пакта имел даже большее значение, чем его стратегическая важность. Сталин сам четко дал понять это Берлину, публично продемонстрировав свое расположение к Германии 13 апреля, когда провожал на поезд уезжавшего из Москвы министра иностранных дел Японии Мацуоку. Попрощавшись с Мацуокой на вокзале, Сталин отыскал Шуленбурга, демонстративно обнял его и сказал: «Мы должны остаться друзьями, и Вы должны теперь все для этого сделать!» Затем он повернулся к немецкому военному атташе Кребсу и сказал ему: «Мы останемся друзьями с Вами в любом случае»12.
   7 мая в советской прессе было объявлено, что Сталин назначен председателем Совета народных комиссаров, то есть стал главой правительства, одновременно сохранив за собой пост генерального секретаря советской коммунистической партии. Молотов продолжал выполнять две функции одновременно: с 1930 г. он занимал пост премьер-министра Советского Союза, а в мае 1939 г. был назначен народным комиссаром иностранных дел и стал заместителем Сталина. Согласно соответствующему решению Политбюро от 4 мая, причиной назначения Сталина была необходимость достичь лучшей согласованности действий партии и государственных органов в непростой международной обстановке, которая требовала значительной мобилизации оборонительной способности страны13.
   Москва длительное время культивировала образ Сталина как миротворца и посредника, и, конечно, Шуленбург телеграфировал в Берлин, что он «уверен, что Сталин использует свою новую должность для того, чтобы лично принимать участие в поддержании и развитии добрых отношений между Советами и Германией»14. За назначением Сталина главой правительства последовал еще ряд шагов в направлении умиротворения. 8 мая советское новостное агентство ТАСС опровергло слухи о том, что к советской границе стягиваются войска. На следующий день Советы отказались от дипломатического признания эмигрантских правительств оккупированных Германией Бельгии, Норвегии и Югославии. 12 мая Советский Союз признал антибританский режим в Ираке. 24 мая Шуленбург сообщил в Берлин, что политика Сталина «направлена прежде всего на то, чтобы избежать конфликта с Германией», и это доказывает «позиция, занятая советским правительством в последние недели, тон советской прессы… и выполнение заключенных с Германией экономических договоров»15. В начале июня Германия захватила Крит, после чего СССР быстро отказался от признания суверенитета Греции. Апогеем кампании Сталина по умиротворению стало обнародованное 13 июня 1941 г. сообщение ТАСС, в котором опровергались слухи о конфликте и надвигающейся войне между Советским Союзом и Германией. СССР, сообщало ТАСС, как и Германия, соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, и все сообщения об обратном – ложь и провокация. В сообщении отрицалась информация о новых притязаниях Германии на территории СССР, однако не исключалась возможность переговоров в случае, если подобные притязания возникнут16. В остававшиеся до начала войны мирные дни советское правительство сделало еще ряд намеков Германии на то, что оно открыто для переговоров.

Ложные знаки

   Возможно ли, что Сталин, известный циник и реалист, всерьез верил, что такие шаги заставят Гитлера изменить свои планы? То, о чем Сталин думал и на что рассчитывал в дни и недели перед нападением Германии на Советский Союз, остается тайной, но, похоже, он и в самом деле верил, что Гитлер не собирался начинать войну летом 1941 г. и что дипломатические меры помогут сохранить мир – по крайней мере, на ближайшее время.
   Прежде всего, заключение советско-японского пакта о нейтралитете могло, по мнению Сталина, быть истолковано двояко. Москва и Токио уже полтора года вели переговоры о подписании советско-японского эквивалента советско-германского пакта о ненападении – договора, который бы позволил разрешить споры о границах, праве рыболовства и уступках Японии по вопросу нефтяных месторождений на Северном Сахалине. Окончательный раунд переговоров состоялся в рамках поездки Мацуоки по странам Европы в марте-апреле 1941 г. Мацуока приехал в Москву в марте, а потом еще раз в апреле, сразу после поездки в Берлин и беседы с Гитлером. Мацуока не знал, что Гитлер собирается начать войну против России, и в разговоре со Сталиным 12 апреля ни слова не сказал о том, что в советско-германских отношениях намечается разлад17. По-видимому, Сталин рассудил, что если бы Гитлер планировал начать войну, он бы наверняка постарался отговорить своего японского союзника от заключения договора с Советским Союзом. Готовность Японии подписать пакт о нейтралитете для него была хорошим знаком не только со стороны Токио, но и со стороны Берлина. Напряженность ситуации после событий в Югославии Сталин воспринял как возможность показать Гитлеру, что у него мирные намерения: он отказался от давних претензий Советского Союза на Северный Сахалин и согласился подписать пакт о нейтралитете.
