— Дыхание Чейна-Стока, — сказал Мастерсон. — Оно появляется перед самой смертью.
   — Они должны были с этим что-то сделать. Меня это безумно расстраивало. Эта сиделка, что все время находилась рядом, должна была что-то предпринять. Ну хоть что-то. Думаю, она выполняла свои обязанности, но на меня ей было наплевать. В конце концов, живым тоже необходимо хоть какое-то внимание. Чем она еще могла помочь Мартину?
   — Это была сестра Пирс. Та, что умерла.
   — Да, я помню, вы говорили мне. Значит, она тоже умерла. Я только и слышу, что о смерти. Она словно преследует меня. Как вы назвали такое дыхание?
   — Чейна-Стока. Оно является признаком того, что человек вот-вот умрет.
   — Им следовало что-то предпринять. И она тоже так дышала перед смертью?
   — Нет, она кричала. Ей влили в пищевод дезинфицирующий раствор, который выжег ей все внутренности.
   — Не желаю ничего об этом слышать! Не хочу больше этого слушать! Поговорите со мной о танцах. Ведь вы придете в следующую субботу, да?
   И она завела ту же пластинку. Ему это надоело; он почувствовал усталость и, наконец, даже страх. Ощущение триумфа от того, что он добился желаемого, угасло; теперь остались лишь раздражение и неприязнь. Слушая ее болтовню, ои прокручивал в своем воображении сцеиу жестокого убийства. Несложно представить, как случаются подобные вещи. Подходящая кочерга. И это глупое лицо превращается в кровавое месиво. Удар за ударом. И еще. Дробятся кости. Потом хлещет кровь. Настоящий оргазм ненависти. Представляя себе все это, сержант обнаружил, что начал тяжело дышать. Ласково взяв женщину за руку, он сказал:
   — Да. Я снова приду. Да. Да.
   Сейчас рука была сухой и горячей. Наверное, ее лихорадило. Накрашенные ногти были неаккуратно подстрижены. На тыльной стороне руки вздулись синеватые вены. Мастерсон осторожно провел пальцем по бурому старческому пятну на коже.
   Вскоре после двенадцати речь миссис Деттинджер стала неразборчивой, голова упала на грудь, и Мастерсон увидел, что она заснула. Подождав немного, он высвободил руку и на цыпочках вышел из комнаты. На переодевание ушло всего пара минут. Затем он, так же на цыпочках, прошел в ванную комнату и вымыл лицо и руки, касавшиеся ее. Потом еще и еще раз. Наконец, тихо, словно боясь разбудить ее, он закрыл за собой дверь, покинул квартиру и вышел в ночь.

5

   Пятнадцать минут спустя машина Мастерсона проследовала мимо квартиры, в которой мисс Бил и мисс Бэрроуз, одетые обе в уютные домашние халаты, попивали какао перед догорающим камином. Рокот его машины прозвучал для них как одно короткое крещендо в редком гуле ночного движения, нарушив их беседу вялыми размышлениями о том, кому это не спится в столь поздний час.
   Определенно, для них было довольно необычным не спать в такое время ночи, по завтра — воскресенье, и они могли позволить себе поболтать подольше, успокаивая себя мыслью, что утром можно будет подольше поспать.
   Они обсуждали вчерашний визит к ним старшего инспектора Делглиша. Все прошло как нельзя лучше, решили обе. Кажется, ему очень понравился их чай. Он сидел вот здесь, глубоко утонув в их самом удобном кресле, и все трое беседовали, как если бы он был давно знакомым и безобидным местным викарием, заглянувшим к ним на огонек.
   Старший инспектор обратился к мисс Бил:
   — Мне бы хотелось взглянуть на смерть сестры Пирс вашими глазами. Расскажите мне все об этом. Расскажите все, что вы видели и слышали с того момента, как проехали через ворота больницы.