   Далее, свою роль сыграл Шуленбург, убежденный сторонник раппальской политики, искренне веривший в необходимость ориентировать внешнюю политику Германии на восток и на альянс с Россией. В докладах, которые он подавал в Берлин, советско-германские отношения нередко были представлены в более положительном свете. В середине апреля 1941 г. он вернулся в Германию для совещания с Гитлером. Встретившись с Шуленбургом 28 апреля, фюрер посетовал на то, как повело себя советское руководство во время кризиса в Югославии. Шуленбург попытался защитить действия Советского Союза и убедить Гитлера, «что Сталин готов пойти на еще большие уступки»18. Однако встреча закончилась на неопределенной ноте, и Шуленбург в начале мая вернулся в Москву с дурным предчувствием по поводу советско-германских отношений. В ходе неоднократных встреч с Деканозовым, советским послом в Германии, который в это время приехал в отпуск из Берлина, Шуленбург попытался подтолкнуть советскую сторону выступить с дипломатической инициативой по ослаблению напряженности в советско-германских отношениях. На первой же встрече, 5 мая, Шуленбург достаточно подробно рассказал Деканозову о его разговоре с Гитлером и особо подчеркнул, как фюрер был обеспокоен эпизодом с заключением советско-югославского договора. Впрочем, еще большую обеспокоенность Шуленбург выразил по поводу слухов о том, что между Россией и Германией скоро начнется война: он сказал, что нужно сделать что-нибудь, чтобы опровергнуть эти слухи. Деканозов спросил, что можно сделать, но Шуленбург лишь повторял, что им обоим нужно об этом подумать и встретиться для дальнейшего обсуждения. Во время второй встречи, 9 мая, Шуленбург предложил, чтобы Сталин направил письмо Гитлеру и руководителям других стран «Оси» Рим – Берлин – Токио с заявлением о мирных намерениях Советского Союза. Со своей стороны, Деканозов предложил написать совместное коммюнике СССР и Германии. Шуленбург согласился, сказав, что это тоже было бы хорошей идеей, но предпринимать что-то нужно как можно быстрее. Во время третьей и последней встречи 12 мая Деканозов сообщил, что Сталин согласен подписать совместное коммюнике и в личной переписке обсудить с Гитлером слухи о войне, но тексты этих сообщений Шуленбург должен обговорить с Молотовым. И в этот момент Шуленбург отказался от собственной инициативы, заявив, что у него нет полномочий вести такие переговоры19. В тот же вечер Деканозов встретился со Сталиным и провел у него около часа – вероятно, он докладывал о разговоре с Шуленбургом20.
   Инициатива Шуленбурга исходила лично от него, но он был послом Германии и только что вернулся в Москву из Берлина, где встречался с Гитлером. Вполне понятно, что Сталин воспринял его общение с Деканозовым как неофициальную попытку прозондировать почву. Такое понимание соответствовало все более явственному представлению Москвы о том, что в правящих кругах Германии произошло разделение на сторонников войны с Советским Союзом и на тех, кто выступал за дальнейшее сотрудничество с ним. В этом свете действия Шуленбурга можно было интерпретировать как проявление деятельности сторонников мира в Берлине. «Теория раскола», как назвал ее Габриэль Городецкий, в той или иной форме циркулировала в Москве с тех пор, когда Гитлер пришел к власти. Эта теория отражала реальное существование в Германии большого числа сторонников раппальских отношений, но в основе ее лежала марксистская догма о разделении немецкого капитализма на экономические группировки, выступающие за территориальную экспансию на восток, и группировки, предпочитающие торговые отношения с Советским Союзом. Уверенность Москвы в том, что Берлин разделился на «голубей» и «ястребов», подкреплялась многими донесениями советской разведки – в том числе донесением двойного агента гестапо, внедрившегося в одну из советских шпионских организаций в Германии21.
   Еще одним событием, которое, казалось, подтверждало теорию раскола, стал неожиданный перелет заместителя Гитлера, Рудольфа Гесса, в Великобританию 10 мая 1941 г. Гесс прилетел в Великобританию с целью договориться о заключении мирного договора между Великобританией и Германией. В Москве одной из трактовок этого события была следующая: Гесс намерен заключить мирный договор, который подготовил бы почву для объединения Англии и Германии против большевистской России. Была и более оптимистическая версия: измена Гесса была еще одним доказательством раскола между теми, кто хотел войны с Россией, и теми, кто считал главным врагом Германии Великобританию. Измена Гесса определила отношение Сталина ко многочисленным донесениям разведки, в которых говорилось о готовящемся наступлении немцев. Были ли эти донесения точными или это были лишь слухи, распространяемые теми, кто хотел ускорить начало советско-германской войны? Подозрения Сталина были не совсем беспочвенными. Великобритания действительно использовала измену Гесса, чтобы посеять раздор в советско-германских отношениях, распространив слухи о том, что он прибыл с официальной миссией – для заключения англо-германского альянса против России22. Ужасный парадокс заключался в том, что когда британское правительство убедилось в том, что Германия действительно собирается напасть на Россию, и попыталось предупредить Сталина об опасности, ему не поверили. Во время встреч с Майским 2, 10, 13 и 16 июня представители Великобритании предоставили ему информацию с точной ссылкой на источник о передвижениях немецких войск у советской границы23. Майский, как и положено, передал эту информацию в Москву, но известие не произвело никакого эффекта.
   В этой ситуации неопределенности Сталин мог судить об истинных намерениях Гитлера, лишь опираясь на собственные умозаключения: для Германии не было смысла выступать против России, не закончив войну с Великобританией. Зачем вести войну на два фронта, если Советский Союз явно не представляет Германии никакой угрозы? В мае 1941 г.
   Сталин сказал в обращении к кадетам-выпускникам академий Красной Армии, что Германия победила Францию в 1870 г. потому, что она сражалась только на одном фронте, и проиграла в Первой мировой войне, потому что была вынуждена воевать на два фронта. Эти рассуждения подкреплялись и некоторыми из представленных Сталину донесений разведки. Например, 20 марта 1941 г. генерал Филипп Голиков, глава советской военной разведки, представил краткую сводку донесений о вероятном времени начала военных действий Германии против СССР. Голиков делал вывод, что наиболее вероятным является «момент после победы над Англией или после заключения с ней почетного для Германии мира. Слухи и документы, говорящие о неизбежности весною этого года войны против СССР необходимо расценивать как дезинформацию, исходящую от английской и даже, быть может, германской разведки»24. Впрочем, в последующих донесениях Голикова Сталину информация о концентрации немецких (и румынских) вооруженных сил у советской границы была представлена более сбалансированно25. Так, 5 мая Голиков доложил, что число немецких дивизий, сконцентрированных у границы Советского Союза, за последние два месяца увеличилось с 70 до 107, в том числе количество танковых дивизий увеличилось от 6 до 12. Далее Голиков отмечал, что численность румынских и венгерских войск в общей сложности составляла около 130 дивизий и что после окончания войны с Югославией к советской границе, вероятно, будет стянуто еще больше германских вооруженных сил26.
   Еще одним источником постоянных предупреждений о приготовлениях Германии к войне с СССР были два шпиона высокого ранга. «Старшина» работал в штаб-квартире люфтваффе, а «Корсиканец» – в министерстве экономики Германии. В общей сложности они предоставили в Москву несколько десятков рапортов с доказательствами того, что Германия готовится к нападению27. По поводу рапорта от 17 июня 1941 г., основанного на информации, предоставленной этими двумя агентами, Сталин написал главе советской разведки В.Н. Меркулову: «Может, послать ваш “источник” из штаба германской авиации к е…й матери. Это не источник, а дезинформатор»28. В то же время, Сталин никак не прокомментировал информацию от «Корсиканца», которая не менее недвусмысленно свидетельствовала о готовящемся вторжении Германии. Как утверждает Габриэль Городецкий, столь гневная реакция Сталина свидетельствовала о том, что он был взволнован донесениями о готовящемся нападении Германии и опасался, что все это может оказаться правдой29.
   Предупреждения поступали и с Дальнего Востока. В Токио работал в качестве сотрудника немецкой газеты секретный советский шпион Рихард Зорге. Его основными источниками информации были посол и военный атташе Германии в Токио. Донесения Зорге основывались на высказываниях этих двух источников и не были стопроцентно точными. В первых донесениях говорилось, что Германия нападет на СССР только после того, как покончит с Великобританией. В качестве ближайшей даты вторжения немцев Зорге называл май 1941 г.
   17 июня 1941 г. Зорге еще писал, что военный атташе не уверен в том, будет война или нет, но уже 20 июня сообщил, что теперь посол считает войну неизбежной30.
   Более точная информация поступала от Деканозова из Берлина, однако его сообщения тоже не были лишены неопределенности. 4 июня он сообщил, что повсюду говорят о том, что советско-германская война неизбежна, но в то же время ходят слухи о том, что предстоит сближение двух стран на основании уступок Советского Союза Германии, заключение нового соглашения о разделе сфер влияния и обещание со стороны Москвы не вмешиваться в европейскую политику31. 15 июня Деканозов телеграфировал в Москву, что, по мнению датских и шведских военных атташе, концентрация немецких войск вдоль советской границы уже была не демонстрацией военной мощи, а «непосредственным приготовлением к войне с Советским Союзом»32. Впрочем, он не уточнял, разделяет ли он сам это мнение.