   И мисс Бил, испытывая некоторую застенчивость и одновременно удовольствие от того, что на целых полчаса стала главным объектом внимания, рассказала обо всем, что знала, то и дело ободряемая Делглишем за то, что оказалась такой внимательной и теперь могла описывать все так подробно и ясно. Да, он умел слушать, решили они. Разумеется, это часть его работы. К тому же оп умен и обладает способностью заставить людей разговориться. Даже Энджела, которая большую часть времени просидела в напряженном молчании, не смогла бы объяснить, что потянуло ее за язык рассказать о своей неожиданной встрече с сестрой Рольф в библиотеке Вестминстера. Его глаза прямо-таки зажглись интересом, но, когда она назвала дату, тут же разочарованно потухли. И подруги пришли к заключению, что они не могли ошибиться. Он действительно был разочарован. Сестру Рольф видели в библиотеке не в тот день.
   6
   Уже в двенадцатом часу ночи Делглиш запер па ключ ящик своего письменного стола, закрыл дверь кабинета и покинул Найтингейл-Хаус через боковой выход, чтобы пешком вернуться в «Фалкоперс армс». На повороте дорожки, там, где она сужалась, перед тем как скрыться среди черных теней леса, он оглянулся на нескладную громаду здания, огромного и зловещего, с четырьмя чернеющими на фоне ночного неба башенками. Дом уже почти полностью погрузился во тьму, светилось лишь одно окно, и Делглишу потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, чье оно. Итак, Мэри Тейлор у себя в спальне, по еще не легла. Свечение было очень слабым, наверное, от прикроватной лампы; пока он смотрел па пего, оно погасло.
   Он направился в сторону Винчестерских ворот. Деревья здесь подступали вплотную к дорожке. Их черные ветви смыкались над головой, загораживая свет ближайших фонарей. На протяжении примерно пятидесяти ярдов ему пришлось шагать в кромешной темноте, быстро и бесшумно ступая по ковру из опавших листьев. Он находился в такой стадии физической усталости, когда тело и мозг кажутся существующими отдельно друг от друга: тело, привязанное к реальности, как-то полубессознательно существует в знакомом физическом мире, пока освобожденный разум витает на каких-то неведомых орбитах, где вымысел и факты выглядят одинаково двусмысленными. Делглиш сам удивлялся, до какой степени он устал. Работа была не более напряженной, чем любая другая. Он привык работать помногу, а когда занимался расследованием, то шестнадцатичасовой рабочий день становился для него нормой. И эта крайняя усталость не могла быть следствием расстройства планов или же неудачи. Завтра утром наступит переломный момент в расследовании. Немного позже должен вернуться Мастерсон с очередной частью головоломки, и вся картина в целом будет завершена. Самое позднее через два дня он покинет Найтингейл-Хаус. Осталось провести всего каких-то пару дней в этой белой с золотом комнате в юго-западной башне.
   Двигаясь словно робот, Делглиш услышал неожиданно возникший за его спиной приглушенный звук чьих-то шагов. Инстинктивно он обернулся, чтобы встретить противника лицом к лицу, и тут какой-то блестящий предмет обрушился на него, скользнув по виску к плечу. Боли не было, только треск, словно раскололся па мелкие части его череп; моментально онемела левая рука, а через мгновение, показавшееся ему вечностью, хлынула из раны кровь — теплая, почти успокаивавшая. Издав хриплый звук, Делглиш упал ничком. Однако не потерял сознания. Ослепленный кровью, он старался преодолеть головокружение, принялся ощупывать руками землю, чтобы попытаться встать и сразиться с врагом. Но его ноги беспомощно скребли влажную землю, а руки совсем обессилели. Глаза ничего не видели из-за заливавшей их крови. Нос и рот заполнил удушающий запах сырого перегноя, приторный и резкий, как запах хлороформа. Так он и лежал, беспомощно распластавшись на земле, испытывая боль от малейшего движения и в бессильной ярости ожидая последнего, решающего удара.
   Однако его не последовало. И, даже не пытаясь сопротивляться, он потерял сознание. Через несколько секунд легкое потряхивание за плечо вернуло его к реальности. Кто-то склонился над ним. Он услышал женский голос:
   — Это я. Чё случилось? Кто-то вас стукнул?
   Это была Морэг Смит. Делглиш силился ответить ей, желая предупредить об опасности, сказать, чтобы поскорее уходила. Даже двоим им не справиться с хладнокровным убийцей. Но он не смог выдавить из себя ни слова. Вдруг он услышал, как где-то совсем рядом стонет человек, и с горькой иронией догадался, что этот человек он сам. Он почувствовал, как женские руки ощупывают его голову. Потом она вскрикнула, как испуганный ребенок:
   — Ой! Да вы весь в крови!
   И снова Делглиш попытался что-то сказать. Морэг наклонилась к нему еще ближе. Он различал темные пряди ее волос и белое лицо. Он сделал попытку подняться, и на этот раз ему удалось встать на колени.
   — Вы видели его?
   — Почти нет… он заслышал, как я иду. Бросился прямиком к Найтиигейл-Хаус. Господи помилуй! С вас кровит, как с порося! Хватайтесь за меня.
   — Бросьте меня и бегите за помощью. Он может вернуться.
   — Нет. Нам лучше держаться друг дружки. Я забоюсь одна. Привидения — это одно, а лютые убийцы — другое. Пойдемте, я вас поддержу.
   Делглиш чувствовал выступающую кость ее худенького плеча, однако хрупкое на вид тело девушки оказалось на редкость жилистым и выдерживало его вес. С трудом поднявшись на ноги, он спросил:
   — Мужчина или женщина?
   — Не разглядела. Мог быть кто хотите. Не берите сейчас это в голову. Как, дойдете до Найтингейл-Хаус? Туда всего ближе.
   Оказавшись на ногах, Делглиш почувствовал себя гораздо лучше. Он почти не видел дорожку, однако, опираясь на плечо девушки, сделал несколько шагов.
   — Надеюсь, что да. Ближе всего черный ход. Не дальше чем в пятидесяти ярдах отсюда. Позвоните в квартиру Матроны. Я знаю, что она дома.
   И они вдвоем медленно побрели по дорожке, затаптывая, к досаде Делглиша, все следы, которые, как он надеялся, можно было бы изучить утром. Хотя какие там следы на прелых листьях. Интересно, куда делось орудие нападения. Однако чего тут гадать. До рассвета все равно ничего не предпримешь. Делглиш почувствовал теплую волну благодарности и любви к этой маленькой, выносливой девушке, чья худая, невесомая, словно у ребенка, рука обнимала его за талию. Забавная, должно быть, из нас вышла парочка, подумал он.
   — Думаю, вы спасли мне жизнь, Морэг, — сказал он. — Он убежал только потому, что услышал вас.
   Он или она? Если бы Морэг успела вовремя, чтобы разглядеть это! Делглиш с трудом расслышал ответ девушки:
   — Не болтайте глупостей.
   По ее голосу он понял, даже не удивившись, что она плачет. Она даже не пыталась унять рыдания или хотя бы сдержать их, по это не мешало им идти. Наверное, для Морэг плакать так же естественно, как и ходить. Он не стал ее успокаивать, а лишь чуть крепче сжал ее плечо. Восприняв этот жест как безмолвную просьбу держать его лучше, она прижалась к нему плотнее и еще крепче обняла за талию, помогая идти. Такой вот тесной парочкой они и брели в тени деревьев.
   В демонстрационном зале горел яркий, слишком яркий свет. Он беспокоил Делглиша даже сквозь закрытые веки, и он водил головой из стороны в сторону, пытаясь избавиться от этого дополнительного источника боли и раздражения. Потом его голову успокоили прохладные руки. Руки Мэри Тейлор. Он слышал, как она говорила ему, что Куртпи-Бригс в больнице. Она уже послала за ним. Затем те же руки сняли галстук, расстегнули рубашку и стянули пиджак, проделав все это ловко и профессионально.