   Еще большую неопределенность вносила начатая Германией масштабная кампания по дезинформации, целью которой было объяснить сосредоточение немецких войск вдоль советской границы. Сначала немцы заявили, что военные приготовления ведутся в целях обороны. Затем они распространили информацию о том, что развертывание военных сил – уловка, направленная на то, чтобы усыпить бдительность Великобритании. Также был распущен слух о том, что немецкие дивизии должны не атаковать Советский Союз, а запугать его, вынудив таким образом пойти на экономические и территориальные уступки. Одним из наиболее распространенных был слух о том, что даже если Гитлер нападет, он сначала представит Сталину ультиматум. Эта версия была придумана специально для того, чтобы отвлечь внимание от уже готовящегося внезапного нападения33.
   Постфактум достаточно просто понять, какие из этих сообщений были правдивыми, а какие ложными, и увидеть, что многие источники Сталина не давали определенной информации. Однако в то время многое вызывало сомнения – особенно конкретное время нападения Германии. Сталин рассчитывал на то, что Гитлер пока не собирается атаковать и что свидетельства об обратном можно объяснить теорией раскола или интригами британской разведки. В то же время, Сталин не мог позволить себе и полностью игнорировать возможность начала войны в кратчайшие сроки. Сталин никогда не был безрассудным: он мог не принимать в расчет сведения иностранных разведслужб, считая их ложными донесениями не слишком умных шпионов или провокаторов, но информация советской разведки о концентрации немецких войск у границы СССР была слишком весомой, чтобы ее игнорировать. Как позже писал о Сталине фельдмаршал Алан Брук, во время войны занимавший должность начальника Имперского генштаба: «Сталин – реалист… имеют значение только факты… планы, гипотезы, будущие возможности ничего для него не значат, но он всегда готов принять факты, даже неприятные»34.
   Хотя Сталин надеялся и, вероятно, даже верил, что Гитлер не нападет на СССР, факты явно свидетельствовали о том, что немецкий диктатор вполне может строить планы на нападение в скором времени. Сталин отреагировал на эту возможность тем, что продолжил и даже ускорил приготовления к войне; в том числе, отдал приказ о резком наращивании сил у границ СССР:
   – В мае – июне было мобилизовано 800 000 служащих запаса.
   – В середине мая 28 дивизий были направлены в западные военные округа СССР.
   – 27 мая в этих округах было приказано построить полевые командные пункты.
   – В июне в укрепленные районы приграничных округов было направлено 38 500 человек личного состава.
   – 12–15 июня этим округам было приказано передислоцировать войска к границе.
   – 19 июня штаб-квартиры округов были перемещены на новые командные пункты.
   Также округа получили приказ закамуфлировать цели и рассредоточить авиацию35.
   К июню 1941 г. Красная Армия насчитывала более 300 дивизий, около 5,5 млн человек личного состава, из которых 2,7 миллиона были размещены в западных приграничных округах36. Ночью с 21 на 22 июня эти огромные войска были приведены в состояние боевой готовности и предупреждены о том, что следует ожидать неожиданного нападения немцев37.
   Остается лишь один вопрос: почему Сталин не приказал объявить всеобщую мобилизацию советских вооруженных сил до нападения, хотя бы для предосторожности? Частично это объясняется тем, что Сталин не хотел спровоцировать Гитлера на преждевременное нападение. Фраза «мобилизация – это война» была одной из догм советской стратегической доктрины. Основой для этого убеждения был опыт России во время кризиса, приведшего к началу Первой мировой войны. Считалось, что именно решение царя Николая II начать мобилизацию русской армии в качестве меры предосторожности в июле 1914 г. спровоцировало ответную мобилизацию войск в Германии и, как следствие, перерастание «июльского кризиса» в общеевропейскую войну. Сталин был твердо намерен не повторять эту ошибку. Кроме того, он не думал, что многое будет зависеть от того, решится ли Гитлер на неожиданное нападение. Согласно советской военной доктрине, за началом военных действий с Германией должен был последовать период длиной в 2–4 недели, в течение которого обе стороны смогут мобилизовать и сгруппировать свои основные силы для боя. Тем временем, у границы будут проходить тактические бои с ограниченным проникновением на территорию мобильных сил, имеющих целью разведать слабые места противника и подготовить почву для масштабных фланговых маневров. В любом случае, предполагалось, что решающие битвы состоятся только через несколько недель после начала войны. В этом случае, опять же, образцом служила Первая мировая война, но сталинские генералы не были глупцами, они не собирались, как говорится, проходить войну заново. Они видели, что тактика молниеносной войны принесла немцам победу над Польшей и Францией, и осознавали эффективность атаки с большим количеством бронетехники и массированного окружения, которое применяли высокоманевренные силы вермахта. Но они не думали, что Красная Армия разделит судьбу французских и польских войск. Он видели военную слабость Польши и нерасположенность к военным действиям французов с их «ментальностью Мажино». Они были уверены в том, что советская оборона выдержит и позволит задержать неприятеля на то время, пока Красная Армия мобилизует свои основные силы. Как пишет Эван Модсли, «Сталин и советское верховное командование считали, что они по отношению к Гитлеру занимают сильную, а не слабую позицию»38.