   — Что случилось?
   Это был голос Куртни-Бригса, резкий, сильный. Значит, хирург уже здесь. Что он делал в больнице? Еще одна срочная операция? Его пациенты обладают удивительной склонностью к рецидивам. А как насчет алиби на последние полчаса?
   — Кто-то устроил на меня засаду, — сказал Делглиш. — Мне необходимо проверить, кто находится в Найтингейл-Хаус.
   Крепкие руки хирурга усадили его обратно в кресло. Два серых софита мешали видеть. И снова ее голос:
   — Не сейчас. Вы едва стоите на ногах. Этим займется кто-нибудь из нас.
   — Тогда немедленно.
   — Чуть позже. Мы заперли все двери и будем в курсе, если кто-то вернется. Положитесь па нас. Успокойтесь.
   Вполне разумно. Положитесь на нас. Успокойтесь. Делглиш ухватился за подлокотники, стараясь не потерять связь с реальностью.
   — Я хочу проверить сам.
   Ослепленный собственной кровью, он не столько увидел, сколько почувствовал, как они озабоченно переглянулись. Он понимал, что ведет себя как капризный ребенок, пытающийся своим упрямством пробить ледяное спокойствие взрослых. Разозленный тщетностью своих усилий, он предпринял попытку встать с кресла. Однако пол под его ногами куда-то поплыл, затем стал надвигаться па него в виде странных, кричащих узоров. Плохо дело. Ноги не держат.
   — Глаза, — сказал Делглиш.
   — Потом, — произнес раздражающе спокойный голос хирурга. — Сначала я должен осмотреть вашу голову.
   — Но я хочу видеть!
   Слепота приводила его в ярость. Или они делают это нарочно? Он поднял руку и принялся сдирать запекшуюся кровь с век. Он слышал, как они переговариваются — тихо и па профессиональном жаргоне, который ему, пациенту, недоступен. Потом он услышал новые звуки: шипение стерилизатора, звяканье инструментов, звон закрывающейся металлической крышки. И затем резкий запах дезинфицирующей жидкости. Теперь Мэри Тейлор промывала ему глаза. Восхитительно прохладный тампон прошелся по векам, и он открыл глаза, чтобы отчетливо увидеть белоснежный халат и длинную, ниспадающую с левого плеча косу. Обращаясь непосредственно к ней, он сказал:
   — Я должен знать, кто сейчас находится в Найтингейл-Хаус. Пожалуйста, не могли бы вы это проверить?
   Не сказав ни слова и даже не взглянув на Куртни-Бригса, она выскользнула из комнаты. Как только дверь за нею закрылась, Делглиш произнес:
   — Вы не сообщили мне, что ваш брат был помолвлен с Джозефинй Фоллон.
   — Вы же меня об этом не спрашивали.
   Голос хирурга звучал совершенно спокойно; естественный голос занятого делом человека. Щелкнули ножницы, и головы Делглиша коснулся холод металла. Хирург остригал волосы вокруг раны на его голове.
   — Вы же должны были понимать, что мне это будет интересно.
   — Интересно? Еще бы не интересно. У вас странная особенность проявлять повышенный интерес к личным делам других. Однако я счел себя обязанным удовлетворить ваше любопытство лишь в том, что касалось смерти обеих девушек. Вы не можете поставить мне в вину, что я утаил что-либо относящееся к делу. А смерть Питера не имеет к нему никакого отношения — это моя личная трагедия.
   Не столько личная трагедия, сколько публичный позор, подумал Делглиш. Ведь Питер Куртни нарушил основной принцип своего брата — во всем добиваться успеха.
   — Ведь он повесился? — произнес старший инспектор.
   — Да, это так. Не слишком приятный или достойный способ расстаться с жизнью, однако бедный мальчик не обладал моими возможностями. К тому дню, как будет вынесен мой окончательный диагноз, я позабочусь о более приемлемом способе, чем веревка.