   Если рассматривать отношение Сталина к предстоящей войне в этом контексте, становится ясно, что он не боялся неожиданного нападения Гитлера. Сталин считал, что в худшем случае советская армия потерпит поражение в нескольких тактических боях на границе. С такой точки зрения его ставка на сохранение мира представляется гораздо более логичной. В этом случае начало войны могло быть отсрочено до 1942 г., а к тому времени советская оборона стала бы значительно сильнее и страна была бы полностью готова к войне. Итак, как ни парадоксально, неожиданное нападение Германии 22 июня 1941 г. не было неожиданностью ни для кого, даже для Сталина. Неприятно неожиданным был характер этого нападения: это было стратегическое наступление, в котором силы вермахта с первого же дня вели жестокие бои, наголову разбивая оборону Красной Армии и прорываясь вглубь территории России мощными колоннами бронетехники, окружавшими дезорганизованные и обездвиженные советские войска.
   То, что Сталин и его командование не могли себе представить неожиданное стратегическое наступление, было лишь отчасти последствием плохо продуманной военной доктрины. Дело было также в расстановке акцентов. Накануне войны советское высшее командование заботило не то, как Красная Армия сможет отразить нападение Германии, а то, когда и где она сама начнет свое наступление. Оно планировало вести не оборонительную войну против Германии, а наступательную.

СССР планирует наступательную войну

   Говоря, что Советский Союз собирался вести наступательную войну против Германии, мы не поддерживаем теорию о том, что Сталин готовил предупредительную войну против Гитлера и намеревался первым нанести удар39. Политические и дипломатические маневры Сталина говорят о том, что летом 1941 г. он был готов на все ради мира. Если бы Сталину удалось отсрочить начало войны до 1942 г., возможно, он решил бы перехватить инициативу и ударить первым, но изначально он намеревался откладывать войну как можно дольше. Он был уверен в военном мастерстве Красной Армии, но опасался возможных последствий участия Советского Союза в масштабной войне, опасного тем, что капиталистические противники СССР могли объединиться против общего коммунистического врага. В то же время ставка Сталина на поддержание мирных отношений с Гитлером летом 1941 г. подразумевала наличие достаточной оборонительной мощи на тот случай, если его расчеты окажутся неправильными. Что же касается его генералов, для них основной задачей было не обеспечение обороны, а осуществление собственных планов наступлений и контрнаступлений. Проще говоря, дипломатическая стратегия Сталина не совпадала с военной стратегией высшего командного состава. Вероятно, это опасное несоответствие политической стратегии доктрине и планам боевых действий стало главной причиной той катастрофы, которая произошла с Красной Армией 22 июня 1941 г.
   Причиной этого несоответствия была ориентированная на наступление доктрина Красной Армии, разработанная еще в 1920-е гг. Советское верховное командование планировало вести следующую войну на вражеской территории, осуществляя одну за другой атаки и контратаки и перенося бой на местность, занятую противником. Эта ориентированность на наступательные действия стала еще более выраженной в связи с произошедшим в период между двумя мировыми войнами развитием военных технологий. Значительное увеличение мощности, маневренности и надежности танков, самолетов и артиллерии облегчало проведение атак с неожиданной передислокацией и быстрых ударов с фланга, позволяющих прорвать даже наиболее тщательно спланированную оборону. Доктрина Красной Армии предполагала, что оборона уступает по важности наступательному бою и является лишь одним из этапов подготовки к наступлению. Такую расстановку приоритетов еще больше укрепило наблюдение за тем, как легко Германия одержала победу в Польше и Франции, а также собственный опыт советских войск в прорыве крепкой обороны линии Маннергейма в Финляндии в 1940 г.