   Его эгоизм просто поразителен, подумал Делглиш. Даже смерть брата он рассматривает относительно самого себя. Словно он непоколебимо стоит в центре своей собственной вселенной, в то время как другие люди — брат, любовница, пациенты — вращаются вокруг и существуют лишь благодаря излучаемому им теплу и свету, повинуясь силе его притяжения. Но не так ли большинство людей видит самих себя? Разве Мэри Тейлор менее поглощена собой? А он сам? Может, они просто потворствуют своей эгоистичной сущности в более завуалированной форме?
   Хирург отошел к черному саквояжу с инструментами и достал зеркало на металлическом ободе, которое водрузил себе на голову. Потом вернулся к Делглишу с офтальмоскопом в руке и сел на стул напротив своего пациента. Их головы почти соприкасались. Делглиш чувствовал металл инструмента, направленного в его правый глаз.
   — Смотрите прямо, — велел Куртни-Бригс. Старший инспектор послушно уставился на точечный лучик света.
   — Вы ушли из главного корпуса около полуночи, — произнес он. — И в 12.30 разговаривали с привратником. Где вы были в этот промежуток времени?
   — Я уже говорил вам. Заднюю подъездную дорожку заблокировал упавший вяз. Поэтому мне пришлось потратить некоторое время, чтобы осмотреть место происшествия и позаботиться о том, чтобы другие не налетели на него в темноте.
   — Однако кое с кем так и случилось. Это произошло в 12.17. Никакого шарфа, предупреждающего об опасности, там не было.
   Офтальмоскоп переместился к другому глазу. Дыхание хирурга оставалось совершенно ровным и спокойным.
   — Он ошибается.
   — Но он так не считает.
   — И поэтому вы решили, что я находился у поваленного дерева позже 12.17. Может, и так.
   Поскольку меня не заботило алиби и я не смотрел каждую минуту на часы.
   — Но вы же не станете утверждать, что дорога от больницы до места заняла у вас целых семнадцать минут?
   — О, для оправдания задержки я мог бы подобрать сколько угодно причин, разве не так? Например, заявить, что, изъясняясь па вашем полицейском жаргоне, мне потребовалось справить естественную нужду, поэтому я вышел из машины и немного помедитировал среди деревьев.
   — Это так?
   — Вполне могло быть так. Однако когда я занимаюсь вашей головой, на которую, как это ни печально, придется наложить несколько швов, мне надо думать только о ней. Так что простите меня, если я сейчас сконцентрируюсь на своей работе.
   В демонстрационную неслышно вернулась Матрона. Она тут же заняла место рядом с хирургом, словно верная помощница. Ее лицо было крайне бледным. Не ожидая, пока она что-нибудь скажет, Куртни-Бригс передал ей офтальмоскоп.
   — Все, кому полагается быть в Найтингейл-Хаус, находятся в своих комнатах, — сказала Мэри Тейлор.
   Куртни-Бригс ощупывал плечо Делглиша, причиняя каждым прикосновением сильных пальцев боль.
   — Кажется, ключица цела. Сильный кровоподтек, но разрывов ткани нет. Похоже, па вас напала высокая женщина. Ведь в вас больше шести футов роста.
   — Если только это женщина. Или у нее было длинное орудие нападения, вроде клюшки для гольфа.
   — Клюшки для гольфа? Матрона, а как насчет ваших клюшек? Где вы их держите?
   — В холле, внизу, у моей лестницы, — спокойно ответила она. — Сумка обычно стоит сразу же за дверью.
   — Тогда вам лучше пойти и проверить их. Мэри Тейлор отсутствовала пару минут, и они молча ожидали ее. Вернувшись, она обратилась к Делглишу:
   — Одна из металлических клюшек пропала. Это известие, похоже, пришлось Куртии-Бригсу по вкусу. И он почти весело заявил:
   — Ну вот вам и орудие нападения! Однако нет особого смысла искать его ночью. Она наверняка валяется где-то поблизости на земле. Ваши люди найдут ее завтра и сделают все, что положено: снимут отпечатки пальцев, возьмут пробу волос и крови и тому подобное. Ну а сейчас вы просто не в том состоянии, чтобы заниматься этим. Нужно перевести вас в операционную, дать наркоз и наложить швы на вашу рану.
   — Не хочу никакого наркоза.
   — Тогда сделаем местную анестезию. Это всего несколько уколов по краям раны. Мы можем сделать это прямо здесь. Матрона…
   — Не хочу никакой анестезии. Зашивайте так.
   — Рана очень глубокая, и ее необходимо зашить, — терпеливо, словно ребенку, принялся объяснять Куртии-Бригс. — Если делать это без анестезии, то будет очень больно.
   —Говорю вам, не хочу наркоза. Не желаю никаких профилактических инъекций вроде пенициллина или противостолбнячной сыворотки. Я хочу, чтобы зашили рану, и все.
   Делглиш заметил, как они переглянулись. Он знал, что упрямится безо всяких на то причин, по ему было наплевать. Почему они не могут сделать, что их просят?
   — Если вы желаете воспользоваться услугами другого хирурга… — официальным тоном вдруг заговорил Куртни-Бригс.
   — Нет, я хочу, чтобы это сделали вы.
   На мгновение наступила тишина. Потом хирург произнес:
   — Ну хорошо. Я постараюсь сделать все как можно быстрее.
   Делглиш почувствовал, как Мэри Тейлор стала позади него. Она отвела ему голову назад, к своей груди, и удерживала в таком положении холодными, крепкими руками. Он, словно ребенок, закрыл глаза. Игла, будто металлический стержень, то раскаленный, то холодный как лед, раз за разом пронзала его череп. Боль оказалась ужасной, и переносить ее помогали лишь злость и упрямое нежелание выдавать свою слабость. Старший инспектор напряг лицо, превратив его в маску. Но, к своему стыду, ощутил, как по его щекам непроизвольно катятся слезы.
   Прежде чем все закончилось, прошла целая вечность. Затем он услышал свой собственный голос:
   — Благодарю вас. А теперь я хотел бы вернуться к себе в кабинет. Сержанту Мастерсону велено, если он не застанет меня в отеле, явиться туда. Потом он сможет доставить меня домой.
   Бинтовавшая его голову Мэри Тейлор ничего ие сказала. А Куртни-Бригс заметил:
   — Я бы предпочел отправить вас в постель. Мы можем предоставить вам комнату в крыле для медицинского персонала. А утром я первым делом отправлю вас на рентген. Потом я хотел бы осмотреть вас еще раз.
   — Все это будет завтра. А сейчас я хочу, чтобы меня оставили в покое.
   Старший инспектор встал с кресла. Мэри Тейлор, желая поддержать, взяла его за руку. Но он, должно быть, недовольно дернулся, потому что руку она убрала. Он почувствовал удивительную легкость в ногах. Было странно, как такое, почти невесомое тело способно удерживать такую тяжелую голову. Старший инспектор поднял руку и ощупал повязку; казалось, она находится где-то страшно далеко от его головы. Затем, осторожно сфокусировав взгляд, он, никем не удерживаемый, направился к двери. Вслед ему прозвучал голос Куртни-Бригса:
   — Вы, разумеется, хотели бы знать, где я находился в момент нападения на вас. Так вот, я был в своей комнате в крыле для медперсонала. Я остался на ночь, чтобы быть готовым к утренней плановой операции. К сожалению, не могу предъявить вам никакого алиби. Остается только надеяться, что вы понимаете — надумай я вас убрать с дороги, так воспользовался бы более тонким орудием, чем клюшка для гольфа.
   Делглиш ничего не сказал. Не оглядываясь, он молча вышел из демонстрационной и тихо прикрыл за собой дверь. Лестница выглядела непреодолимо крутой, и он поначалу испугался, что не сможет подняться по ней. Однако он решительно ухватился за перила и медленно, шаг за шагом, добрался до кабинета, где уселся ждать прихода Мастерсона.

Глава 8
Круг выжженной земли

1

   Было почти два часа утра, когда привратник пропустил Мастерсона через главный вход в больницу. Ветер продолжал крепчать, пока он ехал вдоль извилистой дорожки к Найтингейл-Хаус по аллее черных разросшихся деревьев. Дом был полностью погружен во тьму, кроме одного освещенного окна, где все еще работал Делглиш. Мастерсон зло посмотрел на него. Оп был раздражен и обеспокоен, когда обнаружил, что Делглиш все еще находится в Найтингейл-Хаус. Он ожидал, что ему придется представить отчет о проведенной за день работе; перспектива не казалась ему неприятной, поскольку успех окрылил его. Но сегодня был долгий день. Он надеялся, что его не ожидает один из разговоров на всю ночь, столь любимых старшим инспектором.
   Мастерсон прошел через боковую дверь, заперев ее за собой па два замка. Тишина огромного вестибюля охватила его, загадочная и зловещая. Здание, казалось, сдерживало свое дыхание. Он снова почувствовал чуждую, но теперь уже знакомую ему гамму запахов дезинфектантов и мастики для пола, негостеприимную и слегка жутковатую. Словно опасаясь побеспокоить спящий дом — полупустой на самом деле, — он не стал включать свет, но прошел через вестибюль, освещая себе дорогу электрическим фонариком. Листы на доске объявлений светились белизной, как поминальные карточки в вестибюлях некоторых иностранных соборов. Будьте милосердны и помолитесь за душу Джозефины Фоллон. Он поймал себя на том, что идет по лестнице на цыпочках, словно опасаясь разбудить мертвых.
   В офисе на втором этаже за письменным столом сидел Делглиш с открытой папкой перед ним. Мастерсон неподвижно встал в дверном проеме, скрывая свое удивление. Лицо старшего инспектора было осунувшимся и серым под огромным коконом белой бинтовой повязки. Он сидел совершенно прямо, опираясь руками на стол, тяжело положив ладони по обеим сторонам страницы. Поза была знакомой; Мастерсон отметил про себя уже не в первый раз, что у старшего инспектора великолепные руки и он знает, как их наиболее выгодно показать. Он давно решил, что Делглиш был одним из самых довольных собой людей, которых он знал. Эта глубоко укорененная самовлюбленность очень тщательно охранялась — чтобы не бросалась в глаза при обычных обстоятельствах, — но было приятно поймать его за подобным проявлением мелкого тщеславия. Делглиш оторвался от бумаг и посмотрел на него без улыбки:
   — Я ожидал, что вы вернетесь два часа назад, сержант. Чем вы занимались?
   — Добыванием информации неортодоксальными методами, сэр.
   — Вы выглядите так, словно неортодоксальные методы применялись к вам.
   Мастерсон подавил желание задать очевидный вопрос. Если старик предпочитает загадочно молчать о своем ранении, он не собирается доставлять ему удовольствие и проявлять любопытство.
   — Я танцевал почти до полуночи, сэр.
   — В вашем возрасте это должно быть не слишком утомительно. Расскажите мне о даме. Похоже, она произвела на вас впечатление. Вы провели приятный вечер?
   Мастерсон мог бы не без оснований ответить, что он провел чертовски паршивый вечер. Но он удовлетворился отчетом о том, что выяснил. Показательное танго было забыто. Инстинкт предупреждал его, что Делглиш может счесть это и незабавным, и неумным. Но в остальном он дал точный отчет о вечере. Он старался сделать свой рассказ как можно более сухим, перечисляя лишь факты, но потом осознал, что местами просто наслаждался собственной историей. Его описание миссис Деттинджер было кратким, но язвительным. К концу рассказа он уже почти не трудился скрывать свое презрение и отвращение к ней. Он чувствовал, что проделал довольно хорошую работу.